Полная версия
— Как?
— Просто скажи «да».
Лиза подумала. Вспомнила, как мать целовала её в лоб, когда была трезвая. Как пахло от матери хлебом и сиренью, а не перегаром. Как она обещала бросить пить — и не бросала.
— Да, — сказала Лиза.
Утром мать не проснулась. Она лежала на кровати с открытыми глазами и смотрела в потолок. Дядя Витя сидел на полу в трусах, тряс её за плечо и повторял: «Тёть Клав, тёть Клав, ты чё?» Мать не отвечала. Она улыбалась. Широко, до ушей, так, как никогда не улыбалась при Лизе. И глаза у неё были стеклянные. Как у куклы. «Скорая» приехала через час. Фельдшер сказал, что инсульт. Соседка из тридцать пятой квартиры забрала Лизу к себе, посадила на табурет, дала чай с баранками. Лиза держала куклу в руках. Кукла была тёплой.
— Баб Тань, а моя мама умрёт?
— Не знаю, деточка. Врачи сказали — тяжёлая.
— А можно я к ней схожу? В больницу?
— Завтра. Сегодня уже поздно.
Ночью, когда баба Таня уснула, Лиза вылезла в окно. Первый этаж, не страшно. Прошла три квартала до больницы — забор, охранник спит в будке, дыра в сетке за мусорными баками, старая, ещё с прошлого года, когда они с Пашкой лазили смотреть на трупы в морге (Пашка потом обосрался, а Лиза нет). Палата на втором этаже, окно не закрыто. Лиза влезла по водосточной трубе — руки в цементной пыли, коленки разбиты, но куклу не уронила. Мать лежала на койке, привязанная к капельнице, глаза её закрыты. Лиза села на стул, положила куклу на тумбочку.
— Мам. Я пришла.
Мать не ответила.
— Мам, ты меня слышишь?
Кукла повернула голову. Лиза увидела это краем глаза — плавно, беззвучно, как у совы. Она не испугалась. Она ждала.
— Она не хочет тебя слышать, — сказала кукла. — Она хочет забыть, что ты есть.
— Неправда.
— Правда. Она тебя родила, потому что надо было, потом пожалела. Ты ей мешаешь. Даже не так — ТЫ всегда мешала.
— Заткнись!
— Без тебя она бы вышла замуж, не пила бы. Без тебя она была бы счастлива.
Лиза сжала кулаки. Слёз не было — она давно не плакала. Плакать было бессмысленно.
— Что мне делать?
— Сделай её счастливой, — сказала кукла. — Так, как я умею. Пусть она станет такой, как я. Тёплой. Послушной. И… Вечно молодой.
— Как это?
— Возьми её за руку. И скажи «спасибо».
Лиза взяла мать за руку. Ладонь была холодной и влажной — как рыба, которую только что вынули из воды. Лиза поднесла куклу к маминому лицу. Глаза у матери были закрыты, но веки дрожали — она не спала, она притворялась. Лиза поняла это сразу. Поняла, что мать слышала каждое слово куклы. И не открыла глаза.
— Спасибо, — сказала Лиза.
Мать дёрнулась. Всё тело — разом, как от удара током, потом женщина расслабилась. Кожа на её лице стала гладкой — белой, холодной. Глаза открылись… Стеклянные… И очень красивые.
Лиза посмотрела на куклу. Кукла улыбалась.
— Теперь она никогда не уйдёт, — сказала кукла. — Теперь вы будете вместе. Навсегда.
Лиза улыбнулась в ответ. Погладила мать по волосам. Волосы были жёсткими, как кукольный парик, но это ничего. Главное — мать не будет больше пить, не будет плакать. Не будет приводить дядь Вить. Будет сидеть и смотреть на Лизу красивыми стеклянными глазами и улыбаться той улыбкой, которую Лиза так долго хотела увидеть. Утром медсестра нашла в палате двоих. Мать — на кровати, с открытыми глазами, без пульса, но с улыбкой. Дочь — на стуле, с куклой в руках, тоже улыбающуюся. Обе живые. Обе неживые. Обе — как куклы.
Эпилог
Через месяц Лизу отдали в детский дом. Она не плакала, не сопротивлялась, не просилась домой. Она сидела на кровати, обняв куклу, и смотрела в окно. Воспитатели говорили, что девочка странная — не играет с другими, не разговаривает, только шепчет что-то кукле по ночам.
— Это у неё воображение, — сказал психолог. — Защитный механизм.
