Полная версия
Снимал кота, снимал качели, снимал старуху у подъезда с авоськой. Вечером отнёс плёнку в лабораторию — единственную, которая ещё работала в городе. Через два дня забрал отпечатки. Кот получился отлично. Качели — чуть смазано, но атмосферно. Старуха — как живая. И только на одном снимке, на заднем плане, там, где должен был быть забор и кусты сирени, была тень. Высокая, тонкая, без чётких очертаний. Олег подумал — брак плёнки, засветка. Убрал снимки в конверт и забыл. На следующей неделе он снимал парк. Деревья, пруд, уток, девушку на скамейке с книжкой. Проявил — и снова тень. Теперь она стояла не на заднем плане, а ближе, метрах в десяти от объекта съёмки, прижавшись к стволу старого дуба. Олег увеличил фрагмент. У тени не было лица, но было что-то вроде плеч и головы, наклонённой чуть набок, будто она разглядывала его с того берега пруда. На третьей плёнке Олег снимал свою квартиру — хотел проверить, как «Лейка» работает в помещении. Сделал кадр на кухне, кадр в коридоре, кадр в спальне. Проявил — и замер. На снимке спальни тень сидела на стуле в углу. На том самом стуле, где Олег вешал свою рубашку. Тень была чётче, плотнее, чем на первых двух плёнках. И поза у неё была человеческой — ноги скрещены, руки на коленях. Как у человека, который пришёл в гости и ждёт, пока хозяин заметит.
Олег переснял спальню на телефон. Никакой тени. Он проверил объектив — чистый, без пятен. Он проверил механизм — работает как часы. Он позвонил знакомому фотографу, тот сказал, что «Лейки» иногда дают блики из-за старой оптики, и посоветовал не париться. Олег заклеил объектив изолентой и убрал камеру в шкаф. Ночью он проснулся от щелчка. Звук был тихим, сухим, как удар костяшками по стеклу. Олег сел на кровати, включил ночник. «Лейка» лежала на столе, объектив смотрел прямо на него. Изолента была содрана и валялась рядом аккуратным колечком. Олег взял камеру, проверил счётчик кадров. Плёнка прокрутилась на один кадр. Он вытащил плёнку, убрал в тумбочку и поклялся больше не прикасаться к аппарату, но утром он забыл про клятву. Достал плёнку, отнёс в лабораторию. Когда забрал отпечатки, руки дрожали. На новом снимке была его спальня, снятая ночью при свете ночника. Олег лежал на кровати, отвернувшись к стене, а тень стояла над ним. Стояла, наклонившись, и её невидимое лицо находилось в сантиметре от его затылка.
Олег пересчитал снимки. Их было тридцать шесть — целая плёнка. Все кадры были разными. На первом тень входила в комнату. На пятом стояла у двери. На десятом сидела на стуле. На двадцатом лежала на диване. На тридцатом сидела на кровати. На тридцать пятом — склонилась над его спящим телом. На тридцать шестом — положила руку ему на горло. Ладонь у тени была. Пальцы — тоже. Пять длинных, тонких теней на его шее. Олег хотел разорвать снимки, но не смог. Не потому что жалел — потому что пальцы не слушались. Они дрожали, но не сжимались. Он стоял посреди кухни, сжимая в одной руке «Лейку», в другой — стопку фотографий, и не мог пошевелиться. А потом аппарат щёлкнул сам. Олег вздрогнул, выронил камеру. Она упала на пол, объектив треснул. Олег поднял её, заглянул в видоискатель — там была чернота. Не мутная, не тёмно-серая, а абсолютная, без единого просвета. Он нажал на спуск — затвор сработал, но механизм заклинило. Олег решил разобрать камеру — он достал отвёртку, снял верхнюю крышку, потом нижнюю. Внутри не было шестерёнок, не было пружин, не было привычного набора железок, которые делают фотографию. Внутри были спрессованные негативы. Сотни, может быть, тысячи. Они заполняли корпус плотно, как консервы в банке. Олег подцепил верхний ногтем, вытащил. На негативе был мужчина — незнакомый, в очках, с усами, он стоял на фоне книжного шкафа и улыбался. В углу кадра — тень. Тонкая, высокая, с наклонённой головой. Олег вытащил следующий. Женщина с короткой стрижкой, сидит на лавочке, кормит голубей. За её спиной — тень. Следующий. Ребёнок с воздушным шариком, тень стоит вплотную, положив руку ему на плечо. Следующий. Подросток с гитарой, тень сидит на траве у его ног. Олег вытаскивал и вытаскивал, и лица менялись, эпохи менялись — по одежде, по причёскам, по качеству плёнки. Семидесятые годы, восьмидесятые, девяностые. Все эти люди держали в руках «Лейку». Все эти люди снимали, проявляли, видели тень. И ни один не избавился от аппарата.
