Полная версия
У ручья он опустился на колени, зачерпнул воду ладонью, выпил. Потом ещё. Потом умыл лицо — вода была холодной, обжигающей, но это было хорошо. Боль в руке притупилась.
Он сидел на берегу, глядя на воду, и думал.
Он думал о том, что теперь у него есть кинжал, который говорит. Есть крыса, которую он убил. Есть слот, который голоден и будет голоден снова. И нет выхода. Вообще нет.
Он думал о том, что Вера сказала про «неделю-две». Может быть, она ошибалась. Может быть, одной крысы хватит на дольше. Может быть, он сможет кормить слот крысами и мышами и никогда не переступить черту.
Он думал о том, что кинжал просил крови. Не крысиной — человеческой. Красной, горячей, живой.
— Нет, — сказал он вслух. — Этого не будет.
Кинжал молчал.
27
Он просидел у ручья до тех пор, пока серое небо не потемнело на полтона — ночь, наверное. Встал, потянулся, хрустнув позвоночником. Рана на руке затекла, но боль стала тупой, привычной.
Он пошёл искать место для ночлега.
Нашёл через полчаса — старую каменную кладку, остатки стены, заросшие мхом. Прислонился спиной к камням, вытащил из слота молоток и положил рядом. На всякий случай.
Кинжал он не доставал. Пусть лежит.
Он закрыл глаза — и сразу же увидел красное. Не сон — просто цвет за веками. Слот был сыт, но не спокоен. Он ждал. Переваривал. Готовился к следующему кормлению.
Макс открыл глаза, посмотрел на полоску в углу зрения. Инвентарь: 1/??. Один слот. Семь предметов. Одна мёртвая крыса.
— Я не убийца, — повторил он, как молитву.
И заснул.
28
Ночью ему снился кинжал.
Не огромный, как в прошлый раз, — обычный, маленький, ржавый. Он лежал на камне и тихо вибрировал, как телефон на беззвучном режиме. Макс подошёл, взял его — и вдруг оказался не на поляне, а в комнате. В своей комнате. С продавленным диваном, ноутбуком на столе и кружкой с остывшим чаем.
— Это не настоящий дом, — сказал кинжал. Его голос был спокойным, почти человеческим. — Но ты хочешь, чтобы он был настоящим.
— Я хочу домой, — сказал Макс.
— Домой нельзя. Здесь твой дом теперь.
— Нет.
— Да. — Кинжал дёрнулся в руке, и комната треснула пополам. Стены разошлись, как занавески, и за ними оказался лес. Всё тот же, серый, неправильный, живой.
— Ты не вернёшься, — сказал кинжал. — Но ты можешь выжить. Накорми меня. Всего один раз. Не крысой — настоящей едой. И я дам тебе силу.
— Какую силу?
— Следующий слот.
Макс проснулся.
29
Было утро — или то, что здесь называлось утром. Серое небо посветлело на полтона, и в лесу появились тени — редкие, размытые, но они были. Макс сидел у каменной стены, сжимая в руке молоток.
Сон был странным. Не страшным — странным. Кинжал говорил о силе. О следующем слоте. О настоящей еде.
— Ты хочешь, чтобы я убил человека? — спросил он вслух.
Кинжал молчал. Но в слоте что-то шевельнулось — согласие.
— Нет, — сказал Макс. — Нет. Не дождёшься.
Он встал, отряхнулся, закинул молоток в слот и пошёл. Он не знал куда, но знал, что нельзя оставаться на месте. Нельзя ждать. Надо идти. Надо искать выход. Надо верить, что выход есть.
Слот пульсировал у него в голове, как второе сердце. Кинжал лежал внутри, тёплый и живой, и ждал.
Макс шёл по лесу, и лес смотрел на него тысячами глаз.
30
Он вышел на дорогу через час.
Широкую, утоптанную, с глубокими колеями от телег. Дорога вела куда-то вперёд — туда, где лес становился реже, а небо — шире. Макс пошёл по ней, чувствуя, как под ногами хрустит песок и мелкие камни.