Через месяц воспитательница зашла в спальню ночью и увидела, что Лиза стоит посреди комнаты, а вокруг неё на кроватях сидят другие девочки. Все — с открытыми глазами, с гладкими, белыми лицами, с улыбками до ушей. И все смотрят на куклу, которая лежит на подоконнике и греется в лунном свете. Воспитательница хотела закричать, но кукла посмотрела на неё — и женщина забыла, зачем пришла. Легла на свободную кровать, закрыла глаза и улыбнулась.
Теперь у куклы было много дочек. И всем им было тепло…
Осколок седьмой. Ночной рейс
Самолёт рейса 731 опустился в зону турбулентности через сорок минут после взлёта. Марк пристегнулся, откинулся в кресле и закрыл глаза — впереди было восемь часов до Лос-Анджелеса, спина болела ещё на земле, и единственным желанием было провалиться в сон и очнуться уже на месте. Тряска была несильной, но какой-то неправильной — не привычное дребезжание, а глубокая вибрация, будто самолёт летел не по воздуху, а по чему-то плотному и вязкому. Когда тряска закончилась, Марк открыл глаза и понял, что за иллюминатором нет ничего. Не ночное небо — ночью видны звёзды, луна, хотя бы намёк на глубину. Здесь была чернота. Плотная, бархатная, без единой точки света. Он тронул соседку за плечо — девушка лет двадцати пяти, в наушниках, с планшетом на коленях. Она сняла наушники, посмотрела на него спокойно, даже слишком спокойно.
— Извините, вы не знаете, мы где?
— Над океаном, наверное.
— А почему звёзд не видно?
Девушка пожала плечами и снова надела наушники. Её равнодушие было странным — не усталым, а каким-то выключенным, будто она смотрела на мир через стекло и не могла понять, что происходит снаружи. Марк выглянул в проход. Пассажиры сидели неподвижно — слишком неподвижно для людей в эконом-классе. Никто не чесался, не менял позу, не поправлял подушку. Даже спящие иногда шевелятся. Здесь не шевелился никто. Он посмотрел на часы — электронные, на запястье, показывали 23:47. Он перевёл взгляд на экран в спинке впередистоящего кресла — там тоже было 23:47. Он наклонился к соседке, тронул её за плечо ещё раз.
— Извините, у вас на телефоне сколько время?
Девушка нехотя достала телефон, глянула на экран.
— Двадцать три сорок семь.
— Уже полчаса назад было двадцать три сорок семь, — сказал Марк. Девушка посмотрела на него, потом на свой телефон, потом снова на него.
— У меня сел телефон, — сказала она. — Он не работает. Просто показывает последнее время перед тем, как выключился. Она убрала телефон в карман и отвернулась к окну. Марк хотел сказать что-то ещё, но в этот момент из громкоговорителя раздался голос пилота — неестественно высокий, почти детский.
— Уважаемые пассажиры, в связи с временными техническими неполадками наше прибытие задерживается. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и оставайтесь на своих местах.
Марк работал в авиации десять лет — техником, не пилотом, — и слышал десятки голосов командиров кораблей. Никогда ни один пилот не говорил так. Не то чтобы испуганно — испуг он бы узнал. Скорее отстранённо, как человек, который уже не до конца уверен, что он здесь и сейчас. В проходе показалась стюардесса с тележкой. Марк поднял руку.
— Извините, что происходит?
Стюардесса улыбнулась пластиковой улыбкой, которой улыбаются, когда не хотят отвечать.
— Всё в порядке, просто небольшие неполадки.
— А почему за окном ничего не видно?
— Ночь, — сказала стюардесса. — Облака. Она покатила тележку дальше, и Марк заметил, что на тележке нет ни еды, ни напитков — пустые полки, только на нижнем ярусе лежит детская пижама, розовая, с зайчиками, сложенная аккуратно, как на витрине. Марк хотел окликнуть стюардессу, но в этот момент девушка в наушниках вдруг резко повернулась к нему.
— Вы тоже это видите? — спросила она. Голос у неё был нормальный — живой, чуть испуганный.
— Что именно?
— Что мы не падаем.
Марк не понял вопроса, но что-то в нём щёлкнуло. Он посмотрел в иллюминатор — чернота, ничего нового. Потом на стакан с водой на откидном столике — вода стояла ровно, не колыхалась. Самолёт летел без турбулентности, без вибрации, без единого намёка на движение.
