Полная версия
— А ты не искал?
— Нет, — Корб усмехнулся. — Мне хватает забот с тремя слотами. Я не хочу знать, кто надо мной. Я хочу просто выжить.
Макс замолчал. В этих словах была своя правда — простая, животная, безжалостная. Не ищи ответов, если не готов их принять. Не лезь в систему, если не готов стать её частью.
Но он был готов. Или ему казалось, что готов. Разница между этими двумя состояниями была тоньше лезвия кинжала.
9
Они вышли к оврагу через час.
Макс узнал это место — то самое, где нашёл кинжал. Тот же спуск, те же стены, поросшие мхом и папоротником, та же тишина, которая давила на уши. Но сегодня здесь было не пусто.
У края оврага стояла телега.
Обычная крестьянская телега, сколоченная из тёмного дерева, с большими колёсами и навесом из грубой ткани. Рядом, на раскладном стуле, сидел старик — тот самый, торговец, которому Макс отдал крысу. Эйнар.
— А, — сказал Эйнар, увидев их. — Новенький вернулся. С пустыми руками, как я погляжу.
— Он с нами, — сказал Кирьен. — На время.
— На время? — Эйнар усмехнулся. — Время здесь — единственное, чего нет. Садись, парень. Расскажу тебе то, что не рассказал в прошлый раз. За ту же цену.
— У меня больше нет крыс, — сказал Макс.
— Крыса не нужна, — Эйнар кивнул на правый глаз Макса. — Ты сам — плата. Твоя история. Как ты сюда попал. Что помнишь. Что не помнишь.
Макс не хотел рассказывать. Но он сел.
10
— Я родился в этом мире, — начал Эйнар, когда все устроились вокруг телеги. Кирьен и Корб сели поодаль, достали вяленое мясо и ждали. Макс сидел на траве, скрестив ноги. — Не в том, откуда ты пришёл. В этом. Здесь. В лесу, как и ты. Только тогда леса были другими.
— Другими? — спросил Макс.
— Живыми, — Эйнар поморщился, как от зубной боли. — Настоящими. Не этими… — он махнул рукой в сторону стволов, — …куклами. Деревья росли как положено, не по линейке. Кора была корой, а не мышцами. Жгутов не было. И небо было синим. Иногда.
— Что случилось?
— Случилось то, что всегда случается, когда люди получают силу. Они начали убивать. Не зверей — друг друга. За слоты. За территории. За славу. Лес впитывал кровь, и он изменился. Стал тем, что ты видишь. Памятником нашим грехам.
Эйнар замолчал, достал из-за пазухи флягу, отпил. Вода пахла травами — чем-то горьким, лекарственным.
— Ты спросил про Бесконечный карман, — продолжил он. — Я сказал легенду. Теперь скажу факты.
— Какие факты?
— Правило «сто» — это не сказка. Это механизм. Системный код. Если игрок — назовём тебя так — набирает сто убийств без единой своей смерти, его инвентарь перезагружается. Все слоты схлопываются в один. Один слот, в который можно положить что угодно. Всё. Любые предметы, любые существа, любые миры.
Макс замер.
— Один слот? — переспросил он. — Как у меня?
— Как у тебя, — кивнул Эйнар. — Но не с 1/??. С 1/1. Бесконечность в единстве. Всё, что ты убил, становится твоей силой. Все, кого ты убил, становятся твоими голосами. Ты не просто носишь предметы — ты носишь души. И они… они не молчат.
Он посмотрел на Макса долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты думаешь, твой кинжал говорит громко? Подожди, пока у тебя будет сто голосов. Ты не услышишь себя. Ты забудешь, как тебя зовут. Ты станешь… карманом. Пустотой, которая жрёт всё вокруг. И тогда тебя назовут богом.
— А топ-игроки с 30—40 слотами? — спросил Макс. — Они на пути к этому?
— Они — отражения, — сказал Эйнар. — Осколки. Те, кто не дошли, но уже не могут вернуться. Они — предупреждение. И они же — охотники. Они ищут таких, как ты. С аномальным инвентарём. Потому что если они сожрут тебя, они получат твою аномалию. И тогда, может быть, они смогут дойти до ста.
