Я притворяюсь мертвым. Рассказарий

— Итак, земляне, начал выступивший вперед предводитель кармаков. — Вы не хотите отступать, не смотря на наше численное превосходство. Это нелогично, но делает честь вашему мужеству и храбрости. Я вижу, вы пришли с боевым знаменем. Значит, ваш боевой дух не сломлен. Это очень радует нас, кармаков, потому что достойные враги в наше время — большая редкость. Мы тоже хорошие воины, и для нас будет огромным удовольствием вступить с вами в битву.

— Может, все-таки разойдемся миром? — со слабой надеждой спросил Гельмут Айнтц. — Мы вернемся в Солнечную систему, а вы улетите к своим звездам. Зачем нужен этот конфликт? Вообще, с какой стати нам воевать?

— Война неизбежна, — развел руками мускулистый инопланетянин, всем своим видом изображая сожаление (да только верилось в это с трудом). — Наши народы слишком похожи. Нам нужны одни ресурсы, одна среда, одни и те же планеты. Отпускать вас, чтобы вы собрались с силами и начали вторжение в наши миры, совсем уж нет никакого резона. Так что сегодня мы вступим в битву и будем нещадно уничтожать друг друга.

Чувствуя, что дело — труба, командор все же сохранил невозмутимое выражение лица и как бы невзначай заметил:

— Раз на то пошло, придется мне, применить наше секретное сверхмощное оружие. Жаль, искренне жаль, ведь вы потеряете столько отважных воинов. Быть может, и всех до одного. Всю свою армию. Жаль, что нет иного выхода из ситуации.

— Вообще-то есть другой путь — командирский поединок, — вдруг сознался предводитель кармаков, и воины за его спиной сразу оживились, радостно закивали.

— Поединок? — переспросил командор.

— Да, я говорю о командирском поединке! — инопланетянин поднял сжатые кулаки. С каждым словом улыбка его становилась все шире. — Это одна из древнейших традиций межзвездных войн. Чтобы избежать многочисленных смертей среди воинов, исход всей битвы решается в одном единственном поединке. Военачальники сошедшихся армий встречаются на ринге. Там, один на один, в поединке, проходящем по правилам кармацкого боя, и определяется победитель. Армия, чей командир проиграл, считается разбитой и должна сложить оружие. Как доказали наши историки, именно мой народ первым во вселенной разработал и освоил систему кармацкого боя. Именно так, опираясь на базу отточенных приемов и комбинаций, наши мужчины издревле выясняли между собой отношения. Многие тысячелетия мы совершенствовали искусство кармацкого боя и превзошли в этом все народы вселенной. По данным разведки, на ваших планетах многие земляне увлекаются чем-то вроде кармацкого боя, проводят поединки. Только называется это у вас по-другому.

— Верно, у нас много боевых стилей, — поддержал беседу командор, в душе которого забрезжил слабый лучик надежды. Необходимо было выжать из появившегося шанса всевозможное. — Я сам занимался английским боксом и был чемпионом академии. От лица всего человечества я готов бросить вам вызов!

Кармаки дружно рассмеялись, а их предводитель выскочил вперед и воинственно заколотил кулаками по груди:

— Я принимаю вызов! Я принимаю бой! Однако, не обольщайтесь. У вас нет шансов на победу. Мое имя — Чурбан Четырнадцатый. Я последний из древнего рода Сюф-Сюф секты Царгар. Я непревзойденный мастер и абсолютный чемпион обитаемого космоса по кармацкому бою. Вот этими самыми руками были выиграны десятки командирских поединков, завоеваны многие миры. Завоеваны без единого выстрела! Ты, человек, мне не соперник. И, тем не менее, я принимаю вызов, поскольку чту древние традиции! Завтра мы вступим в поединок и решим участь наших миров!

Командор, который в свое время делал действительно большие успехи в боксе, ничуть не испугался этой бравадистой саморекламы. Будучи на две головы выше и килограмм на тридцать тяжелее своего противника, Гельмут Айнтц не без оснований полагал, что задиристый коротышка не продержится против него и пары раундов. У командора даже поднялось настроение. В самом деле, было бы неплохо выиграть эту войну одним хлестким прямым ударом или точным апперкотом. В этом случае командор, несомненно, прослыл бы героем и навеки вписал бы свое имя в историю обеих цивилизаций.