Олег достал последний негатив. На нём был он сам. Снимок сделан сегодня ночью. Олег лежал на кровати, лицом к объективу, с открытыми глазами. Он не помнил, чтобы просыпался. Не помнил, чтобы смотрел в объектив. На снимке его глаза были пустыми — не закрытыми, а именно пустыми, как у куклы. А за его спиной стояла тень и у тени теперь было лицо; размытое, нечёткое, но узнаваемое — ЕГО собственное лицо. Олег уронил негатив, отшатнулся к стене. «Лейка» лежала на столе, разобранная, с вывалившимися внутренностями. Он схватил молоток, замахнулся, чтобы разбить её в щепки. И замер — из объектива на него смотрела тень. Не из видоискателя, нет, — из объектива. Олег опустил молоток. Взял камеру, собрал, зарядил новую плёнку. Нажал на спуск. Щелчок. Вспышка. И тишина.
Эпилог
Через месяц «Лейка» снова лежала на блошином рынке. Старик с жёлтыми ногтями раскладывал товар, когда к нему подошёл молодой парень.
— Сколько за аппарат?
Старик посмотрел на парня долго, внимательно, потом перевёл взгляд на камеру.
— Возьми, — сказал он. — Сам потом заплатишь.
Парень улыбнулся, сунул «Лейку» в рюкзак и ушёл, даже не торгуясь. Старик достал из кармана фотографию — потрёпанную, замусоленную, с загнутыми краями. На ней был мужчина с пустыми глазами и тенью за спиной. У тени было лицо мужчины. Старик перевернул снимок. На обороте было написано одно слово: «Следующий». Он сунул фото обратно в карман и закурил. Парень уже скрылся за углом, и старик знал, что они больше не увидятся. Камера сама найдёт нового хозяина. Она всегда находила.
Осколок десятый. Звонок из 1999 года
Анна переехала в новую квартиру в начале осени. Квартира была старой, с высокими потолками и запахом нафталина, который не выветривался даже после двух недель проветривания. Разбирая коробки, она наткнулась на ящик, который забыли предыдущие жильцы — картонная коробка из-под обуви, перетянутая скотчем. Анна хотела выбросить её не глядя, но скотч уже отклеился сам, и из коробки выглядывал чёрный угол. Она открыла. Внутри лежал старый кнопочный телефон — «кирпич», из девяностых, с потёртым корпусом и выцветшими кнопками. Анна взяла его, покрутила в руках. На экране загорелась зелёная подсветка — телефон работал. В списке контактов был только один номер, сохранённый как «Я». Анна хотела выбросить телефон в мусор, но вместо этого почему-то нажала вызов. Гудки были длинными, тяжёлыми, как в старых фильмах про войну — один гудок, два, три, четыре. Потом щелчок, и голос. Голос был её собственным, но с помехами, будто запись прокручивали на старой, изношенной плёнке.
— Ты помнишь девяносто девятый?
Анна замерла.
