Путь Хайдеггера. Том 8. Путеводитель по GA 43–46

§20. Внутренняя структура руководящего вопроса Чтобы определить основную позицию, необходимо развернуть (entfalten) саму структуру руководящего вопроса. Хайдеггер делает это схематично:

1. Поле (Feld) вопроса: то, о чём спрашивается — сущее в целом. Это Единое, помимо которого есть только Ничто. Ничто не есть «другое сущее», но оно с самого начала находится на границе поля вопроса. Без ощущения близости Ничто к бытию нет подлинного философа.

2. Цель (Ziel) вопроса: то, что выспрашивается — бытие сущего, его «сущеесть» (Seiendheit, οὐσία).

3. Аспекты (Hinsichten) в поле: чтобы достичь цели, сущее рассматривается в двоякой перспективе: (а) с точки зрения его устройства (Verfassung), что оно есть, и (б) с точки зрения его способа быть (Weise zu sein), как оно есть. Устройство и способ быть взаимосвязаны и определяют бытие сущего. Кроме того, в каждом развёртывании вопроса задаётся мера (Maßgabe) — некий выделенный регион сущего (например, живое или, наоборот, неживое), с точки зрения которого очерчивается сущее в целом.

Вторая глава: Обобщающая характеристика метафизической основной позиции Ницше

§21. Понятие метафизической основной позиции Хайдеггер даёт резюмирующее определение: метафизическая основная позиция есть то, как вопрошающий руководящий вопрос, встроен в неразвёрнутую структуру этого вопроса, и благодаря этому обретает своё местоположение в сущем в целом и по отношению к сущему в целом, со-определяя тем самым местоположение человека как такового.

§22. Философия Ницше как конец западной метафизики Теперь, зная структуру руководящего вопроса, Хайдеггер может точно определить позицию Ницше. Два его главных тезиса — «сущее в целом есть воля к власти» и «сущее в целом есть вечное возвращение того же самого» — отвечают на два аспекта вопроса о бытии:

· «Воля к власти» — это ответ на вопрос об устройстве сущего.

· «Вечное возвращение» — это ответ на вопрос о способе быть сущего. Они неразрывно связаны, и их нельзя сталкивать друг с другом. Наивысшая воля к власти — это запечатление характера бытия на становлении, а это и есть «вечное возвращение».

Далее Хайдеггер раскрывает смысл тезиса о том, что философия Ницше — это конец (Ende) метафизики. По своему содержанию она является завершением, замыканием круга западной философии, возвращением к её началу, но не к исходному, а к уже остановленному (платонизмом). Ницше соединяет две основополагающие мысли начала греческой философии:

1. Мысль Парменида: сущее есть (бытие как постоянство, присутствие, вечность).

2. Мысль Гераклита: сущее становится. Ницше говорит: «Запечатлеть на становлении характер бытия — это высшая воля к власти». А «то, что всё возвращается, есть экстремальнейшее приближение мира становления к миру бытия: вершина созерцания». Ницше не просто повторяет греков, он их синтезирует, тем самым закрывая путь, начатый ими.

Но это завершение есть конец, потому что Ницше, как и вся метафизика от Платона до Гегеля, не прорывается к изначальному, начинающему началу. Он остаётся в колее платонизма, пусть и перевёрнутого. Поэтому его позиция — это конец возможностей метафизики, её собирание и исчерпание.

В этой позиции Ницше становится «противопозицией» (Gegenstellung) для будущего мышления. Его преодоление требует не новой метафизики, а другого начала, которое возможно только как более изначальное вопрошание, развёртывающее сам руководящий вопрос метафизики (чем и занимается «Бытие и время»).

В завершение Хайдеггер связывает основную позицию Ницше с формулой amor fati (любовь к року). Amor — это не сентимент, а воля, в своём высшем проявлении — воля как преображение, утверждающая любимое в его сущности. Fatum — не безличный рок, а необходимость, раскрывающаяся в схваченном Мгновении как вечность полноты становления. Amor fati — это преображающая воля к принадлежности к «сущнейшему в сущем» (zum Seiendsten des Seienden). Мысль Ницше — это глубоко продуманный вопрос, а не готовый ответ. Вершина мысли — в её эсхатологическом молчании, в котором Бог не отрицается, а вопрошается как «порочный круг» мира.