— Хорошо, встретимся завтра. Посмотрим, кто кого, — спокойно кивнул Гельмут Айнтц. Он был уверен в победе и ничуть не испугался своего кичливого соперника.

Но тут предводитель инопланетян с диким криком выскочил на середину зала, чуть не сбив отшатнувшегося переводчика, и давай демонстрировать свою бойцовскую удаль. Кармак начал наносить по воздуху красивые удары руками и ногами, садился на шпагат, показывая великолепную растяжку, подпрыгивал до потолка, крутил сальто и прочую акробатику. Потом остальные инопланетяне начали ломать о его пресс и голову толстенные деревянные шесты. Палки трещали, разлетались в щепки, а Чурбан Четырнадцатый и бровью не повел. Видать, подготовка у него действительно была неплохая, как минимум — цигун. Не успели земляне опомниться, а коренастые кармаки уже затащили в помещение другой несомненно важный спортивный инвентарь — огромные ледяные блоки. С криком «кийя!» вражеский командир принялся разламывать их пополам, да так споро, что едва успевали подносить.

— Силен, гад, — зашептались за спиной командора.

— Да уж, — скривил губы Гельмут Айнтц. Уверенность бывалого боксера таяла с каждым разбитым ледяным блоком. Но потом командор вспомнил, что у него есть замечательная штука — модификатор. Уверенность вернулась.

— Ладно, пошли, — сказал он своим. — Завтра бой, надо еще успеть подготовиться.

До командирского поединка оставались каких-то полтора часа, а Гельмут Айнтц спокойно спал в объятьях модификатора. Но не простым сном, а сном подлым, механо-электрическим.

Сквозь паутину проводков и контактов в мозг человека непрерывным потоком закачивалась информация. Вообще-то модификатор использовали редко, в особых случаях, когда в кратчайшие сроки требовалось подготовить из безмозглого пополнения боеспособных солдат. В одурманенные спиртом, девками и прочей дрянью молодые головы по ускоренной программе закачивались данные о воинских уставах, вооружении, и, конечно, основы рукопашного боя. Однако, без особой нужды модификатор не включался и пылился у командора в трюме. Дело в том, что сердобольное офицерье в учебке предпочитало муштровать молодняк проверенными дедовскими методами, с потом и кровью прививая салагам непростую воинскую науку и искреннюю любовь к родине. Обучение же на модификаторе было слишком простым, легким и даже немного приятным, поэтому нисколько не вязалось с трудностями и лишениями военной службы.

Но сейчас как раз произошел тот самый исключительный случай. Поэтому с модификатора стерли пыль и включили в работу. За восемь часов машина закачала в мозг командора уйму информации по боевым искусствам — практически все, что накопила земная цивилизация по данному вопросу.

Конечно, возможности человеческого разума не безграничны. Чтобы освободить место для записи, машинист модификатора аккуратно извлек из памяти командора все лишнее и в заархивированном виде сбросил на болванки. В результате под снос пошла вся информация о личной жизни, семье, друзьях, весь опят профессионального военного, все знания, науки и языки, освоенные за долгие годы в школе и академии. Теперь командор не смог бы и два плюс два сложить, но зато в полной мере овладел навыками иного рода. Наконец, модификатор прекратил перелопачивать мозги военачальника и затих.

— Я знаю кун-фу! — заявил командор, едва открыв глаза, затем добавил. — Ну и все остальное.

Из кресла модификатора слез уже не командор. То был совсем другой человек. Не тот, которого мы все знали и любили. Теперь это был грозный воин, смертоносная боевая машина. Гельмут Айнтц мог теперь безо всякого оружия справиться с двумя-тремя десятками противников, причем, проделать это красиво и разнообразно. Каким бы грозным соперником не оказался предводитель кармаков, командор сейчас был готов ко всему. Он научился боксировать намного лучше прежнего, освоил технику ударов ногами, локтями и даже головой, если понадобится. Мог бороться, делать сотни различных бросков, удушений, болевых приемов. В конце концов, командор научился профессионально царапаться. Карате, бокс, кун-фу, ушу, муай тай, сават, дзюдо, самбо, система Кадочникова, айкидо, вин чун, бразильская джиу-джитсу, капоэйра — вот далеко не полный список боевых стилей, которыми за каких-то два часа овладел Гельмут Айнтц.

