Путь Хайдеггера. Том 8. Путеводитель по GA 43–46

2. «О видении и загадке»: Хайдеггер детально разбирает этот раздел из третьей части «Заратустры». Заратустра рассказывает морякам о своём восхождении в гору с карликом («духом тяжести»). У врат с надписью «Мгновение» (Augenblick) сходятся две дороги, ведущие в вечность: назад и вперёд. Карлик, отвечая на вопрос о дорогах, презрительно заявляет: «Всё прямое лжёт… Всякая истина крива, само время есть круг». Этим он сводит мысль к банальному «всё вертится по кругу». Заратустра в гневе упрекает карлика в том, что тот слишком упрощает себе задачу.

Затем Заратустра задаёт второй, решающий вопрос, уже не о дорогах, а о самих вратах, о Мгновении. Если из этого Мгновения назад уходит вечность, то не должно ли всё, что может произойти, уже произойти в этой вечности? И если все вещи прочно связаны, то не должно ли это Мгновение само тянуть за собой всё последующее, а значит, и возвращаться? Хайдеггер подчеркивает: карлик не отвечает на этот вопрос, он исчезает. Важна позиция в самом Мгновении, в отличие от позиции стороннего наблюдателя-карлика.

Далее Заратустра видит молодого пастуха, корчащегося оттого, что ему в горло заползла и впилась чёрная змея. На крик Заратустры «Откуси! Откуси голову!» пастух откусывает голову змеи и встаёт преображённым, смеющимся. Хайдеггер оставляет интерпретацию этого видения на потом.

3. «Выздоравливающий»: Хайдеггер переходит к другому ключевому разделу. Он подробно разбирает символику зверей Заратустры — орла (гордость) и змеи (мудрость). Их совместное парение — орел кружит в высоте, а змея обвивает его шею как подруга — есть образ самого вечного возвращения и его познания.

В разделе «Выздоравливающий» Заратустра, вернувшись в свою пещеру, вызывает из себя свою «последнюю глубину», свой «бездонный» (abgründlich) мысль. Он заклинает «заспавшегося червя» проснуться, чтобы наконец стать с ним един. При этом Заратустра признает себя «заступником жизни, заступником страдания, заступником круга», тем самым утверждая их единство.

После этого он падает без сил на семь дней. Его звери не покидают его, а затем начинают говорить с ним о его новом познании. Они описывают мир как сад и произносят прекрасное «шарманочное» пение о вечном возвращении: «Всё идёт, всё возвращается; вечно катится колесо бытия». Заратустра сначала слушает это с иронией, называя их «шарманками» и «плутами». Он знает, что слова и звуки — это лишь «радуги и призрачные мосты» между вечно разделённым. «Наименьшая пропасть — её всего труднее перекрыть», — говорит он. Пропасть эта пролегает между простым знанием (банальный круговорот) и подлинным мышлением, которое включает в себя надрыв, страдание и преодоление.

Спор Заратустры со зверями проясняет, в чём карлик упрощал себе задачу: он смотрел на дороги со стороны, а не стоял в самом Мгновении. Стоять в Мгновении — значит быть повёрнутым двояко, давать будущему и прошлому сталкиваться в себе и выдерживать этот конфликт. Именно в Мгновении, а не где-то в бесконечности, замыкается кольцо вечности, и от Мгновения зависит, что вернётся. Даже «маленький человек» вернётся, и это вызывает у Заратустры тошноту. Преодоление этой тошноты любящим утверждением необходимости «малого» и есть его выздоровление.

В конце концов звери говорят: «Ибо звери твои хорошо знают, о Заратустра, кто ты и кем должен стать: смотри, ты — учитель вечного возвращения, — в этом теперь твоя судьба!» И Заратустра, наконец, умолкает в «великой тишине», найдя своё подлинное одиночество.