GA 45: Grundfragen der Philosophie: Ausgewählte «Probleme» der «Logik» — Основные вопросы философии: Избранные «проблемы» «логики» (Фрайбургская лекция, зимний семестр 1937/38)

Подготовительная часть. Сущность философии и вопрос об истине

Глава первая. Предварительное указание на сущность философии

§1. Будущая философия и сдержанность (Verhaltenheit) как основное настроение отношения к бытию (Seyn)

Заглавие лекции гласит: «Основные вопросы философии». Это звучит так, будто философия есть некое готовое, прочно стоящее строение, внутри которого можно выделить несколько особенно важных, «основных» вопросов. Но это первое, что должно быть оспорено. Ибо не существует философии «самой по себе», из которой затем извлекаются основные вопросы. Напротив, сущность философии впервые определяется через вопрошание этих вопросов, и только в этом вопрошании. Сама философия не есть нечто наличное; она есть свершение, событие вопрошания, и как свершение она стоит или падает вместе с тем, как вопрошается.

Но раз так, то вопрошание не может начаться без того, чтобы в самом его начале не было дано некое предварительное указание (Vordeutung) на то, в качестве чего явит себя философия, если мы отваживаемся вопрошать всерьез. «Всерьез» означает здесь: не делая вид, будто мы вопрошаем, в то время как полагаем себя уже обладателями готовых истин — истин, которые надлежит лишь припомнить, упорядочить или «применить». Предварительное указание есть не предвосхищение ответа, а попытка настроить нашу вопрошающую установку на должный лад, дать ей войти в нужное настроение. Ибо, как бы чуждо это ни звучало для школьного рассудка, философия — строжайшая работа мысли в понятиях — проистекает из некоего основного настроения (Grundstimmung) и пребывает в нем.

Это положение требует разъяснения, ибо оно противоречит всему, что привыкли думать об отношении мысли и настроения. Настроение обычно понимают как нечто субъективное, текучее, противоположное строгости понятия. Мысль, говорят нам, должна быть холодной, трезвой, свободной от всякой «эмоции». Но эта расхожая трезвость сама есть лишь выродившаяся форма настроения — настроения самоуверенного рассудка, который все свел к «данным» и «фактам» и мнит себя господином сущего. Подлинная, чистая трезвость мысли есть нечто совсем иное. Она не есть отсутствие настроения, мертвая пустота безучастности. Она есть строжайшее самообладание того настроения, которое открылось единственному и чудовищному: что сущее есть, а не ничто. Это — не «факт» среди других фактов, а то, что в своей простоте потрясает до основания всякое самомнение мысли и всякое обывательское довольство сущим.

Это основное настроение, в котором мысль удерживает себя перед лицом того, что сущее есть, лектор называет сдержанностью (Verhaltenheit). Слово это выбрано не случайно. Sich verhalten означает: удерживать себя, занимать определенную позицию, но также и: относиться к чему-либо. В сдержанности отношение к бытию обретает свою соразмерность, свою строгость. Но что же такое эта сдержанность по своему внутреннему составу? Она не есть простое, однотонное состояние. В ней изначально едины и взаимопринадлежны два, казалось бы, противоположных движения. Первое — ужас (Erschrecken) перед самым близким и самым навязчивым: перед тем, что сущее есть, а не ничто. Это не испуг перед тем или иным страшным предметом в мире, но потрясение самим фактом бытия сущего в целом, которое вырывает человека из привычного самозабвения среди вещей. Второе — благоговение (Scheu) перед самым далеким и неприступным: перед тем, что в сущем и прежде всякого сущего правит само бытие (Seyn), которое, правя, скрывает себя. Благоговение есть не бегство от ужаса, не попытка смягчить его или «психологически» переработать. Напротив, ужас сохраняется и оберегается именно через благоговение. Сдержанность есть такое настроение, в котором ужас не преодолен, не снят, но удержан в своей остроте и одновременно введен в меру благоговением.