— Ты помнишь искру?
Она бросила трубку. Телефон разрядился, экран погас. Анна положила его в ящик стола и забыла до ночи. Ночью телефон зазвонил сам. Анна не брала трубку — она лежала в кровати, слушала, как «кирпич» дребезжит в ящике стола, и не двигалась. Звонок прекратился, через минуту раздался щелчок — сработал автоответчик, который она не настраивала. Из ящика донёсся голос. Снова её собственный, но теперь с каким-то дефектом, будто говорящий находился в замкнутом пространстве, где воздух кончался.
— Ты выбежала. Ты не позвонила. Ты никому не сказала. Ты просто смотрела, как горит дом. А потом ушла.
Анна вскочила, открыла ящик, вытащила телефон. Экран был чёрным, но голос продолжал идти из динамика.
— Ты помнишь только искру, да? Маленькую, оранжевую, которая упала на половик. А что было после? Ты не помнишь. Потому что не хочешь помнить.
Анна нажала на кнопку сброса, но телефон не реагировал. Она вытащила аккумулятор — голос оборвался. Анна стояла посреди кухни, сжимая в руке разобранный телефон, и дрожала. Искру она помнила. Маленькую, оранжевую, упавшую на половик. А после — ничего. Белое пятно, как на старой фотографии, которая слишком долго лежала на солнце. На следующее утро Анна поехала в свой старый город. Она выросла в трёх часах езды от Москвы, в маленьком райцентре, который сейчас почти вымер. Её дом стоял на окраине, у самого леса. Когда Анна подъехала, она увидела пустырь, заросший крапивой и кипреем. Дома не было. Вместо него — фундамент, залитый бетоном, и столбы от крыльца, на которых кто-то повесил старый ржавый замок. Анна обошла пустырь, но не нашла ничего — ни таблички, ни креста, ни намёка на то, что здесь когда-то жили люди. Она зашла в местную администрацию, подняла архивы. Чиновница с усталым лицом и стоптанными туфлями долго шуршала папками, потом выложила на стол подшивку газет за 1999 год.
— Ваш? — спросила она, ткнув пальцем в заметку.
Анна прочитала. «В ночь на 14 октября в частном доме на улице Заречной произошёл пожар. По предварительным данным, причиной стало короткое замыкание. Погибших и пострадавших нет». Анна перечитала три раза. Она жила на Заречной. Она помнила искру. И больше ничего.
— И никто не погиб? — спросила Анна.
Чиновница пожала плечами.
— Дело старое. Но вроде как нет. Бумаги, наверное, уже сгорели. Или в архив сдали. Можете сами поискать.
Анна не стала искать. Она вернулась в Москву, но телефон больше не выбрасывала. Он лежал на тумбочке, и каждую ночь в 3:15 раздавался звонок. Анна не брала трубку, но автоответчик записывал сообщения. Голос — её собственный — становился всё настойчивее.
— Ты была там. Ты видела искру. Ты видела, как огонь перекинулся на шторы. Ты видела, как они проснулись. И ты выбежала. Ты даже не крикнула.
Анна затыкала уши, но голос звучал в голове. На четвёртую ночь она взяла трубку.
— Что я сделала? — прошептала она.
Тишина. Потом голос — спокойный, почти ласковый.
— Ты ничего не сделала. Это самое страшное. Ты стояла на пороге и смотрела. А потом ушла. И не вернулась.
Анна заплакала. Она не помнила этого, но тело помнило — холодный воздух на босых ногах, запах дыма… Она бежала по улице, пока не упала, а когда встала — уже ничего не помнила. Телефон замолчал. Анна сидела в темноте, сжимая «кирпич» в руке. Она хотела разбить его, но не смогла. Не потому что не было сил — потому что экран снова загорелся. На дисплее горел один контакт: «Я». Анна нажала вызов.
— Кто ты? — спросила она.