— Ну, где он? — прорычал командор, сжав кулаки, и окинул присутствующих таким грозным взглядом, что все отшатнулись. — Где этот несчастный, этот смертник? Держите меня пятеро! Разорву любого, кто посмеет встать у меня на пути!

Делегация землян вновь продвигалась по извилистым коридорам инопланетного судна. Точнее бежала, не успевая за размашистыми пружинистыми шагами своего предводителя. Гельмут Айнтц не замечал ни окружающей его свиты, ни залитых сейчас светом удивительных помещений кармацкого звездолета. Он видел перед собой только одну цель — где-то там впереди его ждал ненавистный противник. Нетерпенье, жадное ожидание боя сжигало командора изнутри. Измененный, переписанный модификатором мозг хотел только одного — поединков, бесконечных поединков. Только это и имело значение. В самом деле, как он раньше мог жить без этого неописуемого удовольствия боя. Наносить и отражать удары — вот в чем виделся теперь смысл жизни.

На плечах командора болтался цветастый боксерский халат, на руках были специальные перчатки, приспособленные как для ударов и для борьбы. В крови кипел адреналин, а также несколько хитрых медицинских препаратов, позволявших не чувствовать страха, боли и усталости. Благодаря специальным уколам, мышечная сила командора была увеличена в несколько раз. Человеческому военачальнику не терпелось испробовать новые возможности организма на своем противнике.

Наконец, делегация землян добежала до центрального зала, где и должен был состояться поединок. Командор остановился, пританцовывая на месте, огляделся. Свет в огромном сферическом отсеке пока был погашен. Темноту разрывали лишь лучи прожекторов, слепящие с потолка. Но даже сейчас посреди зала угадывались очертания огороженного канатами ринга, слегка тесноватого, но все же чем-то напоминающего боксерский. Все остальное пространство сейчас занимали зрительские трибуны, битком набитые галдящими кармаками. Похоже, здешняя публика обожала подобные зрелища, и командирские поединки не были для них в диковинку. По периметру ринга уже были расставлены кинокамеры съемочных групп кармацкого телевидения. Скорее всего, инопланетяне собирались провести прямую трансляцию боя на все свои планеты. Земляне также прихватили с собой оператора. Сейчас он поспешно устанавливал и настраивал свое оборудование.

Минута ожидания. Две. Три. Затем с потолка ударил еще один столб света, поймавший у противоположной стены мускулистую фигуру командира кармаков. Чурбан Четырнадцатый не спеша направился к рингу, успевая приветствовать публику. Даже раздал по пути несколько автографов. Затем ослепительный свет прожектора ударил в лицо командора, и человек понял, что пора. В отличном расположении духа и состоянии тела Гельмут Айнтц подбежал к рингу, предвкушая скорую победу, и привычным движением проскользнул через канаты.

Свет нестерпимо резал глаза, мешая рассмотреть противника. Не видно было ни публики, ни ринга, ни того, кто любезно заговорил на человеческом языке:

— Почтенная публика всех миров! Сегодня, на этой арене вы станете свидетелями очередного командирского поединка! Эти два непримиримых бойца будут соревноваться по строгим правилам кармацкого боя! Да будет так! Эти двое: кармак и человек решат сегодня судьбы наших миров! Итак! За великую Кармацкую Империю выступает чемпион Чурбан Четырнадцатый! Человеческую цивилизацию представляет командор земного флота Гельмут Айнтц!

Публика разразилась криками, аплодисментами и свистом. А командор услышал у себя под ухом слова рефери:

— Напоминаю, что нарушивший правила кармацкого боя будет тут же признан проигравшим. Напоминаю, что вы в любой момент можете сдаться и прекратить бой.

— Ну уж нет. Не дождетесь! — хищно ухмыльнулся командор и запихал в рот резиновую капу.