Тем самым сдержанность оказывается основным настроением отношения к бытию (Bezug zum Seyn). В этом настроении потаенность (Verborgenheit) сущности бытия — то, что бытие, даруя присутствие сущему, само отступает в сокрытость — впервые становится наиболее достойным вопрошания (das Fragwürdigste). Не то или иное сущее, не та или иная загадка мира, но само бытие в его отказе, в его ускользании становится тем, что втягивает вопрошание в свой круг и держит его там.

Отсюда становится понятным и то, что лектор говорит о слове, о речи и молчании в связи с этим настроением. Тот, кто не бросился в испепеляющий огонь вопрошания об этом наиболее достойном вопрошания, не имеет права говорить о сдержанности ничего, кроме самого скупого, лишь указывающего слова. Ибо о настроении нельзя «информировать»; в него можно лишь ввести, настроить на него. Тот же, кто обрел это право — кто действительно выдержал вопрошание и претерпел его, — не станет им пользоваться. Он будет молчать. Молчание здесь — не недостаток речи, а высшая форма строгости, удержание сказанного в сфере того, что не подлежит оглашению. Сдержанность никогда не должна становиться предметом пересудов, расхожей «темой», о которой можно посплетничать в духе «философии сдержанности». Подобная болтовня была бы не просто недоразумением, а прямым извращением самой сути.

Так уже в первом параграфе очерчен круг, в котором движется все последующее вопрошание. Философия не есть «дисциплина» с готовым набором проблем. Она есть свершение, коренящееся в основном настроении сдержанности. В этом настроении отношение к бытию достигает той строгости, которая одна только и позволяет помыслить бытие как то, что, даруя присутствие, само скрывается. И только из этого настроения может быть поставлен вопрос, который есть основной вопрос всей лекции, — вопрос об истине, но не как о «проблеме логики», а как о том, что принадлежит самому бытию и его свершению. Сдержанность, таким образом, есть не «психологическая» предпосылка, а само начало философского вопрошания — начало, которое, как всякое подлинное начало, всегда уже есть и всегда еще предстоит.

§2. Философия как непосредственно бесполезное, но властное знание о сущности сущего

Что есть философия? Вопрос этот не допускает ответа через простое подведение под ближайший род и видовое отличие, словно мы определяем некий наличный предмет среди других предметов. Философия не есть ни «мировоззрение», ни «наука». Это разграничение, проводимое в начале параграфа, не является простым terminologische Klarstellung, не есть забота о чистоте дисциплинарных границ. Оно идет из самого существа дела.

Философия не есть «мировоззрение». Мировоззрение, даже самое возвышенное, всегда остается способом, которым человек, исходя из своей позиции и для своих нужд, истолковывает сущее в целом, сводя его к некоему последнему смыслу, который дает опору, уверенность, «спасение». Мировоззрение отвечает на запрос человека о его месте в мире. Философия же, в своей подлинной сути, не отвечает на запросы, но впервые ставит под вопрос само собой разумеющееся, в том числе и ту почву, на которой человек вообще способен иметь «мировоззрение». Она не дает опору; она, скорее, выбивает всякую мнимую опору, делая зыбким то, что казалось самым прочным.

Философия также не есть «наука». Науки познают сущее, каждое в своей предметной области. Они опираются на определенное, заранее уже истолкованное понимание того, что значит «быть» для их предмета, но не делают само это понимание темой вопрошания. Науки движимы стремлением к «результатам», к овладению предметом, к расчету и предсказанию. Их знание полезно. Философия же, напротив, есть знание непосредственно и безусловно бесполезное. Ее нельзя «применить» ни для овладения силами природы, ни для улучшения социального устройства. В этом пункте она всегда будет казаться чуждой и даже смешной мышлению, закосневшему в расчете, пользе и обучаемости (Lernbarkeit).