Гудки. Потом голос — маленькой девочки, тонкий и испуганный.
— Ты знаешь.
Анна вспомнила дверь. Тяжёлую, деревянную, с щеколдой. И свои руки, которые закрыли эту щеколду. И… Снова пробел в памяти. У неё началась дикая головная боль.
Анна уронила телефон, отошла к стене и села на пол. «Кирпич» лежал на ковре, экран горел зелёным. На дисплее мигал контакт «Я». Анна смотрела на него и не двигалась. Она не знала, кто там, в трубке. Не знала, кто остался в том доме. Она знала только одно: дверь была закрыта снаружи. И она помнила, чьи руки это сделали.
Эпилог
Через три месяца Анну признали пропавшей без вести. Соседи забили тревогу, когда её почтовый ящик переполнился, а дверь никто не открывал. Полиция вскрыла квартиру — внутри было чисто, никаких следов борьбы, никакой крови, никакой записки. На тумбочке лежал старый кнопочный телефон, разряженный в ноль. Экспертиза показала, что он не включался несколько лет. Телефон изъяли и утилизировали. Квартиру выставили на торги. Через полгода её купила молодая пара с маленькой дочкой. При переезде они нашли в ящике стола старый телефон. Дочка взяла его, нажала кнопку. Экран загорелся. В списке контактов был один номер — «Я». Девочка нажала вызов и прижала трубку к уху. Мать спросила:
— Кто там?
Девочка улыбнулась.
— Мама, там девочка плачет. Она говорит, что её заперли в подвале в девяносто девятом. И что она очень долго ждала, когда кто-нибудь откроет дверь.
Осколок одиннадцатый. Странный лифт
Денис жил в новостройке, которую сдали три года назад. Квартиру они покупали с женой — выбирали планировку, спорили, какую положить плитку в ванной и прочие, милые сердцу новобрачных, мелочи. Теперь же Денис жил один. Он не снимал обручальное кольцо, не убирал её вещи, не переставлял её чашку на кухне. Он просто существовал — ходил на работу, возвращался, пил, смотрел в потолок, не спал. Жена «ушла». Так он говорил соседям. «Ушла». Не «умерла», не «погибла», не «убилась». Ушла. И всё. Два года он не спал нормально, пил всё больше, худел, бледнел. Соседи не лезли — мало ли, человек горюет. А Денис горевал. Но не так, как все думали. Он не помнил лица жены в деталях — только запах, сладкий, чуть с горчинкой, с ноткой апельсина и ещё чего-то неуловимого, что было только у неё. И тишину. Тишину, которая наступила в тот день, когда… Он не помнил, что было до этой тишины, и не помнил, что было после. И запах, который выветрился с её подушки, с её одежды, с его пальцев. А теперь — вернулся. В тот день Денис возвращался домой поздно. Он был пьян, но не шатался — пил давно, организм привык. В подъезде было пусто, мужчина нажал кнопку вызова лифта. Двери открылись. И тут он замер. На полу лифта стояла ваза — хрустальная, старинная, с идеально ровными гранями, которые ловили тусклый свет лампы. В вазе — розы. Свежайшие, с тяжёлыми каплями росы на лепестках, с гибкими зелёными стеблями, которые, казалось, только что срезали в чьём-то тайном саду. К вазе была прикреплена бирка. На бирке — «С годовщиной». Запах ударил в лицо, и Денис замер. Он забыл его за два года и сделал это намеренно — зарыл в самый дальний угол памяти, завалил работой, водкой, бессонницей, но теперь запах вернулся. Тот самый… Денис закрыл глаза, и перед ним встала картинка — не лицо, не тело, а ощущение. Он стоял на кухне, было тихо; так тихо, что заложило уши, а потом он пошёл мыть руки, в мыльной пене блеснуло кольцо. Он снял его, положил в карман, немного подумал, надел снова и с тех пор не снимал. Мужчина не помнил, что было до той тишины. Он помнил только тишину, и запах, который вернулся.