— Меня Ася зовут, — сказала девушка. — Я лечу в Лос-Анджелес к сестре. А вы?
— Марк. Тоже в Лос-Анджелес.
— Вы заметили, что никто не разговаривает?
Он оглянулся. В салоне было тихо — не просто тихо, а неестественно, мёртво. Никто не кашлял, не шептался, не храпел, не шуршал пакетами с едой. Пассажиры сидели, уставившись в экраны или в окна, и не двигались. Даже те, кто смотрел фильмы, делали это без звука в наушниках, с пустыми, немигающими глазами.
— Мы единственные, кто разговаривает, — сказала Ася. — Я прошла в туалет, пока вы спали. Там в конце салона пустые ряды. Десять рядов. Ни одного человека.
— Может, самолёт неполный?
— Посадка была полная. Я помню. Я стояла в очереди, сзади были люди, впереди были люди. А теперь — нет.
Женщина через два ряда от них вдруг закричала. Крик был резкий, как выстрел. Марк вскочил, расстегнул ремень, подбежал к ней. Женщина тыкала пальцем в стекло и что-то бормотала. Он посмотрел в иллюминатор — и увидел, что в стекле отражается не её лицо. Там было чужое лицо, перекошенное, с вырванным глазом и рваной раной вместо рта. Оно смотрело на женщину, и губы у него шевелились, будто оно говорило, но звука не было.
— Это не я! — кричала женщина. — Это не я!
Ася подбежала с другой стороны, взяла женщину за руку. Та дёрнулась, замолчала, уставилась на Асю.
— Кто вы? — прошептала женщина.
— Пассажирка, как вы. Всё в порядке.
— Это не в порядке, — сказала женщина. — Я видела, как мой муж умер. Три года назад. Он сейчас был в том окне.
Марк посмотрел в иллюминатор — теперь там отражалось его собственное лицо, усталое, с небритой щетиной. Чужое лицо исчезло. Женщину успокоили, усадили на место, Ася пообещала посидеть с ней рядом. Марк пошёл в туалет — не потому что хотел, а потому что нужно было сделать хоть что-то, чтобы не сидеть на месте. Туалетная кабинка в хвосте была заперта. Он постучал — никто не ответил. Постучал сильнее — тишина. Он позвал стюардессу, та подошла с ключом, открыла дверь. Внутри никого не было. На полу — лужа тёмной жидкости, густой и блестящей, как масло. И детская пижама. Розовая, с зайчиками, сложенная аккуратно на крышке унитаза. Такая же, как на тележке.
— У нас есть дети на борту? — спросил Марк. Стюардесса молчала. Её лицо было белым, как бумага.
— У нас нет детей на борту, — сказала она наконец. — Вообще. Ни одного.
Марк вернулся в салон и начал считать ряды. Тридцать два ряда, по шесть кресел — сто девяносто два места. Он прошёл от хвоста к носу, заглядывая в лица. Везде были взрослые. Ни одного ребёнка. Но на полу, между креслами, он заметил игрушки. Плюшевый мишка на третьем ряду. Машинка на девятом. Кукла на пятнадцатом, с оторванной головой, аккуратно пристёгнутая ремнём к сиденью.
— Марк, — Ася догнала его в проходе. — Я нашла кое-что.
Она держала в руке посадочный талон. Марк взял, прочитал: «Ася Ветрова, рейс 730, место 14A».
— Это мой билет, — сказала Ася. — Я села не в тот самолёт. Я должна была лететь рейсом 730. А села в 731. Она показала на талоне время вылета — 22:45. На их посадочных было напечатано 22:45, но на табло в аэропорту горело другое — Марк не запомнил какое, но теперь понял, что тоже не проверял. Просто пошёл за толпой.
— Значит, и я сел не в тот, — сказал он.
— Мы сели не в тот самолёт, — сказала Ася. — Но где тогда тот самолёт?
Они пошли к кабине пилотов. Дверь была закрыта. Марк постучал — никто не ответил. Дёрнул ручку — дверь поддалась, но за ней не было кабины. Там была стена. Обычная белая стена, как в больнице, без дверей, без окон, без намёка на то, что за ней может быть что-то ещё. Ася тронула стену рукой — та была холодной и влажной, как кафель в душевой после того, как кто-то долго мылся горячей водой.
— Нас не должно здесь быть, — сказала она.