§6. Промежуточное размышление о внутренней связи двух сообщений

На этом этапе лекции Хайдеггер делает остановку. Это — не внешняя пауза, но шаг, принадлежащий самому существу мышления: осмысление пройденного с тем, чтобы только теперь по-настоящему увидеть, что уже было помыслено. То, что здесь названо «промежуточным размышлением» (Zwischenbetrachtung), есть, по Хайдеггеру, сбор (Sammlung) мысли. Мысль, не способная к такому сбору, распыляется в простом перечислении содержаний. Она теряет то единственное, что делает ее мыслью: прослеживание внутренней необходимости, которая вела ее от шага к шагу и которая только и способна открыть взгляд на будущее.

Хайдеггер ставит вопрос: в чем после всего изложенного состоит внутренняя связь (innerer Bezug) двух первых сообщений Ницше? Связь двух заключительных афоризмов «Веселой науки» друг с другом, а затем — связь этого первого публичного сообщения со вторым, со всем произведением «Так говорил Заратустра». Эта связь, как показывает хайдеггеровское осмысление, не есть ни чисто хронологическая последовательность, ни внешнее, литературное соотношение «теории» и ее «поэтического облачения». Само это различение — «теоретическое» содержание против «поэтической» формы — есть, по Хайдеггеру, порождение беспомощности, подходящей к делу с готовой меркой. «Так говорил Заратустра» является в высшей степени поэтическим и, тем не менее, это — не художественное произведение, а философия. И наоборот, все подлинное, т. е. великое философствование, является в себе поэтически-мыслящим, и как раз самое строгое, самое «прозаическое» в нем — поэтично. Поэтическое (das Dichterische) и Мыслительное (das Denkerische) не совпадают, но и не разлучены так, как привык полагать рассудок. Их единство и различие коренятся в одном истоке, который для Хайдеггера остается сокрытым, пока мы вращаемся в кругу традиционных логических различений.

Следовательно, внутренняя связь должна быть понята иначе. Хайдеггер усматривает ее в том, как здесь выходит на свет само существо мыслимого дела. В «Веселой науке» мысль о вечном возвращении вводится как «величайшая тяжесть» — вопрос демона, брошенный в уединеннейшее одиночество. Этот вопрос сразу же полагает горизонт: будет ли человек раздавлен тяжестью этого «да» всему ничтожно малому и великому в его существовании, или же он окажется способен на то, чтобы самому стать противовесом. В «Incipit tragoedia», которое есть одновременно «Incipit Zarathustra», становится ясно: мышление этого вопроса не может совершаться произвольным, «последним» человеком. Оно с необходимостью требует преображения самого мыслящего. Мыслить тяжелейшую мысль — значит стать другим. Поэтому, говорит Хайдеггер, Ницше должен создать мыслителя этой мысли. Заратустра — не рупор для сообщения доктрины; он есть сама эта доктрина в образе ее учителя, в ее переходе и свершении (Vollzug). Его «подкат» (Untergang) есть его начало, а его начало — принесение себя в жертву мысли. Связь двух сообщений, таким образом, — это связь вести о наступлении трагедии и свершения самой этой трагедии в образе ее первого героя-мыслителя.

Из такого способа рассмотрения для самого хода лекции вытекает важное следствие. Изложение двух первых вестей Ницше не было и не могло быть простым реферированием «содержания». Уже в самом изложении совершалась интерпретация (Auslegung). И эта интерпретация с самого начала была нацелена на выявление того, что составляет центральный нерв всего дела. Во-первых, при разборе первой вести взгляд был направлен на трагическое познание как на способ, которым мысль о возвращении выводит на свет трагический основной характер самого сущего в целом. Во-вторых, во второй вести, в истолковании «Видения и загадки», взгляд был решительно обращен на «Мгновение» (Augenblick) и на способ держания себя (Haltung), из которого и в котором только и может мыслиться вечное возвращение того же самого. Обе эти направляющие нити интерпретации сходятся в одном: сущее в целом, о котором вопрошает эта метафизика, никогда не есть нечто вроде наличной вещи, по поводу которой любой желающий мог бы, стоя на безопасном берегу, делать свои «наблюдения». Вместо этого, сама постановка вопроса о сущем в целом требует от вопрошающего вступления в это сущее — особого расположения, решимости, экзистирования.

