Красота души. Две части

Вероника рассмеялась. Смех её прозвенел в прихожей колокольчиком, и Бах на пуфике поднял голову, прислушиваясь.

— Может быть, Вадик, может быть. А теперь иди допивай свой чай. Я хочу ещё раз перечитать главу пятую. Там что-то про цвета ауры и связь с гардеробом. Боюсь, завтра у меня будет трудный разговор с одним юным учёным, и мне нужно быть во всеоружии.

Она повесила платье на плечики, разгладила невидимую складку и направилась на кухню, где её ждала книга и новая, ещё не совсем понятная, но уже ощутимая жизнь.

Совет №5 (ненавязчивый, как комплимент от незнакомого скрипача): Цвет одежды — это не вопрос моды. Это вопрос вашей видимости для самих себя. Годам к сорока многие женщины добровольно облачаются в униформу невидимки: серый, чёрный, тёмно-синий, «чтобы не привлекать внимания, чтобы не выглядеть смешно, чтобы соответствовать». Но «соответствовать» — это глагол из лексикона мебели, а не живого человека. Если вам хочется надеть красное — наденьте. Оранжевое — наденьте. Изумрудное, золотое, цвета фуксии или электрик — наденьте, и будь что будет. Пусть мир подавится вашей смелостью. Если вам говорят, что «в вашем возрасте это неуместно», отвечайте просто: «В моём возрасте я уже заслужила право одеваться так, как поёт моя душа». И если душа ваша поёт сегодня вишнёвым шёлком, значит, она размораживается. И это стоит отметить. Хотя бы новой помадой.

Глава 6.

В которой сны оказываются опаснее реальности,

утро готовит сюрприз в виде мужа, внезапно вспомнившего вкус к жизни, а встреча в кафе на Патриарших идёт не по плану, потому что у планов вообще редко что получается с такими женщинами, как Вероника Павловна.

Ночь после покупки платья выдалась беспокойной — из тех ночей, когда сознание, измученное дневными откровениями, решает устроить генеральную репетицию безумия, пригласив в качестве режиссёра подсознание, а в качестве актёров — всех, кого вы когда-либо любили, ненавидели или забывали покормить. Веронике снился сон, достойный пера сюрреалиста-декадента, и, если бы рядом в этот момент оказался психоаналитик, он бы немедленно выписал ей пожизненный абонемент на свои услуги.

Снилось ей, что она стоит посреди бескрайнего поля, заросшего не то лавандой, не то полынью — запах колебался между успокоением и горечью, — и одета она в то самое платье цвета бургундского, но только оно волшебным образом сделано из живых лепестков роз, которые шевелятся и перешёптываются на неведомом языке. На горизонте, там, где небо сливалось с землёй в серо-жемчужной дымке, стоял монастырь — приземистый, каменный, с единственной колокольней, похожей на палец, указующий в небеса. От монастыря к ней двигалась процессия. Впереди шёл кот. Не просто кот, а Бах — но увеличенный до размеров пони, с глазами, горящими как два жёлтых прожектора, и он нёс на спине раскрытую книгу брата Алоизия, страницы которой перелистывал ветер. За Бахом вышагивал Андрей — почему-то в костюме трубадура, с лютней в руках и венком из пионов на голове. Он пел что-то на латыни, фальшивя нещадно. За Андреем, к величайшему удивлению Вероники, шёл Вадим. Но не тот Вадим, который пил чай и рассуждал о Канте. Этот Вадим был облачён в рыцарские доспехи, которые ему явно были велики (они гремели и съезжали набок), и держал в руках вместо меча — огромную авторучку. «Я напишу трактат о твоей красоте! — кричал он, спотыкаясь о полынь. — В трёх томах, с примечаниями и грифом „допущено министерством небесных наук“!» Замыкала процессию Кристина — она плыла над землёй сантиметрах в десяти, облачённая в тот самый оранжевый кошмар из магазина, и лицо её впервые в жизни выражало что-то кроме растерянности — а именно, восторг человека, только что открывшего, что земное притяжение можно обмануть.

Вся эта кавалькада приблизилась к Веронике и остановилась. Бах-гигант посмотрел на неё и открыл пасть. Вероника приготовилась услышать что-то глубокомысленное — ну, например, «не забывай менять мне воду, смертная». Но вместо этого из пасти кота раздался звон колокольчика. Того самого, с двери «Винтажного шика». Звон разрастался, заполняя всё поле, и Вероника проснулась.