Марк обернулся. В проходе стояла стюардесса. Та самая, с тележкой. Но теперь он разглядел её лицо — и у него похолодело внутри. У стюардессы было лицо Аси. Те же глаза, те же скулы, та же родинка над губой. Только улыбка была чужой — слишком широкой, слишком спокойной. Марк перевёл взгляд на Асю. Ася смотрела на стюардессу так же, как он, — с ужасом и непониманием.
— Это моё лицо, — прошептала Ася.
Стюардесса наклонила голову, будто прислушиваясь к себе изнутри, и улыбнулась шире.
— Рейс 730 задерживается, — сказала она голосом Аси. Чистым, звонким, без единой чужой ноты. — А пассажиры рейса 731 могут занять свои места. Взлёт через никогда. Марк посмотрел на бейдж у неё на груди. Там было написано: «Ася Ветрова, бортпроводник».
— Это не я, — сказала Ася, пятясь. — Это не я, это не моё лицо, это не моё имя. Марк схватил её за руку, не дал убежать.
— Смотри на меня, — сказал он. — Ты — это ты. А она — не ты.
Стюардесса шагнула к ним, и тележка покатилась сама собой, беззвучно, как по маслу. На нижней полке лежала детская пижама — теперь уже не одна, а стопкой. И поверх пижамы — два посадочных талона. На одном было имя Марка, на другом — Аси. Оба на рейс 731.
— Вы уже прошли регистрацию, — сказала стюардесса. — Обратного пути нет. Самолёт, на который вы хотели сесть, улетел без вас. Он улетел вчера. Или завтра. Или никогда. Это не важно.
Она развернулась и пошла к хвосту, где мигала красная лампа аварийного выхода. Марк рванул за ней, но ноги стали тяжёлыми, как после долгой пробежки. Ася шла сзади, тяжело дыша.
— Марк, там дверь открыта.
— Вижу.
Они дошли до аварийного выхода. Дверь была распахнута. За ней не было неба, не было облаков, не было земли. Там был зал ожидания. Пустой, с погасшими табло, с рядами кресел, на которых никого не было, в зале стояла тишина — такая же, как в салоне. И в этой тишине работало только одно табло. На нём горело: «Рейс 730 — задерживается». Марк шагнул в дверь, и за его спиной в громкоговорителе ожил голос — тот самый, детский, высокий, но теперь в нём отчётливо слышались ноты Асиного голоса:
— Уважаемые пассажиры рейса 000, конечная остановка — нигде. Пожалуйста, покиньте борт через аварийный выход. Ваше время истекло.
Марк обернулся. Салон самолёта был пуст. Все кресла — пусты. Все пассажиры исчезли. Только на полу, в проходе, лежал розовый посадочный талон на имя Аси Ветровой. Марк нагнулся, поднял его и вышел в зал ожидания. Дверь за ним закрылась. На двери была табличка: «Аварийный выход. Открывать только на земле». Он посмотрел на свои руки — в одной держал талон Аси, в другой — свой собственный. На его билете больше не было номера рейса. Только дата — вчерашняя. Марк поднял голову. В зале ожидания сидели люди, всё те же пассажиры. Все смотрели на него. И среди них — Ася. Она улыбалась и махала рукой. Марк сделал шаг к ней — и в этот момент погас свет. Тишина. Потом голос стюардессы — тот же, Асин, но теперь без всяких интонаций, как у автоответчика:
— Рейс 731 прибыл в пункт назначения. Просим пассажиров покинуть борт через аварийный выход. Ваш багаж вылетел раньше. Ваши тела — позже.
Эпилог
На табло в аэропорту замигал рейс 731. Статус: «Прибыл». Пассажиров не было. Только на стойке регистрации лежал розовый посадочный талон на имя Аси Ветровой. Утром сотрудники нашли его и выбросили. К вечеру он снова лежал на том же месте. Его выбрасывали ещё три раза. На четвёртый оставили. Теперь талон лежит за стойкой, в ящике с надписью «Находки». Иногда по ночам, когда зал вылета пустеет, на нём проступают новые буквы. Сейчас там написано: «Рейс 731. Посадка продолжается. Свободных мест нет».