Из этого проделанного шага назад извлекается еще один вывод, направленный против расхожего историографического предрассудка. Обычно «Так говорил Заратустра» объявляется вершиной творчества Ницше; все, что было после, объявляется либо повторением, либо знаком творческого истощения: дескать, после Заратустры Ницше не знал, куда двигаться дальше. Подобные суждения — верный знак того, что не мыслитель, а его «все лучше знающие» интерпретаторы не знают, куда двигаться. Это Schulmeisterei, школьное начётничество, которое меряет философию меркой «прогресса», заимствованной из области науки и техники. Там, в сфере исчисляемого и планируемого, действительно есть движение «вперед» и «назад», есть устаревание результатов и их замена новыми. В философии, взятой как мышление бытия, дело обстоит иначе. Здесь нет прогресса, а потому нет и регресса. Здесь, как и в искусстве, стоит единственный вопрос: есть она или не есть. Есть мыслитель, выстаивающий в своей Grundstellung, или он из нее выпал. Это не вопрос количества написанных томов, но вопрос силы и подлинности самого вопрошания. И с этой точки зрения поздние работы Ницше — это не «спад» после взлета, но решающее развертывание той же Grundstellung, которое только теперь выводит на свет всю ее метафизическую мощь и ее внутренние границы.

§7. Третье сообщение в «По ту сторону добра и зла» Третье сообщение находится в книге «По ту сторону добра и зла» (1886), в разделе «Религиозная сущность» (афоризм №56). Хайдеггер называет эту книгу «прелюдией к философии будущего», что уже противоречит идее о творческом тупике Ницше. Здесь Ницше говорит о том, что тот, кто всерьёз продумал глубочайший пессимизм и заглянул «по ту сторону добра и зла», тот, возможно, открыл себе глаза на противоположный идеал — идеал самого жизнеутверждающего человека, который хочет повторения всего, что было и есть, «взывая da capo» (сначала). И завершается этот пассаж вопросом: «Как? И это не было бы — circulus vitiosus deus?» (порочный круг как Бог?).

Хайдеггер задается вопросом: не является ли это пантеизмом? И обращает внимание на то, что у Ницше это — вопрос. «Бог мёртв», как говорит Заратустра, — да, но речь идет о моральном боге, о христианском Боге, которого убили люди, сделав его слишком мелким. Но значит ли это, что Ницше — атеист в обычном смысле? Нет, его «безбожие» уникально. Это опыт крайней нужды, которая одновременно есть возможность высшего счастья. Только безбожник, ощутивший эту крайнюю нужду, может всерьёз задаться вопросом о том, что было бы, если бы бог был иным, если бы его нужно было создать, превзойдя человека. Circulus vitiosus deus — это вопрос-ответ на вопрос юного Ницше о кольце, объемлющем человека: мир это или Бог? Теперь, став учением о вечном возвращении, это кольцо оказалось порочным, ужасным кругом, постижимым только из Мгновения. И Бог теперь — не готовый ответ, а вопрос, что, возможно, делает его божественнее.

Все три сообщения — не догматические утверждения, а вопросы разной формы и уровня. Их нельзя вписать в рамки ни научной теории, ни религиозной проповеди. Это принуждает нас к переосмыслению самого понятия «формы» (Gestalt) этого учения.

Вторая глава: Интерпретация учения в наследии Ницше

§8. Обзор записей в хронологическом порядке

Переход к рукописям, оставшимся после Ницше, — к тому, что принято называть «Nachlass», — не является для Хайдеггера сменой темы или обращением к «биографическим деталям». Это шаг в глубину, попытка увидеть мысль в ее становлении, в том виде, в каком она еще не вышла на свет публичности, не облеклась в ту форму, которая всегда уже считается с тем, кто будет ее воспринимать. Однако «становление» здесь понимается не психологически и не историографически. Это становление самой истины, ее первое про-яснение (Lichtung) для самого мыслящего. Поэтому Хайдеггер сразу же предупреждает: Nachlass и Nachlass — не одно и то же. Записи, сделанные в разное время, в разных творческих состояниях, для разных целей — для себя, как проба мысли, или как предварительная разработка для будущего произведения, — имеют различный характер. Игнорировать это различие — значит с самого начала лишить себя возможности увидеть мысль в ее живом движении.