— Пускай же начнется бой, и победит сильнейший! — заорал голос с потолка.

После этих слов в помещении зажегся яркий свет. Гельмут Айнтц увидел огромный, заполненный сотнями зрителей зал, а также своего противника, который картинно раскланивался перед публикой.

— Ну, иди сюда! Я тебе рожу раскрашу! — промычал командор сквозь капу и принял боевую стойку. — Постойте! Что это у вас за хрень посреди ринга? Убирайте, пока я все это в щепки не разнес!

Действительно, между приготовившимися к схватке воинами, прямо посреди ринга, совершенно нелепо стояли две табуретки и маленький столик.

Чурбан Четырнадцатый невозмутимо сел на табурет и жестом предложил землянину сделать тоже самое.

— Ты что издеваешься? — взбесился командор. — Ну-ка вставай, я тебе морду сейчас разобью!

— Пожалуйста, начинайте поединок, — услышал Гельмут Айнтц слова невидимого рефери. — Не затягивайте. Сейчас решается судьба вашей цивилизации. Напоминаю, нарушивший правила кармацкого боя будет признан проигравшим. Садитесь! Ваш противник уже начал, вам пора защищаться!

Действительно, Чурбан Четырнадцатый уже сделал первый ход. Командор увидел на столике квадратную деревянную доску, расчерченную на черные и белые поля. Клетки разных цветов чередовались, и всего их было шестьдесят четыре. Кроме того, на доске стояли черные и белые фигуры, вырезанные из камня, по шестнадцать с каждой стороны. Вообще-то, для проведения соревнования по кармацкому бою, ничего другого и не требовалось.

Все это — и доска и фигуры — что-то смутно напоминали командору. Но, похоже, все воспоминания об этих вещах из его памяти изъяли вместе с другой, казавшейся лишней, информацией.

[из цикла «Бойтесь, звезды! Человек идет!»]

Ревность

Бояркин кипел от ревности и других сжигающих его чувств к этой женщине. До боли и хруста сжимал кулаки и с каким-то упорством извращенца неотрывно наблюдал из-за угла, как она прогуливается по улице, держа за руку другого. Видел, как они улыбаются, слышал их веселые голоса и смех. Как? Как она могла? Обещать, целовать, в любви клясться. А теперь гулять под руку с другим?! И она целовала другого. Сама целовала. Бояркин сам видел, подглядывая из-за угла. Тем не менее, он был уверен, что она его, Бояркина, любит. Причем, намного сильнее, чем того, другого. Пусть в сердце этой женщины хватало места для двоих, наш герой не собирался с этим мириться. Она должна будет сделать выбор между ними. И в правильности этого выбора Бояркин не сомневался.

Позже, уже вечером, задернувшись от мира кухонными занавесками, он все ей выложил, что называется, припер к стенке.

— Вот так, я все знаю, — закончил он в темноте. — Все это время ты мне лгала. Говорила, что одна, что у тебя никого нет.

— Прости меня, — прошептала она срывающимся голосом. — Если б ты с самого начала знал об Андрее, ты бы не стал со мной встречаться.

— Андрей… — скрипнул зубами Бояркин. — Хорошо, у тебя есть твой замечательный Андрей. Зачем же ты мне голову морочишь?

— Андрей — это совсем другое. Ты — мой мужчина! Только ты мне нужен! Тебя я ждала всю жизнь. А Андрей.. он очень мне дорог. Ты должен понять.

— Даже и пытаться не стану. — отрезал Бояркин. — Тебя послушать, так нам нужно всем втроем зажить одной дружной семьей. Я этого не потерплю! Я готов простить тебе ложь, но постоянно делить тебя с кем-то не намерен. Брось его! Брось, если хочешь остаться со мной!

— Но…

— Тебе придется сделать выбор! Или я или он!

Она сделала выбор. Правильный выбор, как и ожидал Бояркин. На следующий день он даже отвез ее туда, и теперь, стоя за спиной, наблюдал, как они прощаются, как она расстается с другим навсегда. Все прошло, как и было задумано. Бояркин контролировал весь процесс, нетерпеливо растирая каблуком опавшую сухую листву.