Осколок восьмой. Детская считалка
Старый дом на Октябрьской продавался дёшево. Риелтор не скрывал причину: в девяносто третьем здесь пропали трое детей, игравших в прятки. Их не нашли — ни в подвале, ни на чердаке, ни во дворе, ни в колодце за домом. Осталась только одна сандалия в углу подвала, за старой колонкой, а внутри сандалии — волосы. Длинные, светлые, не детские. Молодые хозяева, Игорь и Наташа, купили дом через аукцион. Им было плевать на историю — они были из другого города, не суеверные, а цена устраивала их настолько, что они даже не стали торговаться. Их дочери Кате исполнилось семь, и она сразу сказала, что дом ей нравится.
— Здесь есть девочки, с которыми можно играть, — сказала Катя, обводя рукой пустую гостиную.
Родители переглянулись, но ничего не сказали — у детей богатое воображение. В первую же неделю, разбирая подвал, Игорь нашёл обугленную записную книжку. Страницы склеились от времени и сажи, но на первой странице детским почерком, корявым и торопливым, было выведено: «Раз, два, три — не дыши, четыре, пять — он опять, шесть, семь, восемь — кто не спросит, девять, десять — закрой дверцу». Дальше листы были пустыми или обугленными до черноты. Игорь показал книжку участковому, тот пожал плечами.
— Детские шалости, — сказал участковый и ушёл.
Книжку положили в ящик комода и забыли. На вторую ночь Катя проснулась от того, что кто-то шептал за её дверью. Голос был её собственный — Катя узнала бы его из тысячи, потому что сама с собой часто разговаривала, когда оставалась одна. Но голос был старше. Намного. Будто она сама, но через двадцать лет, стояла за дверью и шептала считалку, которой никто не учил её в детстве. Катя не испугалась. Она села на кровати и спросила:
— Ты кто?
Шёпот прекратился. Через минуту дверь приоткрылась — сама, без скрипа — и в щели Катя увидела пустой коридор. Но на полу, на коврике, лежал мокрый след. Босой, детский, грязный. След вёл не от двери — к двери. Будто кто-то вошёл в комнату, постоял у кровати, посмотрел на спящую девочку, а потом вышел обратно. На третью ночь Катя зашептала во сне. Наташа услышала через стенку и заглянула в комнату дочери. Катя лежала с открытыми глазами и повторяла:
— Раз, два, три — не дыши, четыре, пять — он опять…
Губы у неё двигались ровно, как у заводной куклы, а глаза смотрели в потолок, не мигая. Наташа разбудила её. Катя села, посмотрела на мать и улыбнулась.
— Мам, а ты знаешь, что будет после десяти?
— Что?
— Дверца откроется, — сказала Катя и сразу уснула.
Утром на стене в коридоре появились пять отпечатков детских ладоней. Они были расположены странно — на разной высоте, будто их оставил кто-то, кто шёл по стене, а не по полу. Родители подумали, что Катя испачкала руки, но отпечатки были слишком высоко — выше роста девочки на полметра. И пальцы на них были длиннее, чем у ребёнка. Игорь стёр их влажной тряпкой. На следующее утро отпечатков было десять. Они покрывали стену от пола до потолка, и среди них, в самом центре, отчётливо выделялась маленькая ладошка, прижатая к обоям с внутренней стороны — будто кто-то пытался вылезти из стены наружу, но не смог. Наташа хотела вызвать священника. Игорь сказал, что это бред. Катя смотрела на отпечатки и улыбалась.
— Они играют, — сказала она. — Они всегда играют. Им скучно одним.
В пятницу Игорь задержался на работе. Наташа осталась с Катей одна. Вечером они смотрели мультики, пили чай с печеньем, и Катя была обычным ребёнком — смеялась, болтала, просила включить другую серию. Наташа почти успокоилась. В одиннадцать она уложила дочь спать, поцеловала в лоб и выключила свет. Через час она услышала из комнаты Кати тихий, ритмичный шёпот. Она подошла к двери, прислушалась. Катя снова шептала считалку, но теперь не одна. Второй голос — тонкий, сухой, как шелест страниц — подхватывал через строчку. Потом третий. Потом четвёртый. Наташа открыла дверь. Катя сидела на кровати, обняв колени. Вокруг неё, на полу, были нарисованы мелом круги — ровные, как циркулем вычерченные. В каждом круге стоял детский след. Босой, мокрый, грязный. Три следа. Те самые, из девяносто третьего.
— Они хотят, чтобы я с ними играла, — сказала Катя, не поднимая головы. — Мам, можно?