Денис не тронул вазу, вышел на улицу, закурил. Простоял полчаса, глядя на окна своей квартиры, потом вернулся — лифт был пуст. На следующее утро он спустился в подъезд — никакой вазы. Денис решил, что померещилось. Через неделю — снова ваза и те же розы, тот же запах. Денис снова не тронул, а стоял и смотрел, как на панели лифта медленно тает время. Через пять минут двери закрылись сами, и лифт уехал наверх, а Денис пошёл пешком на пятнадцатый этаж. Он перестал бояться и начал ждать. На третью неделю Денис не выдержал, зашёл в лифт, взял вазу, прижал к груди. Стекло было холодным — не как хрусталь, а как лёд, который не тает даже в горячей руке. Розы пахли так сильно, что у него закружилась голова. Он поднялся на свой этаж, занёс вазу в квартиру, поставил на стол — на то место, где раньше стояла её чашка. Розы не вяли. Дни шли, а они стояли свежими, будто их только что срезали. Ваза оставалась ледяной. Денис перестал пить. Перестал есть. Он сидел на кухне и смотрел на розы. Иногда ему казалось, что они шевелятся — поворачивают бутоны в его сторону, будто следят. Однажды утром он нащупал в кармане куртки что-то твёрдое. Кольцо. Своё — но… своё было на пальце. Тяжёлое, золотое, с тонкой гравировкой внутри. Денис поднёс к свету: «Денис +…» — второе имя было стёрто. Не выцарапано, не срезано — стёрто, будто кто-то водил пальцем по металлу годы, пока буквы не исчезли. Денис надел кольцо на безымянный палец правой руки. Оно село идеально. Как будто всегда было его. В ту же ночь Денис услышал звонок лифта, вышел в коридор, нажал кнопку — двери открылись, внутри стояла женщина в фате, белое кружево падало на плечи, закрывало лицо. Но фигура — тонкая, хрупкая, с чуть скошенными плечами — была ЕЁ. Денис не видел лица, но знал, как она стоит, как держит руки, как наклоняет голову. Женщина протянула ладонь, и на её пальце блеснуло такое же кольцо — тяжёлое, золотое, с той же стёртой гравировкой. Она заговорила. Голос был её — тот самый, который он не слышал два года, который снился ему каждую ночь, но всегда без слов.
— Ты обещал быть со мной вечно, — сказала женщина. — Вечность ещё не кончилась.
Денис шагнул в лифт. Двери закрылись. Он не смотрел на панель, но чувствовал, как кабина уходит вниз — глубже первого этажа, глубже подвала, глубже фундамента. На табло загорелась кнопка «-1». Её не было раньше. Она появилась сама — новая, блестящая, на том месте, где всегда был гладкий пластик. Лифт остановился. Двери открылись. За ними была темнота, но не та, когда гаснет свет, а та, когда свет никогда не горел. Абсолютная, плотная, как вода на глубине. Из темноты пахло розами, Денис шагнул в неё и двери за ним закрылись. Денис смотрел на женщину в фате. Она не шевелилась, не дышала — по крайней мере, он не слышал дыхания. Только запах, тот самый. И в голове всплыло — не картинка, не звук, а чувство. Чувство, что он уже был здесь. Уже стоял в лифте, уже смотрел на неё, уже знал, что будет дальше, но не мог вспомнить. Потому что память — это не то, что мы помним, а то, что мы решили забыть. А он решил забыть всё. Кроме запаха. И тишины. Тишины, которая наступила в тот день, когда…
Эпилог
Каждое четырнадцатое февраля в лифте появляется ваза с розами. Большинство жильцов её не видят — только чувствуют запах, сладкий и тяжёлый, который держится несколько минут, а потом исчезает. Они пожимают плечами, говорят «проводка греет», «у кого-то духи», и забывают до следующего года. Но тот, кто в горе — тот, у кого на душе такая трещина, что в неё может пролезть что угодно, — видит вазу. Хрустальную, старинную, с розами, от которых кружится голова. Он может забрать, а может не забирать. Если не заберёт — ваза исчезнет через пять минут, а запах выветрится. Если заберёт — через некоторое время найдёт в кармане то, что потерял. То, что было у него в тот день, когда его жизнь сломалась. А ровно через неделю лифт приедет за ним.