Но именно эта видимая бесполезность и есть знак ее подлинного ранга — ее властности (Herrschaftlichkeit). Обыденный рассудок, ориентированный на непосредственную пользу, всегда ошибается в оценке философии. Он делает это двояко. Либо он переоценивает ее, ожидая от нее немедленной практической пользы, некоего рецепта для жизни. Либо он недооценивает ее, видя в ее понятиях лишь «абстрактное» — то есть жидкое, выпаренное, лишенное плоти повторение того, что и без того уже известно из повседневного обращения с вещами. И то и другое суть формы одного и того же непонимания, которое мерит все одной мерой — мерой пользы и непосредственной данности.

Подлинное философское знание, напротив, есть знание забегающее вперед (vorausspringendes Wissen). Оно не плетется в хвосте у уже известного сущего, обобщая его в понятиях. Оно, скорее, впервые только и открывает новые области и новые перспективы для вопрошания о сущности вещей — о той сущности, которая не лежит на поверхности, но постоянно заново себя скрывает. Поскольку это знание открывает горизонты, внутри которых только и может двигаться всякое особенное познание и всякое решение, оно не может быть непосредственно «использовано». Его власть — не прямая, а опосредованная, но оттого не менее, а более действенная. Философия предоставляет всякому поведению и всякому решению новые пути взгляда и новые масштабы, которые сами не созданы поведением или решением, но, будучи открыты мыслью, отныне незримо ими правят. Так философия учреждает в истории человека скрытое господство.

Тем самым мы приходим к предварительной формуле: Философия есть непосредственно бесполезное, но властное знание о сущности вещей. Здесь надлежит правильно понять слово «вещи» (Dinge). Оно не означает «предметы» в смысле новоевропейского представления. Вещь здесь — все, что есть, сущее в целом, но взятое не в его фактичности, а в его сущности, в том, что оно есть в своей основе. А эта сущность всегда есть наиболее достойное вопрошания (das Fragwürdigste).

То, что философия сегодня не воспринимается как властная, а, напротив, считается чем-то маргинальным, не есть аргумент против ее сущности. Это есть лишь знак того, в каком состоянии находится сам человек новейшего времени. Ибо науки, влекомые своей собственной внутренней логикой, неудержимо стремятся к полной «технизации». Это не злой умысел ученых, а судьба самой науки, которая, начавшись с картезианского требования «овладения природой», с необходимостью ведет к превращению себя самой в гигантский технический аппарат. Именно в науках и через науки совершается сегодня самое глубокое отчуждение от философии. Наука мнит себя единственной законной обладательницей истины. Но примечание к этому месту в лекции говорит нечто решающее: «Наука возникает тогда и лишь тогда, когда мнят себя в обладании „истиной“. Наука есть отрицание всякого знания об истине». Это положение звучит вызывающе, но оно строго продумано. Наука, занятая исключительно правильностью своих высказываний о сущем, не спрашивает о том, что такое сама истина, которая только и делает возможной эту правильность. Она предпосылает истину как нечто само собой разумеющееся и тем самым забывает о ней самым радикальным образом. Поэтому «ученые», которых это замечание именует «самыми жалкими рабами новейшего времени», — это не конкретные индивиды, а тип человеческого существования, который весь без остатка растворился в техническом оперировании сущим и уже не способен к удивлению перед тем, что оно есть.

§3. Вопрошание об истине бытия как властное знание

Если философия есть властное знание, то господство это должно в чем-то корениться. Оно не есть господство, основанное на внешней силе, на институциональном авторитете. Его основа — в мыслительном целеполагании. Но какова цель, которую ставит философское мышление? Ответ, даваемый в этом параграфе, разрушает привычные представления о цели как о чем-то лежащем впереди и отделенном от пути-к-ней.