Он шёл и думал о том, что его мир — с ноутбуком, диваном, списком задач на завтра — остался где-то далеко. Может быть, в другой вселенной. Может быть, в другой жизни. А здесь — только лес, дорога, слот и кинжал, который просит есть.
— Я найду выход, — сказал он дороге. — Я найду выход, даже если выхода нет.
Дорога молчала.
Слот пульсировал в такт его шагам: накорми, накорми, накорми.
Макс шёл, сжимая кулаки, и старался не слушать.
Кинжал в слоте медленно нагревался, набирая температуру живого тела. И тихо, едва слышно, шептал одно и то же:
— Накорми меня. Накорми. Накорми.
Макс зажал уши руками, но голос был внутри.
Он шёл.
— —
Конец главы.
Глава 4. Правило «сто»
1
Макс проснулся от холода.
Не от того утреннего озноба, который пробирает до костей, а от глубокого, въевшегося холода, который стал частью его самого за эти дни — или часы? — в этом лесу. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и каменная кладка за спиной вытянула из него всё тепло, какое только могла. Пальцы на ногах онемели, нос заложило, и каждое дыхание вырывалось изо рта маленьким белым облачком, которое тут же съедал серый воздух.
Он нехотя открыл глаза.
Над ним висело всё то же небо — бесконечная серая простыня, без солнца, без облаков, без намёка на рассвет или закат. Время здесь застыло, как смола, и единственным его мерилом была усталость. Макс чувствовал себя так, будто не спал неделю, хотя только что проснулся.
Он сел, опираясь на руки. Ладони утонули в мокром мху, пальцы тут же промокли и замёрзли. Он вытер их о штаны — бесполезно, ткань сама была влажной насквозь. Всё в этом мире было влажным. Воздух, земля, одежда, даже камни. Казалось, сам лес выпотевал эту сырость, как больной — лихорадочный пот.
Макс перевёл взгляд на правый нижний угол.
Серая полоска висела на месте. Инвентарь: 1/??. Ячейка — одна, пустая наполовину. Иконки сжались в штабель, и он мысленно развернул их, проверяя содержимое. Кора. Палка. Камень. Молоток. Кинжал. И — пустота там, где вчера лежала крыса.
Он отдал её. Обменял на слова.
Макс не знал, было ли это правильным решением. Крыса была едой для слота — первой едой, которую он невольно добыл. Но торговец сказал, что крыса не накормит его самого. Что ему нужна человеческая еда — хлеб, мясо, вода. А у него не было ничего, кроме надежды, что слова стоили этой потери.
Слот был тёмно-бордовым — сытым, но недовольным. Пусть крыса ушла, но память о ней осталась. Макс чувствовал это где-то на границе сознания: лёгкое, почти незаметное раздражение, как будто он пообещал собаке кость и не дал.
— Успокойся, — сказал он шёпотом. — Мы что-нибудь придумаем.
Кинжал не ответил. Но Макс знал — он слышит.
2
Он поднялся на ноги, и всё тело заныло. Спина, шея, колени — каждый сустав, каждая мышца напоминали о том, что спать на камнях в мокрой одежде — плохая идея даже в мире, где нормальные правила не работают. Он потянулся, хрустнув позвонками, и огляделся.
Лес был прежним. Стволы сосен стояли слишком прямо, жгуты на коре пульсировали — медленно, глубоко, как артерии. Ветви не шевелились, листья не шелестели, даже мёртвая тишина казалась неестественной, словно кто-то выключил звук и забыл включить обратно.
Макс проверил флягу — пусто. Сухари — кончились вчера. Оставалась только вода из ручья, но до ручья нужно было дойти. А идти он мог только вперёд — назад, к поляне с камнями, не было смысла. Там ничего не изменилось.
Он выбрал направление наугад — туда, где деревья казались чуть реже, а воздух — чуть свежее. Ноги сами понесли его между стволами, обходя корни и камни, и он почти не контролировал этот процесс. Тело запоминало лес, училось ходить по нему, даже когда мозг отказывался принимать реальность.