Она, естественно, плакала. Какое же прощание без слез? Услышав от нее те самые слова, Андрей выпустил ее руку. Стоял молча, во взгляде его была боль и разочарование, а когда он встречался глазами с Бояркиным — вспыхивала лютая ненависть. Теперь женщина молчала. Все слова уже были сказаны. Они долго безмолвствовали, пытаясь ощутить в друг друге то, чего уже не осталось.

— Хватит, пошли, — Бояркин потянул ее за руку, уводя от этого места, от этого человека, который теперь стал ей чужим. В душе он ликовал, смакуя победу, ведь теперь эта женщина принадлежала только ему. Но внешне ему удалось сохранить участливое выражение лица.

— Успокойся, теперь у нас все будет хорошо, — пообещал Бояркин, усаживая ее в машину. — Ты приняла правильное решение.

— Конечно, любимый. Ты прав, — кивнула она, утирая слезы.

— Вот и хорошо, поехали, — ободряюще улыбнулся Бояркин, заводя мотор.

Они поехали. Но слезы все бежали и бежали. Обернувшись, она не сводила взгляда с удаляющейся одинокой фигуры, которая так и не подняла на прощание руку. Покачав головой, Бояркин прибавил газу, и вскоре занесенный листвой детский приют скрылся за поворотом.

[из цикла «МД»]

Мой клон

— Вици, негодник, где мои таблетки! — позолоченная трость застучала по полу, выбивая из дубового паркета крашеную пыль.

— Сию минуту, падре! — на первом этаже особняка раздался топот торопливых ног и хлопанье шкафчиков.

Через минуту Вици — коренастый сицилийский крепыш в немодном твидовом костюме застыл перед боссом с лекарством на серебряном подносе. Лучано Картофано — последний дон Нижнего Бронкса просверлил телохранителя холодными глазами, молча взял горсть таблеток, отправил их в рот, запив минеральной водой.

Конечно, старый дон выпил бы чего-нибудь покрепче, да здоровье не позволяло. Если на чистоту, его здоровье теперь мало что позволяло. Печень и почки постоянно напоминали о себе желчной горечью во рту, аварийными забегами в туалет и безвкусной диетой, похожей на собачий корм. Сердце дона Картофано все норовило остановиться, проклятые суставы ныли и трещали при любом движении, а благодаря подслеповатым глазам весь мир представлялся ему сквозь мутно-серую пелену Одним словом, старость — не радость. Хотя, быть может, виноват во всем был далеко не примерный образ жизни Лучано или же многочисленные побоища с ирландскими и китайскими коллегами по цеху, в которых дон Картофано принимал самое активное участие в дни своей молодости.

Когда-то он был бодрым и юным, обладал лошадиным здоровьем и хотел брать от жизни все. Но тогда будущий дон мог скопить денег разве что на новую биту. Сейчас же, когда средства появились и немалые, проклятый больной организм не позволял наслаждаться жизнью.

* * *

Но Лучано Картофано славился именно тем, что умел решать любые возникающие проблемы и выворачиваться из самых невероятно сложных ситуаций. Именно это чутье и рвение сделали его королем криминального мира.

Как-то задолжавший бедолага, прикованный к батарее, рассказал ему об одном малом, который мог достать любые человеческие органы и пришить их куда следует вместо старых, изношенных. Старый дон не поверил бы в такие сказки, да только тот паренек после двух часов общения с Вици и Аскольдом просто был не в состоянии говорить неправду.

Лучано Картофано тогда сразу ухватился за этот слабый шанс на выздоровление. Даже отправил Вици и Аскольда разузнать, что к чему. Ребята вернулись поздно, усталые и помятые, но не с пустыми руками. Громила Аскольд притащил под мышкой брыкающегося очкарика с разбитым носом.