В спальне было ещё темно, но за окном уже брезжил тот особенный, молочно-синий предрассветный свет, какой бывает только поздней осенью в Москве. Звон, однако, не прекратился. Вероника, ещё не до конца отделившая сон от яви, села на кровати и прислушалась. Звон доносился из прихожей. И это был не колокольчик. Это был мобильный телефон. Старый, кнопочный, лежавший на тумбочке у вешалки, — его Вероника использовала как домашний, потому что он держал зарядку две недели и не требовал обновлений.

Она накинула халат (серый, чтоб его) и поплелась в прихожую. На экране высветилось: «Маргарита Львовна. Винтажный шик». Вероника нажала кнопку.

— Алло? — голос её был хриплым со сна.

— Доброе утро, ваше величество! — раздался бодрый, как нашатырь, голос Маргариты Львовны. — Простите, что так рано, но у меня к вам дело чрезвычайной важности. Вы вчера забыли у меня в примерочной перчатку. Одну. Левую. Ту, что без пары. Она лежала под бархатной шторой, и, когда я её нашла, я поняла: это знак.

— Знак чего? — Вероника потёрла переносицу, пытаясь понять, снится ли ей всё ещё сон.

— Знак того, что вы должны вернуться! Не за перчаткой, нет. За второй главой вашей жизни. Я тут ночью перебирала новые поступления и нашла кое-что для вас. Нет, не платье. Нечто гораздо более важное. Но это не телефонный разговор. Зайдите сегодня, если будете в наших краях. Или завтра. Или через год. Я терпеливая. Но перчатка будет вас ждать. Она пахнет лавандой и какой-то старой, очень счастливой тайной. Всё, целую, бегу открывать магазин!

И она повесила трубку, прежде чем Вероника успела вставить хоть слово.

Вероника постояла ещё немного в прихожей, глядя на своё отражение в тёмном зеркале, и вдруг совершенно некстати подумала: «Интересно, а что снилось Баху? Он во сне тоже был размером с пони? Или ему снились гигантские консервные банки и вечное лето?» Она хмыкнула, сунула телефон обратно на тумбочку и отправилась на кухню — ставить чайник и готовиться к предстоящему дню, который обещал быть богатым на события.

Утро разворачивалось медленно, словно старый пергамент. Вероника, вооружившись чашкой кофе (на этот раз сваренного в турке — ибо день требовал церемоний), уселась с книгой брата Алоизия в гостиной. Бах, спавший на подоконнике, не пошевелился, когда она вошла, но кончик его хвоста дёрнулся — знак того, что кот в курсе её присутствия и великодушно его одобряет.

Она открыла главу пятую, ту самую, о которой упомянула в разговоре с Андреем. Глава называлась: «De coloribus animae et vestimentorum» — «О цветах души и одеяний». Латынь была наполовину стёрта, но Андрей на полях карандашом сделал перевод. Вероника вчиталась.

«Цвет одежды твоей есть не что иное, как внешнее проявление внутреннего огня. Ибо душа человеческая, подобно драгоценному камню, имеет свой собственный оттенок, данный ей от рождения и изменяемый с течением лет, печалей и радостей. И когда дева юная облачается в чёрное без нужды, она тушит светильник свой прежде времени. Когда же жена зрелая боится алого, она запирает в темницу саму жизнь, коя ещё желает петь. Выбирай одежду не по тому, что скажут люди, но по тому, как отзовётся сердце. И если сердце молчит — слушай внимательнее: оно, быть может, просто забыло свой голос. Напоминай ему. Надевай то, что пробуждает память души о её истинном цвете».

Вероника отложила книгу и посмотрела на висящее на дверце шкафа платье. В утреннем свете оно казалось живым — шёлк мерцал, переливался оттенками от тёмно-рубинового до почти чёрного в складках. Она вдруг поняла: да, это не просто платье. Это — напоминание. О том, какой она была до того, как решила, что «зрелая жена» должна одеваться в серое. До того, как забыла свой внутренний цвет.

— Интересно, — сказала она вслух, обращаясь к Баху, — а какого цвета моя душа? Если верить Алоизию, она сейчас цвета этого платья. А раньше была цвета асфальта. Прогресс, Бах. Налицо.

Бах приоткрыл один глаз и зевнул, демонстрируя розовую пасть. Кажется, он был согласен.

В гостиной послышались шаги. Проснулся Вадим. Он вошёл на кухню, но увидев, что Вероники там нет, развернулся и обнаружил её в гостиной, с книгой в руках и платьем на виду.