Цель, которую ставит мышление, есть само искание (das Suchen). Положение это заострено до предела: «Если немцы ищут эту цель, они ее уже нашли. Ибо цель — само искание». Это не риторическая игра. Здесь схватывается сама суть философского движения. Искание не есть лишь средство для достижения некоего результата, после которого оно упраздняется. Философское искание есть постояннейшее пребывание-вблизи-того-что-себя-скрывает. То, что себя скрывает, — это не какой-то особый, труднодоступный предмет. Это само бытие (Seyn) в его отличии от сущего. Бытие, которое дарует всему сущему присутствие, само не есть нечто сущее. Оно есть только таким образом, что оно, открывая сущее, само при этом отступает, ускользает, остается в себе сокрытым. Пребывать-вблизи этого сокрытого — значит не стремиться сорвать покров, превратив его в наличный предмет, но выдерживать само это сокрытие, давать ему быть тем, что оно есть. Из этого сокрытия приходит всякая подлинная нужда (Not) и всякое подлинное ликование (Jubel).

Поэтому понятно, что рассудок и чувство, взятые в их обыденном модусе, должны восстать против этого тезиса. Рассудок видит в нем «возведение бесцельности в цель». Ибо для него цель есть то, что может быть calcулировано, достигнуто и предъявлено как готовый результат. Чувство видит в нем «увековечение неудовлетворенности». Ибо для него цель есть то, чем можно наслаждаться, в чем можно успокоиться. Но оценка, которую дает лектор, совершенно иная: «На деле же искание привносит в существование наивысшее постоянство и уравновешенность». Потому что подлинное искание не есть беспорядочная жажда нового. Оно, напротив, есть то, что впервые придает человеческому бытию собранность, направленность, весомость. Оно простирается в самое потаенное, то есть в то, что не поддается никакому расчету и никакому переживанию.

Что же потаеннее основания того чудовищного обстоятельства (das Ungeheure), что сущее есть, а не ничто? Что скрывается от нас больше, чем сущность бытия (Seyn)? Этот вопрос, заданный еще в первом параграфе, здесь возвращается, чтобы показать: именно бытие, а не то или иное сущее, есть то, на что направлено философское искание.

Отсюда делается решающий вывод: «Само искание как цель означает: закрепить начало и конец всякого осмысления в вопрошании об истине самого бытия». Не об истине того или иного сущего, не о правильности высказываний, но об истине самого бытия (Wahrheit des Seyns). Величие человека, говорится в заключение, измеряется не тем, что он уже имеет в обладании, а тем, что он ищет, и той стойкостью (Inständigkeit), с которой он остается ищущим.

Здесь же, наконец, проясняется и странное на первый взгляд утверждение, что в области философии спрашивание уже считается знанием. Это не умаление строгости, а указание на своеобразие философского познания. Ответ, если он подлинно философский, не есть прекращение вопрошания. Он есть лишь последний, решающий шаг в долгой последовательности самого вопрошания. Чем сущностнее ответ, тем больше он остается укорененным в том вопросе, на который отвечает. Поэтому в области подлинного искания нахождение есть не ликвидация искания, а его высшее нарастание. Находить — значит еще глубже входить в тот круг, который очерчен вопросом, еще ближе подступать к тому, что в этом кругу открывается как сокрытое.

Глава вторая. Вопрос об истине как основной вопрос

§4. Истина как «проблема» «логики» (правильность высказывания) заслоняет вид на сущность истины

Задача лекции обозначена двояко. Согласно подзаголовку, речь идет о «Логике». Логика — школьная «дисциплина» философии. Слово «проблемы» в кавычках обозначает вопросы, которые больше не спрашиваются: они зафиксированы как вопросы, и нужно лишь найти ответ или варьировать уже найденные. Такие «проблемы» особенно подходят для сокрытия подлинных вопросов и извращения существа спрашивания.

Одно из таких «проблем» «Логики» будет здесь рассмотрено. Это значит, что мы стремимся выйти за пределы и «проблемы», и «Логики» как школьного предмета — к философскому спрашиванию из основания и в основании. Однако исходить из «проблем» необходимо, чтобы увидеть господствующую форму вопроса.