Он шёл и думал.
Вчерашний разговор с торговцем прокручивался в голове снова и снова, как заевшая пластинка. «Сто убийств без смерти». «Топ-игроки с тридцатью-сорока слотами». «Бесконечный карман». Слова звучали как бред сумасшедшего, но в них была своя логика. Жестокая, кровавая, безумная — но логика.
Слоты открываются через убийства. Чем больше убиваешь — тем сильнее становишься. Но каждый новый слот — новый голод, новое требование, новая цепь, которая приковывает тебя к этому миру.
И выхода нет.
Макс остановился, прислонившись лбом к холодному стволу сосны. Кора была тёплой — как всегда, как везде в этом лесу — и эта теплота казалась почти живой. Он закрыл глаза и позволил себе минуту слабости.
— Я не хочу убивать, — прошептал он в кору. — Я никогда никого не убивал. Я не смогу.
Сосна не ответила. Но внутри, глубоко в слоте, что-то шевельнулось — нет, не согласие, не поддержка. Просто напоминание: «Ты уже убил. Крысу. Нечаянно, но убил. Счётчик не двинулся, но черта уже позади».
Макс отлепился от ствола и пошёл дальше.
3
Ручей он узнал по звуку.
Журчание воды было единственным нормальным звуком во всём лесу — живым, текучим, настоящим. Макс пошёл на него, как на маяк, и через несколько минут вышел к берегу. Тот же ручей, тот же изгиб вокруг валуна, та же заводь с чёрной водой и белой пеной на камнях.
Но сегодня здесь было не пусто.
Макс замер за стволом, не доходя до воды метров двадцать. Сердце ёкнуло, и он автоматически вытащил из слота молоток — тяжёлый, надёжный, тупой. Пальцы сжали рукоятку так сильно, что костяшки побелели.
У ручья, на том самом месте, где он пил вчера, стояли двое.
Мужчины. Взрослые, бородатые, в грубой кожаной одежде, с ножами на поясах и топорами в руках. Они стояли спиной к нему и смотрели на что-то, лежащее на земле — большое, тёмное, неподвижное.
Макс прищурился, пытаясь разглядеть, что это. И когда один из мужчин наклонился и дёрнул тушу за лапу, он понял.
Тот самый зверь. Бурый, длиннотелый, с короткой мордой и жёлтыми глазами, которые уже ничего не видели. Тот, который лежал на камнях вчера, разорванный от лопатки до таза. Теперь он лежал выше, на траве, и один из мужчин методично снимал с него шкуру, работая коротким широким ножом.
— Смотри, — сказал тот, что стоял прямо, обращаясь к напарнику. — Рана не звериная. Не когти, не зубы. Клинок. Острый. Кто-то разделывал его, пока он был жив.
— Или мёртв, — ответил второй, не поднимая головы. — Неважно. Мясо ещё хорошее. Слоты примут.
— А шкура? — спросил первый.
— Шкура дырявая. Оставь. Не заморачивайся.
Они говорили спокойно, деловито, как мясники на рынке, обсуждающие качество туши. Ни страха, ни напряжения, ни даже любопытства к тому, кто и зачем распотрошил этого зверя. Просто работа. Ежедневная, привычная, необходимая.
Макс смотрел на них, и внутри него боролись два чувства. Первое — страх. Эти люди были чужими, опасными, и у них было оружие. Второе — надежда. Люди. Живые, говорящие, нормальные люди. Может быть, они ответят на вопросы, которые торговец оставил без ответа.
Он сделал шаг вперёд. Ветка под ногой хрустнула — громко, как выстрел.
Оба мужчины резко обернулись.
4
— Стоять, — сказал тот, что был выше ростом. Голос низкий, уверенный, не терпящий возражений.
Макс замер. Молоток он опустил, но не убрал — рукоятка всё ещё торчала из кулака, готовая к удару.
— Я не хочу проблем, — сказал он быстро. — Я просто… я услышал голоса. Я хотел спросить.