— Ты сегодня рано, — заметил он, и в голосе его прозвучало удивление. Вадим привык, что по утрам Вероника либо спит, либо уже уходит по делам, не дожидаясь его пробуждения. Совместные утра в их доме были такой же редкостью, как исправно работающий лифт.

— Меня разбудила Маргарита Львовна, — ответила Вероника. — Она нашла мою перчатку и утверждает, что это знак. А ещё мне снился сон, где ты был рыцарем с авторучкой, Бах был размером с лошадь, а Кристина летала. Так что день обещает быть продуктивным.

Вадим потёр подбородок, на котором за ночь проступила щетина, и усмехнулся.

— Рыцарь с авторучкой — это, пожалуй, лучшая моя роль за последние десять лет. Надо записать. Может, и правда трактат написать. О тебе. О том, как ты сидишь по утрам с книгой какого-то средневекового шарлатана и при этом свежа, как майская роза.

Вероника подняла на него глаза. Это был комплимент. Самый настоящий, нефальшивый комплимент, который Вадим не отвешивал ей уже бог весть сколько времени. Она настолько отвыкла, что не сразу нашлась с ответом.

— Ты что, тоже читал Алоизия? — спросила она, пытаясь скрыть смущение за иронией.

— Нет, — ответил Вадим, подходя ближе. — Я просто посмотрел на тебя. Сейчас. В этом свете. И понял, что давно не смотрел по-настоящему. Может, это тоже форма разморозки? Как думаешь?

Он остановился в шаге от неё, и Вероника увидела в его глазах то, что видела когда-то давно, на крыше недостроенной высотки. Интерес. Живой, неподдельный интерес к ней — не как к жене, не как к хозяйке дома, не как к слушательнице его философских монологов, а как к женщине. К загадке.

— Возможно, — сказала она тихо. — Но имей в виду: разморозка — процесс непредсказуемый. Можешь обнаружить, что я уже не та скучная дама, которая варит тебе борщ и подаёт тапки.

— Я буду только рад, — сказал Вадим и вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, протянул руку и коснулся её щеки. Жест был настолько забытым, настолько из другой, прежней жизни, что оба на секунду замерли.

Бах, наблюдавший эту сцену с подоконника, фыркнул и демонстративно отвернулся к окну: мол, разбирайтесь сами со своими человеческими нежностями, у меня тут птицы за окном, они важнее.

Момент был прерван очередным телефонным звонком. На этот раз звонил мобильный Вероники, лежавший на журнальном столике. На экране высветилось: «Андрей (не брать)». Когда-то она записала его так в порыве раздражения после очередного букета пионов. Теперь же, глядя на экран, она усмехнулась.

— Алло, Андрей, — сказала она, отходя от мужа. — Да, встреча в силе. В час. На Патриарших. Кафе «У Летучей Мыши». Нет, это не метафора. Оно действительно так называется. И да, там подают отвратительный кофе и вкуснейшие эклеры. Приходите заранее, займите столик у окна. Если опоздаете, я закажу без вас и съем все эклеры. Угроза реальна.

Она повесила трубку и обернулась к Вадиму.

— У меня сегодня деловая встреча с юным дарованием. Будем разбирать пятую главу «Анатомии красоты». Не скучай. И, Вадик… — она замялась, — …спасибо. За то, что посмотрел.

Вадим кивнул. В его глазах ещё теплился тот новый свет, и Веронике вдруг подумалось, что, возможно, разморозка заразна не только для тех, кто ищет спасения, но и для тех, кто просто находится рядом.

Сборы были недолгими, но тщательными. Вероника не стала надевать новое платье — оно было слишком торжественным для дневного кафе, — но выбрала комплект, который сама мысленно назвала «переходный период»: тёмно-синие брюки из мягкой шерсти, белую блузку с кружевным воротником-стоечкой (винтаж, найденный когда-то в том же «Винтажном шике», но ни разу не надетый), а поверх — тот самый свитер цвета овсянки. На шею она повязала не платок с петухами, а шёлковый шнурок с крошечным кулоном в виде серебряной совы — подарок давней подруги, хранившийся в шкатулке без дела. Серьги — простые жемчужные. Духи — «L’Heure Bleue», те самые, с запахом сумерек и обещаний. Волосы она собрала в низкий пучок, оставив несколько прядей свободно обрамлять лицо. Посмотрев в зеркало, Вероника осталась довольна. Оттуда смотрела женщина, которая не пытается выглядеть моложе, но и не хоронит себя заживо. Женщина, которая решила быть видимой.