Наташа схватила дочь на руки и выбежала из комнаты. Она не заметила, что следы в кругах стали глубже — будто кто-то наступил на них свежими ногами. Игорь вернулся в час ночи. Наташа сидела на кухне с Катей на коленях, пила валерьянку и тряслась. Игорь осмотрел комнату дочери — никаких следов, никаких кругов. Только на стене, под обоями, что-то шуршало. Он приложил ухо и услышал шёпот. Множество голосов, детских и не очень, повторяли одно и то же:
— Нашёл, нашёл, нашёл…
Игорь отклеил кусок обоев. Под ними была стена. На стене — сотни отпечатков детских ладоней. Самые старые были почти чёрными, въевшимися в штукатурку. Самые свежие — влажными, будто их только что прижали к стене. В центре же был отпечаток маленькой руки, прижатой с той стороны. Пальцы шевелились. Игорь отшатнулся, упал на пол. Наташа закричала. Катя спокойно слезла с её колен, подошла к стене и прижала свою ладонь к тому отпечатку.
— Я здесь, — сказала она. — Я пришла играть.
В тот же миг отпечатки на стене начали светиться — тусклым, грязно-жёлтым светом, как старые лампы в подъезде. Катя улыбнулась и шагнула в стену. Не ударилась — прошла сквозь, как сквозь воду. Игорь бросился к ней, но стена стала твёрдой. Он бил по ней кулаками, пока костяшки не превратились в мясо. Наташа звонила в полицию, в скорую, в пожарную охрану. Приехали через сорок минут. Обыскали дом — нигде. Сняли обои в комнате Кати — под ними была стена.
Обычная, бетонная, без отпечатков, без следов, без шёпота. Игорь показывал на неё, кричал, что его дочь забрала стена. Полицейские переглянулись и вызвали психиатра. Катю искали три дня. Облазили весь подвал, чердак, двор, колодец, соседние дома. Нашли только один след — в углу подвала, за старой колонкой. Маленькую сандалию, правую, с оторванной пряжкой. Внутри сандалии были волосы. Длинные, светлые, Катины. Игорь и Наташа уехали из дома через неделю. Продали его за полцены первому же покупателю. В договоре купли-продажи не указали, что в стенах живёт кто-то, кто забирает детей, не указали, потому что не поверили бы. А если бы поверили — всё равно продали. Страх оказался сильнее совести.
Эпилог
Через год в дом заехала очередная семья — женщина с сыном. Мальчика звали Лёня, ему было пять. В первый же день он нашёл в саду старую юлу — деревянную, с облупившейся краской. Он принёс её в дом, поставил на пол и крутанул. Юла завертелась и запела, — тоненько, дребезжаще, как шарманка. И вместе с этой песней Лёня услышал голоса. Много голосов, детских, которые шептали в такт:
— Раз, два, три — не дыши, четыре, пять — он опять…
Лёня не испугался. Он сел на пол, обнял колени и начал подпевать. Мать услышала через стенку и заглянула в комнату. Сын сидел в кругу, нарисованном мелом. Она не рисовала этот круг. Она вообще не покупала мел. Лёня поднял на неё глаза и улыбнулся.
— Мам, тут девочки есть. Они хотят играть в прятки. Я согласился. Теперь я всегда буду водить.
Осколок девятый. Тени на фотоплёнке
Олег купил старую «Лейку» на блошином рынке в субботу утром. Он не собирался ничего покупать — просто бродил между рядами, разглядывал чужой хлам, вспоминал, как в молодости сам просиживал часы в тёмной комнате, вылавливая пинцетом мокрые отпечатки из проявителя. Тогда это было искусство. Потом появились цифровые камеры, потом телефоны, потом — тишина. Он забросил фотографию лет пятнадцать назад, продал всё оборудование и даже не пожалел. Но когда увидел на прилавке старую «Лейку» с потёртым кожухом и мутноватым объективом, что-то щёлкнуло в груди. Продавец — старик с жёлтыми ногтями и водянистыми глазами — сидел на перевёрнутом ящике и курил одну за другой.
— Сколько? — спросил Олег.
Старик посмотрел на него, потом на камеру, потом снова на него.
— Возьми, — сказал он. — Сам потом заплатишь.
Олег хотел уточнить, но старик уже отвернулся и начал перекладывать какие-то железки. Олег пожал плечами, сунул «Лейку» в рюкзак и ушёл. Дома он долго крутил её в руках, проверял затвор, выдержку, диафрагму. Механизм работал идеально — как будто аппарат сделали вчера, а не шестьдесят лет назад. Олег купил плёнку, зарядил и пошёл гулять по двору.