Макс похолодел.
— Их вожак, — сказал он. — Костолом. У него сорок слотов?
— Сорок семь, — поправил Эйнар. — И он ищет. Всегда ищет. Ему не хватает одного — аномалии, которая запустит перезагрузку. Он думает, что если сожрёт носителя 1/??, то его инвентарь схлопнется. И он станет Бесконечным карманом.
— Это правда?
— Кто знает? — Эйнар развёл руками. — Никто не пробовал. Тех, у кого была аномалия, либо убивали, либо они исчезали. Ты — первый за много лет, кто вышел к людям живым.
— И что мне делать?
— Убивать, — сказал Кирьен из темноты. — Или быть убитым. Выбора нет.
— Есть, — сказал Эйнар тихо. — Ты можешь умереть сам. Не от чужой руки, не от слота — от своей. И тогда ты не станешь ничьей едой. Но это не выход. Это… отсрочка.
Макс молчал. В голове крутились цифры, имена, названия. Сорок семь слотов у Костолома. 1/?? у него. Сто убийств до Бесконечного кармана. Тридцать-сорок — у топ-игроков.
Он вдруг понял, что смотрит на всё это как на игру. На механику. На прогрессию. На левел-дизайн. И это было страшнее любого монстра.
11
— Сколько ты убил? — спросил Макс у Кирьена.
Тот помолчал, потом сказал:
— Семнадцать.
— Зверей?
— И зверей тоже.
— А людей?
Кирьен не ответил. Но его слоты моргнули — три серых ячейки, три могилы.
— Семнадцать — это много? — спросил Макс у Эйнара.
— Нет, — ответил торговец. — Для трёх слотов — маловато. Он недокармливает их. Потому и выглядит усталым. Если бы он убивал больше, слоты были бы сытее, но он был бы безумнее. Он выбрал середину. Компромисс.
— А какой компромисс у тебя? — спросил Макс, глядя на восемь слотов Эйнара.
— Я не убиваю, — сказал Эйнар. — Я торгую. Слоты можно кормить не только смертями, но и эмоциями. Страхом. Отчаянием. Надеждой. Я собираю их, как урожай, и скармливаю своим вещам. Это сложно, долго, и вещи всегда голодные. Но я не убиваю. И сплю спокойно.
— Почему ты не научишь этому других?
— Потому что страх и отчаяние не растут на деревьях, — усмехнулся Эйнар. — Их нужно добывать. И добывают их через смерть. Я просто перерабатываю то, что уже есть.
Он встал, потянулся, хрустнув суставами.
— Тебе пора, парень. Ночь близко. А в ночь я не торгую.
12
Кирьен и Корб ушли — у них были свои дела, свои слоты, свои убийства. Перед уходом Кирьен сказал Максу:
— Держись южной дороги. Там меньше тварей. И не доверяй никому, кто предлагает лёгкий путь. Лёгких путей здесь нет.
— Спасибо, — сказал Макс.
— Не за что. Я не спасаю тебя. Я просто говорю правду. Ты всё равно умрёшь. Вопрос — когда.
Они ушли, растворились между стволами, и Макс остался у телеги один. Эйнар возился с упряжью, собираясь в путь, но что-то его задерживало. Или кто-то.
— Ты можешь остаться на ночь, — сказал Эйнар, не глядя на Макса. — Но утром уходи. Мне не нужны проблемы с Костоломами. Если они узнают, что я пустил к себе аномалию, мои восемь слотов будут кормить их зверей.
— Почему ты помогаешь мне? — спросил Макс.
Эйнар посмотрел на него. В его выцветших глазах мелькнуло что-то — не жалость, не страх, скорее любопытство. Старое, уставшее любопытство человека, который видел слишком много.
— Потому что ты — первый за десять лет, кто не убил никого за три дня в этом лесу, — сказал он. — Ты голоден, напуган, у тебя нет ничего, кроме ржавого кинжала и пустой фляги. Но ты не убил. Ты не положил в слот ни одного живого существа, кроме той крысы, да и то случайно. Это… редкость. И я хочу посмотреть, сколько ты продержишься.