— О чём? — спросил второй. Он поднялся, вытирая нож о штаны. В отличие от напарника, он был ниже, коренастее, с короткой рыжей бородой и маленькими колючими глазами. Он смотрел на Макса без злобы, но и без дружелюбия — так смотрят на бродячую собаку: не угроза, но и не гость.
— О слотах, — сказал Макс. — О том, как их получить. И о том, что будет, если их не кормить.
Мужчины переглянулись.
— Однослотовый, — сказал рыжий, кивая на правый глаз Макса. — И не кормленный. Смотри, Кирьен, красный почти пропал.
— Вижу, — ответил высокий — Кирьен. — Неделя, может, две. Потом сожрёт.
— Что сожрёт? — спросил Макс, хотя уже знал ответ.
— Ты сам себя, — сказал Кирьен. — Или слот сожрёт тебя. Как повезёт.
Он отвернулся и вернулся к туше. Движения его были точными, экономными, без лишних жестов. Он снимал шкуру с такой лёгкостью, будто разделывал не дикого зверя, а кусок масла.
Рыжий остался стоять, скрестив руки на груди, и изучал Макса долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты откуда такой взялся? — спросил он наконец. — Не из здешних. Не похож. Одежда странная. Глаза испуганные. Новенький?
— Новенький, — подтвердил Макс, не зная, что ещё сказать.
— Давно?
— Не знаю. Дня два? Три? Я потерял счёт.
Рыжий хмыкнул, покачал головой.
— Два-три дня, а уже с кинжалом. И с крысой за душой. Торговец сказал. Это ты ему крысу отдал?
Макс кивнул. Похоже, слухи здесь распространялись быстро — быстрее, чем он ожидал.
— Глупо, — сказал рыжий. — Крыса — еда. Торговец — трепло. За трепло не платят мясом. Но уже поздно. Что сделано, то сделано.
— Я не знал, — сказал Макс. — Я просто хотел узнать, как здесь всё работает.
— Работает просто, — вмешался Кирьен, не оборачиваясь. — Убиваешь — получаешь слоты. Не убиваешь — умираешь. Всё. Больше ничего знать не надо.
— Но торговец говорил про сто убийств, — сказал Макс. — Про Бесконечный карман. Про богов.
Кирьен резко обернулся. В его глазах промелькнуло что-то — не гнев, не страх, а скорее усталость. Глубокая, выжженная усталость человека, который слишком много раз слышал эту сказку от слишком многих глупцов.
— Сядь, — сказал он, кивнув на камень у воды. — Если хочешь слушать — слушай. Но не перебивай.
5
Макс сел. Камень был холодным, влажным, и сырость тут же пропитала штаны, но он не обратил внимания. Всё его внимание было приковано к Кирьену — высокому, жилистому мужчине лет сорока, с лицом, изрезанным мелкими шрамами, и руками, которые видели много смертей.
Кирьен закончил снимать шкуру, бросил её на землю и сел напротив Макса, скрестив ноги. Рыжий остался стоять, прислонившись к дереву, и наблюдал.
— Торговец тебе наговорил? — начал Кирьен. — Про сто слотов? Про божественность? Про Бесконечный карман?
— Да, — сказал Макс. — Он сказал, что тот, кто наберёт сто убийств без смерти, станет богом.
— Богом? — Кирьен усмехнулся. Горько, безрадостно. — Богом он станет. Богом мясной горы. Богом голодных слотов. Богом, которого боятся даже другие боги. Но человеком он не будет. И никогда не был.
Он помолчал, глядя куда-то сквозь Макса, в серую пустоту леса.
— Я видел одного такого. С сорока слотами. Вожак гильдии «Костоломы». Его зовут… ну, неважно. Он не спит. Он не ест. Он не говорит — он кричит. Вещи в его голове кричат так громко, что он оглох. И он убивает каждого, кто подходит ближе чем на десять шагов. Не потому, что злой — потому что голоса велят. И он не может им не подчиняться.