«Логика» — сокращение от λογική ἐπιστήμη, знание о λόγος'е, понимаемом как высказывание. Почему высказывание — тема логики? Высказывание высказывает о сущем, что и как оно есть. Если оно направлено на сущее и сообразуется с ним, оно правильно. Правильность высказывания искони считается истиной. Высказывание — место истины (и лжи). Как место истины, λόγος становится особым предметом знания. Лишь потому, что истина и обладание/необладание ею волнует, радует и мучит, высказывание привлекает внимание и существует «логика». Но с давних пор, с начала школы Платона, существует логика как школьный предмет, а потому существует и «проблема» «истины» как свойства λόγος'а. Вопрос об истине остается вопросом логики со времен Платона и Аристотеля; это можно подтвердить ссылками на Канта, Гегеля, Ницше.

Хотя эти мыслители спрашивали об истине не из-за интереса к логике, а из-за того интереса, который человек имеет к истине как существо, выставленное в сущее, обработка вопроса всегда двигалась в колее логики. Даже у Ницше — при всем его кажущемся радикализме — вопрос об истине остается в оковах «логики». Возможно, горизонт логики как раз заслоняет вид на сущность истины, а предпосылки логики не допускают изначального вопрошания об истине.

§5. Обсуждение истины из основного вопроса философии, включая историческое размежевание с западной философией. Понуждение и необходимость изначального вопрошания

Если предстоит обсуждать истину не как «проблему логики», а из основного вопроса философии, то нужно заранее знать, что вопрошание об истине сегодня включает в себя размежевание (Auseinandersetzung) со всей западной философией и без этого исторического размежевания вообще не может быть начато. Историческое размежевание — не историографическое калькулирование прошлого.

Вопрос об истине, даже оставаясь без ответа, звучит притязательно. Но еще больше, чем притязание, должна здесь править сдержанность: истина должна быть удостоена как наиболее достойное вопрошания (Frag-würdige) из самого основания. Только само правильное спрашивание и опыт его необходимости могут вынудить должную установку.

Но как испытать необходимость изначального вопрошания, понуждение к иной постановке вопроса перед лицом двухтысячелетней традиции? Почему нам недостаточно прежнего определения истины? Ответ на это уже есть возвращение в более изначальную сущность истины. Однако можно убедиться в наличии здесь достойного вопрошания и через простое осмысление традиционного понимания истины.

Вопрос об истине как наисущественнейшее в мировую эпоху полной безвопросности. Если попытаться определить сегодняшнее местоположение человека на земле метафизически, то оказывается: человек вступает в мировую эпоху полной безвопросности (gänzliche Fraglosigkeit) всех вещей и махинаций. В такую эпоху философия как вопрошающее вызывание наиболее достойного вопрошания неизбежно становится самым чуждым и потому самым необходимым. Необходимое имеет свою могущественнейшую форму в простом (das Einfache). Простое — это неприметно труднейшее, которое, когда оно есть, сразу и впредь кажется каждому самым легким и осязаемым, но неприкосновенно остается самым трудным. Простое — самое трудное, потому что многообразное позволяет и поощряет рассеяние как противовес собиранию, подтверждая человека в его постоянном бегстве от самого себя, от его отношения к бытию. Многообразное — легкое, даже там, где забота о нем как будто трудна. Ибо всегда переход от одного к другому есть облегчение, а простое отказывает в этом переходе и принуждает к постоянному, постоянно обогащающемуся возвращению к тому же самому. Наисущественнейшее философии — та простая вопросительность, через которую она, вопрошающая, впервые приводится к самой себе: вопрос об истине.

Достойное вопрошания в прежнем определении истины (правильность высказывания) как то, что понуждает к вопросу об истине. Чтобы из «проблемы» стало вопрошание, притом подлинно необходимое, нужно действительно испытать понуждение. Прежнее повсюду значимое определение истины: истина есть правильность представления сущего. Представление — это высказывание себя о сущем; самый употребительный его вид — высказывание, λόγος, в котором правильность, т.е. истина, встречается непосредственнее всего. Понудить к тому, чтобы сделать это привычное определение вопросом, может лишь то обстоятельство, что оно содержит нечто достойное вопрошания. Нужно проверить, так ли это, и такого ли рода это достойное вопрошания, что мы не можем пройти мимо него, не удостоив его, т.е. не оставив неспрошенным, — при условии, что мы претендуем на понимание истины.