Выходя из дома, она наткнулась на Баха, который сидел на пуфике с видом таможенника.

— Я вернусь не поздно, — сообщила она коту. — Если задержусь, значит, эклеры были хороши. Или разговор зашёл слишком далеко. В любом случае, у тебя есть корм.

Бах медленно моргнул, что на его языке означало: «Меня не интересуют твои оправдания. Просто вернись».

Патриаршие пруды в конце осени — это особый, ни с чем не сравнимый микрокосм. Здесь даже воздух кажется настоянным на булгаковской прозе, на тенях Воланда и отголосках трамвайных путей, которых давно нет. Деревья вдоль аллеи стояли почти совсем обнажённые, лишь кое-где на ветках ещё трепетали последние, самые упрямые листья — жёлтые, как старая бумага. Пруд подёрнулся тонкой ледяной корочкой у берегов, и в его тёмной воде отражалось низкое, жемчужно-серое небо. По аллее прогуливались мамы с колясками, собачники всех мастей и одинокие пенсионеры в шляпах, кормившие уток, которые никак не могли решить, улетать им на юг или остаться — в Москве теперь и зимой тепло.

Кафе «У Летучей Мыши» располагалось в полуподвале старинного особнячка, спрятавшегося в одном из переулков, расходящихся от пруда веером. Название своё оно получило в незапамятные времена, когда в этом подвале действительно обитала колония летучих мышей, и, хотя мышей давно изгнали, дух их остался — в эмблеме на вывеске (силуэт мыши с распростёртыми крыльями), в меню (коктейль «Кровь девственницы», эклер «Ночной полёт») и в интерьере, оформленном в тёмно-бордовых, почти чёрных тонах с золотыми акцентами.

Вероника спустилась по крутым ступеням, открыла тяжёлую дверь и вошла в зал. Здесь царил полумрак, пахло кофе, корицей и старыми книгами (на одной из стен действительно висели полки с потрёпанными томами — бутафория или нет, но атмосферу создавала). За роялем, занимавшим угол зала, сидел тапёр — пожилой господин с лицом, напоминавшим печёное яблоко, и негромко наигрывал что-то из Скрябина, создавая тот особый, чуть нервический фон, который так идёт разговорам о душе.

Андрей уже ждал. Он сидел за столиком у окна, выходящего в крошечный внутренний дворик, заросший плющом. Перед ним стояла чашка, судя по цвету жидкости, с ромашковым чаем (Вероника подавила улыбку: «Ну да, нервы, успокоительное»), и лежала та самая книга — «Анатомия красоты», раскрытая на странице с закладкой. Андрей был в своём обычном виде — джемпер с вытянутыми локтями, клетчатая рубашка, волосы в художественном беспорядке. Но его глаза горели тем самым огнём, который Вероника уже научилась распознавать: огнём человека, находящегося на пороге открытия.

— Вероника Павловна! — он вскочил, чуть не опрокинув стул. — Вы… вы прекрасно выглядите! То есть, вы всегда прекрасно выглядите, но сегодня особенно… светло.

— Садитесь, Андрей, — Вероника опустилась на стул напротив и положила на стол небольшой клатч. — «Светло» — это комплимент, достойный пера брата Алоизия. Засчитываю. Что вы пьёте? Ромашку? Господи, вы ещё ребёнком притворяетесь. Официант!

Она подозвала официантку — девушку с волосами, выкрашенными в цвет воронова крыла, и губами, накрашенными тёмно-фиолетовой помадой, — и заказала себе двойной эспрессо и тарелку эклеров. Андрею же, невзирая на его протесты, велела принести капучино «с нормальным количеством кофе, а не с тёплым молоком».

— Итак, — начала она, когда официантка удалилась, — вы хотели поговорить о пятой главе. О цветах души и одеяний. Я её перечитала сегодня утром. И у меня есть несколько вопросов, которые, подозреваю, вызовут у вас желание защитить диссертацию на тему «Влияние хроматических предпочтений на разморозку эмоций».

Андрей просиял. Похоже, он именно этого и ждал.