Макс слушал, и внутри него что-то сжималось. Он вспомнил слова Веры у костра: «Топ-игроки с 30—40 слотами». Тогда это казалось цифрой. Теперь — приговором.
— А сто слотов? — спросил он. — Кто-нибудь доходил?
Кирьен посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на рыжего. Тот пожал плечами.
— Никто не знает, — сказал Кирьен. — Те, кто пробовал, либо умерли, либо исчезли. Либо стали тем, о ком не говорят вслух. Легенда о Бесконечном кармане — это не руководство к действию. Это предупреждение.
— Какое предупреждение?
— Не лезь туда, — сказал рыжий. — Остановись, пока можешь. Один слот — это ерунда. Два — уже проблема. Три — зависимость. Десять — безумие. Сорок — смерть при жизни. А сто… — он не закончил.
В тишине было слышно только журчание ручья и далёкий, едва уловимый треск веток — лес просыпался или засыпал, Макс не различал.
— Но слоты дают силу, — сказал он. — Чем больше слотов, тем больше ты можешь носить. Тем сильнее ты. Разве нет?
— Сильнее? — Кирьен усмехнулся снова, но теперь в его усмешке была горечь. — Ты думаешь, сила — это когда ты можешь носить сотню мечей? Сила — это когда ты можешь не носить ни одного. Когда ты свободен.
Он встал, подошёл к туше, отрезал кусок мяса и бросил его в слот — тот моргнул и принял добычу. Макс заметил у Кирьена три слота. Три серых ячейки, выстроенных в линию, как три пустых глаза.
— У тебя сколько убийств? — спросил Макс.
— Не твоё дело, — ответил Кирьен, не оборачиваясь. — Но скажу так: достаточно, чтобы прокормить три слота. И недостаточно, чтобы спать спокойно.
6
Рыжий — его звали Корб — оказался разговорчивее. Пока Кирьен разделывал тушу, складывая мясо штабелями в свои три слота, Корб уселся на камень рядом с Максом и начал рассказывать.
Не из доброты. Скорее от скуки. Или от привычки — здесь, в этом мире, новички были редкостью, и каждый хотел выговориться перед тем, как очередной «однослотовый» исчезнет в лесу навсегда.
— Правило «сто» придумали давно, — говорил Корб, ковыряя ножом в зубах. — Лет, может, двадцать назад. Один псих с тридцатью слотами решил, что сможет дойти до ста. Он нанимал людей, чтобы они подставлялись под его удары. Он платил золотом, мясом, слотами — чем угодно. И они шли. Думали, что он станет богом и воскресит их. Или заплатит их семьям.
— И что?
— А то, что на сорок пятом убийстве он сломался. Не физически — ментально. Слоты начали петь. Он говорил, что слышит голоса всех, кого убил. И они не кричат, не плачут — они поют. Хором. Без остановки. Он вырвал себе уши, но голоса были внутри. Потом выколол глаза — не помогло. Потом… ну, ты понял.
— Он умер?
— Умер. Но перед смертью успел сказать: «Бесконечный карман — это ловушка. Чем больше ты носишь, тем больше носишь тебя». — Корб сплюнул. — Красивые слова. Только поздно он их сказал.
Макс молчал. В голове крутились цифры. Сорок пять убийств. Тридцать слотов. И человек, который вырвал себе уши, потому что не мог больше слышать.
— А топ-игроки, — спросил он осторожно. — Те, у кого 30—40 слотов. Они… они нормальные?
Корб посмотрел на него как на ребёнка.
— Нормальные? — переспросил он. — Никто с тридцатью слотами не может быть нормальным. Они — ходячие арсеналы. У каждого в голове оркестр из голосов. Они не помнят, кого убили первым. Они не помнят, зачем вообще начали. Они просто… существуют. Жрут. Убивают. Спят. Просыпаются. И снова.
— Зачем тогда им столько слотов?
— А зачем тебе дышать? — Корб пожал плечами. — Привычка. Зависимость. Когда у тебя десять слотов, ты уже не можешь остановиться. Слоты требуют корма, а корм — это убийства. Чем больше слотов, тем больше убийств нужно. Замкнутый круг. И единственный выход — умереть.