Оказалось, что в чужой части города, рядом с грузовыми доками, промышляла небольшая, не успевшая еще окрепнуть русская группировка. Сидели они на интересной теме: привезенный из России доктор Аккуратофф за бешеные деньги делал местным толстосумам пересадки органов. Причем, необходимые человеческие запчасти профессор непостижимым образом доставал в день обращения клиента. Дураку понятно, что дело здесь было нечисто. Доходы у той братвы были хорошие, и дела шли хорошо, пока заведение сие не посетили подручные дона Картофано. Вици и Аскольду пришлось изрядно попотеть и испортить внешность нескольким бравым парням, прежде чем чудо-доктор согласился поехать к старому дону.

Едва почувствовав на запястье наручники и неразрывную связь с батареей, профессор Аккуратофф начал говорить, очень быстро и подробно, время от времени утирая кровь из разбитого носа. Я бы даже сказал, он умолял итальянцев его выслушать. Надо признать, у Вици был настоящий талант в этом плане. Он мог разговорить любого собеседника. Русский доктор выложил им все. Это было больше похоже на исповедь.

Итак, еще там, в России, Аккуратофф нашел способ моментального клонирования людей и начал свои эксперименты. Не буду вдаваться в подробности, как это ему удалось. Поверьте, никто из нас ни черта не поймет в этой научной белиберде. Скажу лишь, что клоны получались очень похожими на оригиналы. За одним только исключением — все они выходили чрезвычайно здоровыми, лишенными всех болезней и физических недостатков, от которых страдали копируемые люди. В этом-то и заключался секрет коммерческого успеха клонирования человека.

Естественно, научный мир засомневался в гуманности подобных экспериментов, и работу Аккуратоффа запретили. Зато у преступного мира не было сомнений в доходности этой прогрессивной научной технологии. Криминальные боссы русской мафии по достоинству оценили новаторство и смелость идей Аккуратоффа и при помощи своих методов, надо сказать, не совсем приятных, принудили его работать на них.

Увлечение профессора было явно прибыльным и сулило большие барыши. Поэтому дон Картофано решил заняться этим бизнесом и первым делом поменять отслужившие органы себе любимому.

Узнав, что ему предстоит работать на итальянцев, доктор Аккуратофф плакал, слезно просил отпустить его назад, к русской братве:

— Пожалуйста, не заставляйте меня делать это! Меня предупреждали! Они говорили, если я стану работать на кого-то еще, они убьют мою семью! Умоляю вас! У них моя жена и дочь! Отпустите меня!

Причитания эти были прерваны кулаком Аскольда, который всегда бил без промаха. Из разбитого носа доктора хлынула новая порция крови. Дон Картофано тяжело вздохнул и разочарованно покачал головой. Он не любил, когда его решениям пытались воспротивиться.

— Послушай меня, слизняк, — начал Лучано тяжелым хриплым голосом, который сразу же выдавал в нем крупного итальянского мафиози, — ты будешь работать на нас. В любом случае. Сколько бы тебе не осталось. Ты будешь делать пересадки органов, как и раньше, а первым ты прооперируешь меня. Я понимаю, тебе нужно подумать. Ты можешь размышлять, сколько хочешь. Но запомни, каждый день твоих раздумий мы будем отрезать от тебя небольшой кусочек, чтобы думалось быстрее. Усек ситуацию? Ну, так как? Тебе все еще необходимо время для размышлений?

Русский ученый поднял голову, посмотрел на босса гангстеров с плохо скрываемой ненавистью.

— Хорошо. У меня нет выбора. Я в деле. Буду работать на вас. Буду клонировать людей. Первым я прооперирую вас, дон Картофано, — процедил он сквозь зубы. В глазах Аккуратоффа тлели злые огоньки. Можно было предположить, что он замыслил какую-то месть.

Вообще-то так оно и было.

Все это случилось месяц назад. Со времени того разговора семья Картофано вложила серьезные деньги в дело доктора Аккуратоффа, и теперь на итальянской территории появилась своя лаборатория по клонированию людей. Оставалось лишь дождаться, пока русский профессор все там как следует подключит и протестирует.

* * *

Снизу вновь раздалось пронзительное дребезжание телефонного звонка. В какой уже раз? Пятый или шестой? Лучано Картофано казалось, что долбанный телефон звонит уже целую вечность. От этих громких звуков у старого дона раскалывалась голова. Голова, которая в прежние годы могла трещать разве что на утро после шумной пирушки.