Здесь коренится и решительное размежевание Хайдеггера с методом, примененным первыми издателями. Он признаёт их неоценимую заслугу: Петер Гаст и другие сделали доступным то, что без их кропотливого труда осталось бы скрытым в неразборчивых рукописях. Но форма, в которую облечен этот материал в Großoktav-Ausgabe — сплошная нумерация фрагментов, вырванных из контекста рукописей и расположенных по внешним рубрикам, — создает опасность фундаментального искажения. Когда фрагменты, возникшие в совершенно разных констелляциях мысли, ставятся в один ряд под заголовками вроде «Изложение и обоснование учения», в читателе невольно укрепляется предрассудок, будто Ницше создавал некую «теорию», снабженную «доказательствами» и имеющую свои «практические следствия». Тем самым, вместо того чтобы открыть доступ к мышлению, такая публикация его заслоняет. Она навязывает мыслителю тот самый способ представления, против которого, как станет ясно, его мысль в самой своей сердцевине направлена.

§9. Четыре записи августа 1881 года

Хайдеггер обращается теперь к самым первым наброскам, сделанным в августе 1881 года, непосредственно после того, как мысль «посетила» Ницше у пирамидальной скалы близ Сурлей. Четыре этих наброска — не просто «первые попытки записи». В них уже заключено все будущее древо мысли. Здесь, у истока, присутствуют все основные мотивы, которые будут развертываться в последующие годы. Для Хайдеггера это — знак подлинности и силы начального озарения. Подлинная катастрофа для мыслителя, замечает он, заключается не в том, что он «не может продвинуться дальше», но в том, что он уступает искушению идти «дальше», удаляясь от собственного истока. Остаться верным истоку, удержаться в его силовом поле — вот в чем трудность. И то, что Ницше вновь и вновь возвращается к мысли августа 1881 года, что она остается для него мерой и центром, свидетельствует не о бедности, а о неисчерпаемом богатстве, которое не дает исчерпать себя.

Приступая к этим наброскам, Хайдеггер с порога отвергает то разделение, с помощью которого издатели пытались внести в них порядок, — разделение на «теоретическое» и «поэтическое». Если где-то это различение и может иметь ограниченную применимость, то здесь оно полностью теряет почву. Как было показано при анализе «Заратустры», подлинное философское мышление — в себе поэтично, не будучи поэзией. И наоборот, высокая поэзия — мыслительна, не становясь от этого философией в школьном смысле. Разделение набросков на «теоретические» (прозаические) и «поэтические» — это не прояснение, а затемнение дела. Оно предполагает, что «содержание» мысли можно отделить от способа, каким она себя выговаривает, и тем самым с самого начала упускает как раз то, что в мысли Ницше является решающим: нерасторжимое единство того, что мыслится, и того, как мыслится, — единство, которое у самого Ницше всегда выговаривается в фундаментальном требовании «воплощения» (Einverleibung).

Первый набросок, озаглавленный «Возвращение того же самого. Entwurf», сразу же ставит это требование в центр. Уже в его структуре мысль о вечном возвращении не излагается как некий первый «пункт» доктрины, но появляется лишь в качестве пятого, венчающего элемента. Все, что ему предшествует — «воплощение основных заблуждений», «воплощение страстей», «воплощение знания и отрекающегося знания» — указывает на сущностную предпосылку: эта мысль не может быть просто «принята к сведению». Она не имеет ничего общего с абстрактной теоремой, которая могла бы быть доказана или опровергнута в рамках той или иной научной дисциплины. Она должна быть воплощена (einverleibt). Это слово указывает на процесс, подобный усвоению пищи: нечто чужое, внешнее, должно быть принято внутрь, переработано и превращено в собственную субстанцию, в то, из чего мыслящий отныне живет и действует. Воплотить мысль — значит сделать ее той Grundstellung, той основной позицией, из которой только и открывается доступ к сущему в целом. И одновременно: воплотить мысль — это единственный способ ее по-настоящему помыслить. До этого момента она остается лишь набором слов, «пустым» представлением. Именно поэтому в Entwurf’e и возникает вопрос: «Что делать нам с остатком нашей жизни, — нам, которые провели большую ее часть в сущностном неведении?» Этот вопрос — не риторическое украшение, а точное указание на то, что мышление тяжелейшей мысли раскалывает жизнь мыслящего на «до» и «после», производя в ней необратимый перелом.