Он помолчал, потом добавил тише:
— Но есть слух. Про одного парня, который смог сбросить слоты. Отказаться. Говорят, он запечатал их в себе, заставил замолчать. Но он больше не человек. Он — что-то другое. И его боятся даже Костоломы.
— Костоломы?
— Гильдия. Самая большая в этих краях. Вожак — тот самый, с сорока слотами. Они охотятся на новичков, чтобы скормить их своим слотам. Или забирают себе, если новичок сильный. — Корб кивнул на правый глаз Макса. — Ты с 1/?? — аномалия. Если Костоломы узнают, ты труп.
— Почему аномалия? Что значит 1/?? — спросил Макс. Он уже спрашивал об этом торговца, но ответа не получил.
— У всех новичков 1/1, — сказал Корб. — Один слот, один возможный. Потом, когда открывается второй слот, становится 2/2. И так далее. А у тебя — вопросы. Бесконечность. Система не знает, сколько слотов у тебя может быть. Или знает, но боится сказать.
— Что это значит?
— Это значит, что ты — глюк. Ошибка. Или, может быть, наоборот — то, ради чего всё это существует. Бесконечный карман. Тот самый, о котором рассказывают легенды.
Макс похолодел.
— Но у меня только один слот, — сказал он. — Один. Я не могу носить больше предметов, чем влезает в одну ячейку.
— Пока, — сказал Корб. — Пока не начнёшь убивать.
7
Кирьен закончил разделывать тушу и подошёл к ним, вытирая нож о траву. Он выглядел усталым — не от работы, а от чего-то более глубокого, въевшегося в кости. Макс заметил, что его слоты — три серых ячейки — пульсировали ровно, без тревоги. Сытые. Спокойные. На время.
— Корб, хватит болтать, — сказал Кирьен. — Идём. Солнце скоро сядет.
— Здесь нет солнца, — заметил Макс.
— Здесь есть ночь, — ответил Кирьен. — Она приходит, когда небо темнеет на три тона. И в эту ночь выходят те, кто не спит. Ты не хочешь быть на их пути.
Он собрал инструменты, закинул за плечо мешок — кожаный, грубый, явно самодельный — и посмотрел на Макса долгим, изучающим взглядом.
— Ты идёшь с нами или остаёшься?
Макс колебался секунду. С одной стороны, эти люди были чужими, опасными, непредсказуемыми. С другой — у них была еда, вода и опыт. И они не убили его сразу, что уже было хорошим знаком.
— С вами, — сказал он. — Но я не буду убивать.
Кирьен усмехнулся.
— Увидим.
8
Они шли через лес молча.
Кирьен впереди, Корб замыкающим, Макс посередине. Тропинка была узкой, едва заметной, и Кирьен шёл по ней уверенно, как по собственной квартире. Он знал каждый корень, каждый камень, каждую выбоину — обходил их автоматически, не глядя под ноги. Корб сзади иногда что-то бормотал себе под нос — то ли молитву, то ли считал убийства, Макс не разбирал.
Лес вокруг был всё таким же неправильным. Деревья стояли слишком прямо, ветви расходились под слишком ровными углами, кора пульсировала в такт чему-то, что не было сердцем Макса. Но теперь, рядом с людьми, этот лес казался чуть менее враждебным. Чуть более терпимым.
— Ты откуда? — спросил Корб, когда они остановились передохнуть у большого валуна, поросшего мхом.
— Не знаю, — честно ответил Макс. — Я проснулся в лесу. Ничего не помню. Ни как сюда попал, ни что было до.
— Бывает, — сказал Корб без удивления. — Многие так. Система стирает память, когда затягивает сюда. Чтобы не было привязки к прошлому.
— Система? — переспросил Макс. — Кто создал эту систему?
Корб пожал плечами.
— Никто не знает. И никто не хочет знать. Те, кто искал ответы, либо умерли, либо сошли с ума, либо нашли что-то такое, что заставило их замолчать навсегда.