— Вероника Павловна, — он придвинулся ближе, понижая голос до заговорщицкого шёпота, — дело в том, что пятая глава — это не просто метафора. Я провёл небольшое исследование. Сопоставил тексты Алоизия с трудами средневековых алхимиков, с теорией цветового спектра Гёте и даже с современной психологией цвета. И знаете, что выяснил? Что Алоизий, сам того не зная, описал механизм, который сейчас называют «эмоциональным резонансом». Когда вы носите определённый цвет, вы не просто посылаете сигнал миру. Вы также запускаете внутренний процесс. Цвет проникает через сетчатку, через кожу — он воздействует на лимбическую систему, на выработку гормонов. Но этого мало. Главное — в намерении. Если женщина надевает красное, чтобы «выглядеть сексуально», но внутри чувствует страх и неуверенность, цвет не работает. Он становится маской. Алоизий пишет: «Одеяние да будет продолжением души, а не щитом от неё». То есть нужно не красить себя снаружи, а проявлять то, что внутри. И тогда цвет становится… — он замялся, подбирая слово, — …катализатором. Он ускоряет процесс разморозки.

Вероника слушала, медленно помешивая ложечкой только что принесённый эспрессо. Зёрна кофе сегодня были особенно хороши — или, может, это просто жизнь стала вкуснее.

— То есть, — резюмировала она, — если я внутри цвета спелой вишни, а ношу серый мешок, я создаю диссонанс. И моя душа страдает, лицо покрывается морщинами, а глаза тускнеют. А если я приведу гардероб в соответствие с внутренним состоянием, то начну светиться изнутри и привлекать в жизнь приключения. Так?

— Именно! — Андрей хлопнул ладонью по столу, отчего чашка с капучино подпрыгнула. — Именно так! Но тут есть ещё один аспект. Самое сложное — определить свой истинный внутренний цвет. Алоизий предлагал для этого специальную медитацию. Но я подумал: а что, если мы проведём своего рода эксперимент? С вами. Вот прямо сейчас.

Вероника прищурилась, откусывая эклер (заварной крем был божественен).

— Андрей, я, конечно, открыта новому, но, если вы сейчас предложите мне закрыть глаза и представить, как мои чакры светятся всеми цветами радуги, я запущу в вас этим эклером. Он хоть и вкусный, но летит хорошо.

— Нет, нет, — засмеялся Андрей. — Никаких чакр. Просто ответьте на несколько вопросов. Не разумом. Первое, что придёт в голову. Договорились?

Вероника кивнула, продолжая жевать эклер.

— Вопрос первый, — Андрей достал блокнот и ручку с видом заправского интервьюера. — Представьте, что вы просыпаетесь утром, и весь мир стал чёрно-белым. Как в старом кино. Какая ваша первая мысль?

— «Ну наконец-то можно не мучиться с подбором колготок», — не задумываясь ответила Вероника.

Андрей на секунду завис с ручкой, а потом расхохотался.

— Прекрасно. Но это ваш сарказм. А если глубже? Что вы почувствуете? Тоску? Облегчение? Равнодушие?

Вероника задумалась. Действительно, что? Она представила: серые лица, серые улицы, серое небо, серый Бах, серая еда. И вдруг поняла.

— Панику, — сказала она тихо. — Я почувствую удушающую панику. Как будто из мира выкачали кислород.

— Отлично! — Андрей записал что-то в блокноте. — Это говорит о том, что ваш внутренний мир насыщен красками. Вы просто перестали их замечать. Вопрос второй: какой цвет вы ненавидите больше всего?

— Оранжевый, — ответила Вероника мгновенно. — Тот, кошмарный, апельсиново-аварийный. Как костюм дорожного рабочего.

— И почему?

— Потому что он кричит. Он требует внимания. Он наглый. Он… — Вероника запнулась. — Он не оставляет места для полутонов. С ним либо всё, либо ничего.

— Ага, — Андрей снова записал. — То есть вы ненавидите не сам цвет, а то, что он символизирует: необходимость быть на виду, заявлять о себе громко, без права на отступление. Интересно. А теперь вопрос третий: какой цвет вы любили в детстве? Самый любимый, до умопомрачения.

Вероника замерла. В памяти всплыла картинка: ей восемь лет, лето на даче, бабушка развешивает на верёвке выстиранное бельё. И вдруг между простынями и пододеяльниками появляется что-то невероятное — шёлковый платок, невесть откуда взявшийся в бабушкином сундуке. Он был цвета морской волны, переходящего в бирюзу, с золотыми нитями по краю. И Вероника, заворожённая, стояла и смотрела, как ветер играет с этим платком, а он переливается на солнце, и ей казалось, что в нём заключена вся красота мира.