— А что потом?
— Потом — или ты умрёшь, или станешь монстром. Третьего не дано.
Эйнар отвернулся и замолчал. Макс понял — разговор окончен.
13
Ночь пришла не сразу, но Макс заметил, как небо потемнело на два тона — с серого до тёмно-серого. Тени под деревьями сгустились, стали глубже, чернее, и в них, казалось, кто-то шевелился. Не звери — кто-то другой. Те, кто не спит. Те, кто выходит только в темноте.
Он сидел у телеги, прижавшись спиной к колесу, и смотрел на огонь, который разжёг Эйнар. Костер был маленьким, аккуратным, без дыма — торговец явно знал, как не привлекать внимание. Пламя было обычным — жёлтым, живым, и это успокаивало. Впервые за много часов Макс почувствовал тепло, которое не шло от больного дерева.
Эйнар спал — или делал вид, что спит, — завернувшись в плотный шерстяной плащ. Его слоты — восемь серых ячеек, выстроенных в два ряда — пульсировали ровно, без тревоги. Макс смотрел на них и пытался представить, каково это — иметь восемь голосов в голове. Восемь требований. Восемь голодов. Он с трудом справлялся с одним кинжалом.
Достав из слота кинжал, Макс повертел его в руках. Лезвие блестело в свете костра — ржавое, зазубренное, но всё ещё опасное. Рукоять была тёплой — как всегда, как живая. Он сжал её, и в голове раздался голос:
— Ты не убил. Ты слушал. Ты боялся. Ты не накормил меня.
— Я никого не убивал сегодня, — прошептал Макс. — И не буду.
— Будешь. Скоро. Голод вернётся. А ты не сможешь кормить меня страхом. Эмоции — это не еда. Эмоции — это запах. А я хочу мясо.
— Замолчи.
Кинжал замолчал. Но его тепло стало горячее — почти обжигающим. Макс сунул его обратно в слот и закрыл глаза.
14
Ночью ему приснился Костолом.
Он не видел его лица — только силуэт, огромный, тёмный, с сорока семью слотами, горящими красным, как глаза хищника. Силуэт стоял посреди поляны — той самой, где Макс проснулся в первый раз, — и смотрел на него.
— Ты — аномалия, — сказал силуэт. Голос был низким, гулким, как будто говорила сама земля. — Ты — ключ. Я сожру тебя, и мой инвентарь схлопнется. И я стану Бесконечным карманом.
— Зачем тебе это? — спросил Макс. Во сне он не боялся.
— Чтобы выйти, — сказал Костолом. — Из этой клетки. Из этой игры. Ты думаешь, я хочу быть богом? Я хочу быть никем. Пустотой. Тишиной. Где нет голосов.
Он шагнул вперёд, и его слоты вспыхнули ослепительно-красным. Макс проснулся.
Костер догорал. Эйнар сидел на стуле, глядя на него.
— Ты кричал во сне, — сказал торговец. — Что тебе снилось?
— Костолом, — ответил Макс. — Он хочет меня сожрать.
— Конечно, хочет. Ты — аномалия. Ты — шанс. Он ищет тебя уже несколько дней. Скоро найдёт.
— Что мне делать?
— Бежать, — сказал Эйнар. — Или готовиться к бою. Третьего не дано.
15
Утром — или тем, что здесь называлось утром — Макс ушёл.
Эйнар дал ему немного воды и полсухаря — последнее, что у него было. Ничего больше. «Ты и так в долгу передо мной, — сказал он. — Крыса не покрыла и половины того, что я тебе рассказал. Но я старый и сентиментальный. Не благодари».
Макс не благодарил. Он просто взял еду, сунул её в слот и пошёл на юг, как советовал Кирьен.
Лес встретил его тем же серым светом, теми же ровными стволами, той же тишиной, которая давила на уши. Но теперь он шёл не один. В голове у него были цифры. Сто убийств. Сорок семь слотов. Бесконечный карман. И надежда — глупая, детская, опасная — что, возможно, он сможет обойти правила.