Из того же истока, что и мотив воплощения, проистекает и другой, заявляющий о себе во втором наброске. Здесь возникают понятия «невинности» (Unschuld) и «необходимости» (Notwendigkeit) сущего, соединенные с образом «игры жизни» (Spiel des Lebens). Эти понятия не случайны. Они — прямой ответ на то событие, которое Ницше фиксирует словами «Бог мертв». Смерть морального Бога, Бога-Судьи, означает исчезновение из горизонта сущего всякой инстанции, перед которой человек мог бы быть «виновен», перед которой он должен был бы оправдываться, на милость которой он мог бы рассчитывать. Вместе с этим Богом рушится и сама категория «вины» и «греха» как метафизических определений бытия. То, что есть, больше не подлежит моральному приговору; оно просто есть, в своей неотвратимой, замкнутой на себя взаимосвязи. Это и есть его «невинность». Но эта невинность не тождественна хаотическому произволу, как и «необходимость» здесь не есть механический детерминизм ньютоновской физики.

Связывая «необходимость» с «игрой», Ницше — и Хайдеггер это отчетливо высвечивает — возвращается к тому глубинному опыту сущего, который некогда, у истоков западной мысли, был выражен Гераклитом в изречении: «Эон — ребенок, играющий в пессейю; ребенку принадлежит царствование». Эон (Αιών) — не беспредметная «вечность» и не «мировое время» физики. Это — само событие мира в его временящемся свершении, целостность бытия, которая «длится» не как пустая бесконечность, а как собранность в Мгновении. В игре нет «почему», нет внешней цели, нет вины. В ней — чистая необходимость ее собственного правила, которое, однако, не «детерминирует» элементы игры извне, но впервые дает им быть тем, что они есть в их взаимопринадлежности. Так сущее в целом, освобожденное от тени морального Бога, впервые открывается в своей невинной, играющей необходимости. Именно этот мотив, как показывает Хайдеггер, с самого начала входит в констелляцию мысли о вечном возвращении и не может быть упущен из виду.

Два других наброска — «Полдень и вечность» и план «Нового способа жить» с его требованием «расчеловечивания природы» (Entmenschung der Natur) и образом «Annulus aeternitatis» — не противоречат сказанному, а собирают его в единый фокус. «Полдень» — это не время суток на часах, а Мгновение (Augenblick), в котором тени становятся самыми короткими, где прошлое и будущее сталкиваются в точке решения. В этом Мгновении воля уже не привязана к прошедшему через цепляние за него или через мстительное «так не должно было быть», но впервые обретает свободу для будущего как для того, чему она говорит свое «да». «Расчеловечивание природы» — это, в свою очередь, не позитивистское изгнание всего человеческого из картины мира, а необходимая предпосылка для того, чтобы человек перестал проецировать на сущее свою собственную моральную потребность в утешении, цели и вине. Только тогда, когда природа — то есть само сущее как φύσις, как восходящее и пребывающее из себя самого — будет освобождена от антропоморфных теней ушедшего Бога, человек сможет по-новому — в модусе amor fati — вписать себя в ее кольцо. Кольцо, annulus aeternitatis, есть тогда уже не темница фатализма, а то, что только и дарует высшую свободу: свободу для «да» самому бытию в его вечно возвращающейся полноте.

Так в четырех августовских набросках, как в семени, уже заключено все будущее древо мысли Ницше: учение о воле к власти как характере сущего, о вечном возвращении как способе его бытия, о переоценке всех ценностей как преодолении нигилизма, и о сверхчеловеке как о том, кто способен вынести эту истину и воплотить ее в своем существовании. Хайдеггеровское рассмотрение этих истоков имеет целью не исторический интерес, но подготовку почвы для решающего шага: для осмысления самой метафизической позиции Ницше в ее внутренней собранности и в ее исторической необходимости как конца всей предшествующей метафизики.