В новостройке, которой уже семь лет, всё ещё работает тот же лифт. Его ни разу не ломали. Механик говорит, что в идеальном состоянии. Только лампочка иногда мигает, когда проезжаешь четвёртый этаж. И пахнет розами. Раз в год. Три года назад, когда дом только заселили, женщина из шестнадцатой квартиры пропала, её муж написал заявление. Приезжали полицейские, опрашивали соседей, осматривали квартиру и ничего не нашли. Дело закрыли через месяц — «без вести пропавшая». Через год мужчина из тридцать четвёртой пропал. Жена сказала, что он уехал в командировку, но чемодан остался в прихожей. Полиция приезжала, поднимала документы, проверяла билеты — ничего. Дело закрыли. Ещё через год — девушка с пятого этажа, жившая одна. Соседи забили тревогу, когда почтовый ящик переполнился. Полиция вскрыла квартиру — чисто, никаких следов. Ключи нашли в лифте на следующий день. Дело открыто до сих пор. Но никто уже не верит, что её найдут. Сейчас в доме тихо. Лифт работает исправно. Только иногда, если прижаться ухом к стене шахты в подвале, можно услышать голоса. Тихие, неразборчивые. Будто кто-то говорит на другом конце длинного коридора. Или зовёт по имени. Или прощается. А потом — тишина. До следующего февраля.
Осколок двенадцатый. Тот, кто стучится в стену
Клава переехала в «хрущевку» на окраине весной. Квартирка — клетушка: кухня, комната, сосед за стеной — дед Матвей, тихий, как тень. «Стены тут тонкие, доченька, — предупредила баба Нюра из пятой квартиры, — всё слышно. Особенно по ночам». Клава махнула рукой: ну и что? Шум города ей снился. Первое время было тихо. Потом… стали слышны стуки. Не громкие. Не в дверь. В стену. Ровно в полночь. Тук… тук-тук… тук. Как будто кто-то осторожно, но настойчиво стучит костяшками пальцев по штукатурке. Ровно три паузы, потом — три стука подряд. И тишина. Клава стучала в ответ — мол, слышу. Стуки прекращались. Но на следующую ночь — снова. Тук… тук-тук… тук. Не выдержав, утром она зашла в гости к деду Матвею. Старик открыл, глаза мутные, старческие.
— Это не я, дочка, — прошептал он, оглядываясь в свою темную прихожую. — Я в девять вечера — как убитый. Это… оно. Стучится. Уже лет двадцать. С той поры, как сын мой… пропал.
Стуки стали громче. Настойчивее. ТУК… ТУК-ТУК… ТУК! Клава не спала, прижав ладонь к холодной стене. Она чувствовала вибрацию. Неужели дед? Но он ходил тихо, как мышка, днем. Как призрак. Однажды ночью она не выдержала и, схватив молоток (первое, что под руку попало) — ударила по месту стука со всей дури. Штукатурка осыпалась. Тишина повисла густая, липкая. Потом… из дырки в стене, медленно, как паучья лапа, выбился клок длинных седых волос. Клава заделала дыру цементом и стуки прекратились. Навсегда.
Через неделю деда Матвея не стало. Он ушёл тихо, во сне, словно чему-то улыбаясь. Убирая его скудные пожитки, Клава нашла за шкафом старую, затёртую до дыр фотографию: молодой мужчина, улыбка во весь рот. На обороте корявая надпись: «Сыночек, Антошка. 1983». В тот же день баба Нюра, провожая Клаву взглядом, бросила в спину:
— Антошка-то… он стенку ту проломил, пьяный, когда с мамкой ссорился. Упал, да так и не встал. А стучался потом… к отцу. Проститься хотел, видать. Да не смог пробиться. Пока ты… не помогла.