Он не знал, как. Но он шёл.
16
Через несколько часов он вышел к покосившемуся указателю.
Деревянный столб, врытый в землю под неестественно прямым углом, с двумя стрелками, вырезанными наскоро. На одной стрелке было написано: «Костоломы — 2 дня». На другой: «Южный тракт — 4 часа».
Макс не колебался. Он пошёл на юг.
Дорога стала шире, утоптаннее, с глубокими колеями от телег. По краям росли не деревья, а кусты — высокие, колючие, с мелкими красными ягодами, которые пахли сладко и тошнотворно. Макс сорвал одну, понюхал — ядовитой не пахло, но он не рискнул пробовать.
За кустами — поле. Сухое, выжженное, с редкой жухлой травой. А на поле — люди.
Трое. С топорами, мечами, в кожаных доспехах. Они стояли в кругу и смотрели на что-то, лежащее на земле. Макс спрятался за кустами, пригнулся.
— Аномалия, — сказал один из них. — С одним слотом и вопросами. Вожак хочет её. Живой или мёртвой — неважно. Главное — слоты.
— Где она? — спросил второй.
— В лесу. Кто-то видел её у торговца. Эйнар, старый пёс, пустил переночевать.
— Эйнар заплатит.
— Эйнар уже заплатил. Он отдал нам мясо. Аномалия ушла на юг. Мы нагоним.
Макс замер. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно за километр. Он медленно, бесшумно отполз назад, в кусты, потом в лес, потом побежал.
Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки. Слот пульсировал красным, кинжал в голове шептал: «Убивай, убивай, убивай».
Он бежал, потому что знал — если его поймают, он станет едой.
Или хуже.
17
Он бежал, пока лёгкие не отказали.
Упал на колени у ручья — другого, незнакомого, с мутной водой и илистым дном. Напился, кашляя и захлёбываясь, потом просто сидел, глядя в воду.
В воде отражалось его лицо — бледное, грязное, с впалыми щеками и красными глазами. Он не узнавал себя. И не хотел узнавать.
Сзади послышались шаги.
Макс обернулся, вытащил молоток из слота, замахнулся.
Перед ним стояла девушка. Лет двадцати, не больше, с короткими тёмными волосами и тремя слотами в правом углу зрения. Она была безоружна — по крайней мере, видимого оружия у неё не было. Только усталое, испуганное лицо и руки, которые дрожали.
— Не бей, — сказала она. — Я не из Костоломов.
— Кто ты? — спросил Макс, не опуская молоток.
— Меня зовут Мира. Я — из «Пустого кармана». Мы — те, кто не хочет убивать. Те, кто ищет другой путь.
— Другой путь? — усмехнулся Макс. — В этом мире нет другого пути.
— Есть, — сказала Мира. — Просто его никто не нашёл. Пока.
Она протянула руку.
— Пойдём со мной. Я покажу тебе, где мы прячемся. Ты будешь в безопасности. На время.
Макс смотрел на её руку, на три слота, на испуганное, но решительное лицо. И понимал, что у него нет выбора.
Он убрал молоток и пожал её ладонь.
— Хорошо, — сказал он. — Но если это ловушка, я убью тебя.
Мира не улыбнулась.
— Если это ловушка, — сказала она, — ты умрёшь первым.
Они пошли вместе в серый лес, и слоты на их правых глазах пульсировали в унисон: красный, красный, красный.
— —
Конец главы.
Глава 5. Моб в овраге
1
Лес после разговора с Мирой стал другим.
Макс не сразу понял, что именно изменилось. Звуки остались теми же — редкие капли падали с веток, где-то далеко трещала сухая ветка под невидимой лапой. Свет оставался серым, ровным, без теней и бликов. Деревья всё так же стояли слишком прямо, кора пульсировала в такт чему-то, что не было его сердцем. Но воздух — воздух изменился. Он стал плотнее, как перед грозой, и приобрёл привкус, которого раньше не было. Сладковатый, тошнотворный, с нотками гнилого мяса и старой крови.
