Режущая кромка

— Не смотри! — прошипел он, заслоняя ей вид часов. — Они не назад отмеряют! Они собирают! Тех, кто не успел уехать тогда! Чтобы довезти… до своего часа! Ты хочешь в тот поезд? В поезд 24 июня 1941 года? Он ушёл. И больше не придёт. А эти… — он махнул рукой в сторону теней, — они вечные пассажиры. Никогда не сойдут.

Стрелки рывком вернулись на 12:00. Гул вокзала ворвался обратно. Лида стояла, дрожа. Николай Петрович сунул ей в руку смятый билет. Настоящий. Названия городов, правда, уже не читались. Только дата — 24 июня 1941. И в каком вагоне место. «Плацкарт. Вагон 7, место 38». Билет её деда.

Эпилог

Лида уволилась. Но каждый год 24 июня она приходит на тот самый вокзал. Садится на скамейку у платформы №3 и кладёт на рельсы красную гвоздику. Поезда там больше не ходят. Говорят, рельсы там покосились — будто по ним проехал тяжёлый состав, которого нет в расписании. А Царь-часы идут точно. Только иногда, ровно в 12:04, их маятник замирает на секунду, и в тишине кажется, будто слышен далёкий гудок паровоза, чувствуется запах угля… И сирени. Лида смотрит на часы и улыбается, — она знает: где-то там её дед едет в своём июне 1941-го. Вечно молодой… Вечно спешащий навстречу рассвету, который для него никогда не наступит.

Осколок четырнадцатый. Лодка, которая помнила

Городской пруд. Посреди — островок с чахлыми ивами. У самого камышистого берега, в тени полуразрушенной кирпичной трубы — остатка какой-то старой фабрики, — жила лодка. «Аннушка», выцветшая синяя краска, дырявое днище, вёсла — трухлявые обломки. Её сто раз хотели вытащить, сжечь, утопить как следует. Бесполезно. Утром она снова тут, прибитая к одному и тому же месту, будто привязанная невидимой верёвкой. Рыбаки шептались: «Она к мёртвым плывёт. Или мёртвые в ней… домой просятся». Сергей не верил в сказки. Он был практиком: бригадир в ЖЭКе, руки в мозолях, голова в сметах на ремонт труб. Но «Аннушка» достала. Её упорное возвращение было вызовом. Нарушением порядка. «Бред сивой кобылы», — бурчал он, когда в десятый раз вытаскивал вонючую посудину тросом и трактором, отвозил на свалку у промзоны, а наутро синеватый призрак снова качался у трубы. Однажды поздним майским вечером Сергей задержался у пруда — проверял теплотрассу. И услышал плач. Тонкий, детский. Он шёл с острова. Темнело. Плач становился отчаяннее. Сергей оглянулся — ни души. Только «Аннушка» у берега, будто ждала. Старый страх, тот, ещё детский, скребнул под ложечкой. Но крик «Мама!» пересилил. Он прыгнул в лодку. Дерево скрипнуло под ним, но не пошло ко дну. Вёсел не было. Сергей оттолкнулся руками от воды — и «Аннушка» поплыла. Сама. Тихо, беззвучно рассекая маслянистую гладь, прямо к острову. Плач стих. На ветвях ивы сидел маленький мальчик. Босой, в светлой рубашке, лицо в тени.

— Ты как сюда попал? — крикнул Сергей.

Мальчик молчал. Сергей причалил.

— Идём, вывезу.

Он протянул руку. Мальчик шагнул к краю острова… и исчез. Не упал — растворился в воздухе. Сергей оцепенел. Вдруг лодка дёрнулась. Её потянуло обратно — сильно, неумолимо. Сергей схватился за ветки, лодка вырвалась. «Аннушка» понеслась к своему берегу, к трубе. А в воде, там, где только что был мальчик, всплыли пузыри. Большие, жирные. И запах — не тины. Гари. Горячего металла. И ещё — сладковатый, как палёный сахар. Дома, трясясь, Сергей полез на сайт архива старых газет. И нашёл. Июнь 1978 года. «Трагедия на городском пруду. В результате прорыва раскалённого пара из теплотрассы, проходившей под дном у острова, погиб ребёнок. Семилетний Антон Шумилов катался на лодке с дедом. Волной деда выбросило на берег, лодку с ребёнком отнесло к эпицентру… Тело найдено не было». На пожелтевшей фотографии улыбался мальчишка. Тот самый. Оказывается, «Аннушка» была его лодкой. Она не могла уплыть. Она была привязана к месту гибели. И каждый раз, когда её увозили, она возвращалась — плыла за своим мальчиком, который навсегда остался там, в кипящем мгновении между жизнью и смертью. И плакал.