Эпилог
Теперь Клава живет тихо. Иногда ночью она подходит к той стене, гладит шершавую заплатку. И кажется ей, что сквозь толщу цемента и времени доносится не стук, а легкий, легкий вздох. Как облегчение. Или прощание, наконец-то законченное. И в комнате пахнет не пылью, а… сиренью.
Осколок тринадцатый. Часы, которые шли назад
Главный вокзал города. Мрамор, золото, гул толпы. И над всем этим — Царь-часы в центральном зале. Огромные, бронзовые, с маятником, похожим на чёрное солнце. Им сто лет, если не больше. Ходят без сбоев. Точность — их религия. Так было до того дня, как сюда устроилась Лида. Она любила порядок — всё-таки, дежурная по вокзалу. Каждое утро она сверяла карманные часы с Царь-часами. Тик-так, тик-так. Голос времени. Но в тот вторник маятник качнулся медленнее. Стрелки на циферблате, показывавшие ровно 12:04, вдруг дрогнули и поползли назад. 12:03… 12:02… 12:01… 12:00… 11:59… Девушка замерла и протёрла глаза. «Глюк света», — подумала она.
Но через минуту стрелки резко догнали утекшее время и встали на 12:01. Лида выдохнула. Наверное, показалось. Но на следующий день — снова стрелки пошли назад. На пять минут. В зале стало тихо. Люди, спешащие на поезда, вдруг застывали, глазели вверх, будто гипнотизированные. Один старик уронил чемодан.
— Они… вспоминают, — пробормотал он Лиде, но тут же смешался с толпой и исчез из её поля зрения. А потом стали пропадать люди. Не просто опаздывать. Исчезать. Молодой солдат, бегущий к «Сапсану», девочка с воздушным шаром, отвлекшаяся на продавца сувениров, пожилая пара, державшаяся за руки у выхода к платформе №3… Их искали, пересматривали камеры. На записях они подходили к часам, смотрели вверх… и просто растворялись в толпе, которая тут же их «проглатывала». Больше их никто не видел.
Лида полезла в архив. Пожелтевшие газеты шептали страшное:
«1941 год. Бомбёжка вокзала. Прямое попадание в центральный зал в 12:05. 87 погибших. Часы остановились ровно на 12:04… Запущены вновь лишь в 1961-м». Фотография руин. И среди них — почти целый циферблат, покрытый сажей, стрелки застыли на 12:04. Всё сошлось. Полдень. 12:04 и пять минут назад. Туда, где ещё нет взрыва, где ещё живы те, кто должен был погибнуть.
Лида поняла: часы не просто идут назад. Они спасают. Выдёргивают душу из тела за секунду до небытия и отправляют в… куда? В параллельный 1941-й? В вечное ожидание на перроне несуществующего поезда? Она смотрела на бронзовый циферблат с ужасом и жадностью. Там был её дед, пропавший без вести в первые дни войны. Он уходил с этого вокзала…
Она решилась. Ровно в 12:04 она встала под часами. Маятник качнулся тяжело, медленнее обычного. Воздух затрепетал, как нагретый асфальт. Стрелки дрогнули. Поехали назад. 12:03… 12:02… Лида подняла голову, ловя взгляд часового «ока». Она мысленно кричала: «Возьми меня к нему! К деду!» Вокруг замелькали тени — люди в плащах 40-х, пиджаках 50-х, дублёнках 70-х. Призраки пропавших? Внезапно чья-то рука грубо рванула её за плечо. Старый дежурный, Николай Петрович, служивший тут очень давно. Его глаза были полны ужаса.