Макс остановился, прислушиваясь к себе. Слот в правом нижнем углу пульсировал ровно, без тревоги — тёмно-бордовый, сытый, но настороженный. Кинжал молчал, но его тепло в слоте ощущалось отчётливее, чем обычно. Он не спал. Он ждал.
— Ты чувствуешь это? — спросил Макс шёпотом, обращаясь к пустоте.
Кинжал не ответил. Но его тепло стало горячее — на грани обжигающего. «Да», — сказало это тепло. «Да, чувствую. Иди туда».
Макс не хотел идти. Всё в нём кричало: развернись, уходи, прячься. Но ноги уже поворачивали в ту сторону, откуда тянуло сладкой гнилью. Не он управлял ими. Или управлял, но та часть его, которая принимала решения, вдруг стала меньше, тише, послушнее. А на её место пришло что-то другое. Голодное. Любопытное. Живое.
Он сделал шаг. Второй. Третий.
Лес расступился, открывая тропинку, которой минуту назад не было. Узкую, заросшую папоротником, с чёрной землёй, которая хлюпала под ногами, как болото. Макс ступил на неё — и кроссовки тут же промокли насквозь. Холодная жижа обволокла щиколотки, и он почувствовал, как что-то скользнуло рядом с ногой, под землёй. Корень? Змея? Или просто грязь, которой показалось, что она живая?
Он пошёл быстрее, стараясь не думать об этом.
2
Тропинка привела его к оврагу.
Макс узнал это место? Нет. Он никогда здесь не был. Но что-то внутри — не память, скорее узнавание — подсказывало: «Правильно. Ты здесь. Мы пришли».
Овраг был широким, метров двадцать в поперечнике, с пологими стенами, осыпавшимися глиной и камнями. Дно терялось в темноте — даже серый свет сюда почти не проникал. По краям росли кривые берёзы с корой, которая свисала лохмотьями, как ободранная кожа. И воздух здесь — воздух был не просто плотным, он был тяжёлым. Каждый вдох давался с трудом, как будто лёгкие наполнялись не кислородом, а жидким свинцом.
И запах. Запах гнилого мяса здесь был таким сильным, что Макс зажал нос рукавом толстовки, но это не помогло. Запах проникал через кожу, через поры, через закрытые глаза. Он был везде. Он был внутри.
— Что здесь? — спросил Макс вслух. Голос прозвучал глухо, как в подвале.
Кинжал ответил. Не словами — ощущением. Из слота, из второй ячейки (которая была всё ещё пуста, но уже дышала), пришло чувство голода. Не того, абстрактного, который мучил его последние дни, а острого, направленного, хищного. Кинжал не просто хотел есть — он знал, что именно здесь лежит, и хотел этого.
— Нет, — сказал Макс, отступая на шаг. — Я не полезу туда.
Он развернулся, чтобы уйти — и замер.
Тропинки, по которой он пришёл, не было. Исчезла. Вместо неё — стена леса, такая же плотная, как и везде, но без единого просвета. Деревья стояли вплотную, переплетаясь ветвями, как пальцы в замке. Макс попробовал протиснуться между стволами — ветки больно хлестнули по лицу, оставив царапины. Он попробовал в другом месте — то же самое. Лес закрылся за ним, как дверь.
— Это ловушка, — сказал он, и голос дрогнул. — Это ловушка, да?
Кинжал молчал. Но слот пульсировал быстрее, нетерпеливее, и Макс понял: его завели сюда не случайно. Не лес. Не кинжал. Не Мира и не Костоломы. Что-то другое, более древнее, более голодное. Сама система. Или то, что за ней стояло.
Он стоял на краю оврага, глядя вниз, и внутри него боролись два чувства. Первое — животный, первобытный страх перед темнотой, в которой может скрываться что угодно. Второе — холодное, тягучее любопытство, которое шептало: «А что, если там — ответ? Что, если там — выход?»
Он шагнул вниз.
3
Склон был круче, чем казалось сверху.