§10. Обобщённое изложение главной мысли в записях 1881—1882 годов Чтобы внести порядок в разрозненные записи, Хайдеггер в десяти пунктах реконструирует «поле» и «устройство» (Verfassung) сущего в целом, как его мыслил Ницше.

1. Мир — это единство живого и неживого в становлении. «Жизнь» — основная реальность. Мёртвое — это пепел живого, но и его условие.

2. Мир есть Сила (Kraft). Это не физическое понятие, а обозначение всеобщего характера сущего (позднее — воля к власти).

3. Сила конечна. Ницше запрещает себе понятие бесконечной силы как несовместимое с её сущностью.

4. Из конечности силы следует, что мир в целом конечен, у него нет ни уменьшения, ни увеличения общей силы.

5. Эта конечность не означает застоя; в мире нет равновесия сил, он есть постоянное становление (Werden).

6. Из конечности мира при его необозримости для нас следует, что он имеет конечное, хотя и практически неисчислимое, число состояний, положений и комбинаций.

7. Пространство, в отличие от реальной силы, субъективно, это лишь порождение представления о пустом пространстве, которого в реальности нет.

8. Время, напротив, реально и бесконечно. Это «вечность», в которой действует конечная сила.

9. Главная характеристика мира — Хаос. Это не беспорядок, а отрицание всякой «человекообразности» (Vermenschung): в мире нет ни цели, ни порядка, ни разума, ни стремления к самосохранению. Это «расчеловечивание» сущего есть одновременно «обезбоживание» (Entgöttlichung) мира после смерти морального Бога. Хайдеггер замечает: крайнее обезбоживание может быть единственным путём, на котором богам суждено будет встретиться вновь.

10. Хаос, тем не менее, подчиняется необходимости (Notwendigkeit). Это не отсутствие закона, а отсутствие спланированного порядка.

§11. Обсуждение характера истины учения о возвращении Здесь Хайдеггер рассматривает два фундаментальных вопроса: проблему «человекообразности» самого учения и характер его доказательств.

а) Проблема «человекообразности» (Vermenschung). Учение о возвращении, особенно в его связи с «Мгновением», кажется предельной формой человекообразности, то есть приписыванием сущему чисто человеческих характеристик. Но против этого соображения Хайдеггер выдвигает решающий контраргумент: чтобы вообще говорить о «человекообразности», нужно сначала знать, кто такой человек. Этот вопрос — главная задача будущей европейской истории. Определение сущности человека, возможно, и есть подлинное «расчеловечивание», и именно в мысли о возвращении, где человек и мир определяются друг через друга (образ круга), это может происходить. Мысль Ницше требует не снятия этого круга, а серьёзного вхождения в него.

б) Притязание на доказательность и доказательная сила «доказательств». Хайдеггер утверждает, что кажущиеся «естественнонаучные» доказательства Ницше таковыми не являются. Их бессмысленно как отвергать (считая Ницше заблудившимся в физике), так и защищать математически (считая его предтечей современной науки). В этих рассуждениях о силе, конечности, времени и пространстве речь идёт не о физических понятиях, а о метафизических основаниях, которые физика не может ни доказать, ни опровергнуть. Наука не способна высказаться о собственных основаниях.

Более того, мысль Ницше — это не «доказательство» в смысле выведения следствий из посылок. Это развёртывание проекта (Entwurfsentfaltung). Мысль о вечном возвращении — не вывод, а изначальный проект бытия сущего, в свете которого сущее впервые видится как конечная сила, хаос необходимости и т. д. «Доказательства» лишь раскрывают то, что уже было положено в самом проекте.

Ницше знал о «человекообразности» и о том, что человек — «угловой житель» (Eckensteher), всегда смотрит из своего угла. Он не выбирает между устранением «человекообразности» и признанием «углового положения» человека. Он решается на то и другое одновременно: на высшую человекообразность сущего и предельное «природнение» (Vernatürlichung) человека. Вопрос в том, что это за «угол», из которого смотрит мыслитель, и насколько широк горизонт его взгляда.

§12. Сущностная связь между мыслителем и мыслью В той части посмертных записей, которую издатели назвали «Воздействие учения на человечество», Хайдеггер выделяет ключевые характеристики самой мысли, которые проясняют её истину.