Макс съехал по глине на пятой точке, цепляясь за чахлые кусты и торчащие из земли корни. Глина была мокрой, скользкой, и он то и дело терял равновесие, больно ударяясь копчиком о камни. Кроссовки промокли окончательно, в них хлюпало при каждом шаге. Толстовка покрылась бурыми пятнами — то ли глина, то ли что-то похуже.
Он спустился на дно оврага и замер.
Здесь, внизу, свет почти отсутствовал. Серое небо превратилось в узкую полоску далеко наверху, и этой полоски едва хватало, чтобы различать очертания. Макс вытащил из слота молоток — привычное, тяжёлое тепло в руке — и поднял его перед собой, как факел. Бесполезно. Молоток не светился.
Тогда он достал кинжал.
Лезвие блеснуло в полумраке — не отражённым светом (света не было), а собственным, внутренним, тускло-красным. Кинжал светился. Слабо, но достаточно, чтобы осветить пространство на пару метров вокруг.
— Спасибо, — сказал Макс машинально.
Кинжал не ответил. Но его свечение стало чуть ярче — благодарность? Или просто голод?
Макс пошёл вперёд, держа кинжал перед собой, как фонарик. Красный свет выхватывал из темноты то камни, поросшие скользким мхом, то корни, переплетённые в неестественные узлы, то кости.
Кости были везде.
Сначала Макс думал, что это ветки — старые, сухие, обломанные. Но ветки не бывают такими прямыми, такими гладкими, с утолщениями на концах, которые подозрительно напоминали суставы. Он нагнулся, поднял одну. Да. Кость. Берцовая, кажется. Или лучевая. Он не был анатомом, но форму узнал — слишком много скелетов в фильмах ужасов.
Кость была старой, выбеленной временем, без единого следа плоти. Но когда Макс сжал её в пальцах, она не раскрошилась — была твёрдой, как камень. Чья она? Зверя? Человека? Он не знал.
Он бросил кость и пошёл дальше.
4
Чем глубже он уходил в овраг, тем больше становилось костей. Они лежали кучами, грудами, переплетённые друг с другом, как спящие змеи. Некоторые были целыми — скелеты мелких животных, собак, кого-то ещё, кого Макс не мог опознать. Другие — раздробленными, размолотыми в труху, смешанными с глиной и чёрной жижей, которая сочилась из-под земли.
Жижа была повсюду. Она заполняла ямы, растекалась по камням, капала с корней. Чёрная, густая, с металлическим блеском. Макс старался не наступать в неё, но это было невозможно — она была везде. И она пахла. Сладко, тошнотворно, как падаль на жаре.
— Что это? — спросил он у кинжала.
На этот раз кинжал ответил. Не мыслью — образом. Макс увидел внутренним взором поле боя. Десятки тел, люди и не-люди, лежат вперемешку, и их кровь течёт в землю, смешивается с грязью, превращается в чёрную жижу. А потом земля выплёвывает эту жижу обратно — в оврагах, в ямах, в расщелинах, где когда-то были раны.
— Это память, — понял Макс вслух. — Это кровь, которую не съели слоты.
Кинжал не подтвердил и не опроверг. Но его свечение стало тревожным — мерцающим, неровным, как пульс больного.
Макс пошёл дальше, стараясь не смотреть под ноги.
5
Он нашёл источник запаха через пять минут.
В самом конце оврага, там, где стены сходились почти вплотную, образуя узкий проход, лежала туша. Не та, которую разделывали Кирьен и Корб, — другая. Крупнее. Темнее. И гораздо более мёртвая.
Макс поднял кинжал повыше, чтобы рассмотреть.
Это был волк. Или не волк — слишком большой, размером с небольшого телёнка. Шерсть бурого цвета облезла клочьями, кое-где виднелась голая кожа, серая и сморщенная, как у мертвеца. Голова была повёрнута неестественно — почти на сто восемьдесят градусов — и челюсти разинуты в беззвучном крике. Из пасти текла та же чёрная жижа, смешанная с чем-то зелёным, гнойным.
