Красота души. Две части

Глава 5.

В которой Вероника Павловна покупает платье, встречает призрак прошлого из собственного будущего и узнаёт, что цвет имеет значение, а ткани умеют разговаривать.

Гардероб Вероники Павловны Барсовой представлял собой явление, которое сама она в минуты беспощадной самоиронии называла «колумбарий модных надежд». Это был большой трёхстворчатый шкаф красного дерева, доставшийся ей от бабушки-дворянки, пережившей революцию, блокаду и трёх мужей. Шкаф помнил шёлковые платья с турнюрами, тяжёлые бархатные портьеры, перешитые в юбки в голодные годы, и даже, по семейному преданию, однажды служил укрытием для раненого белогвардейского офицера. Теперь же внутри него царила особая, глубоко печальная экосистема, состоящая исключительно из оттенков чёрного, серого, тёмно-синего и одного-единственного предмета цвета запёкшейся крови — старой водолазки, купленной Вероникой в 1998 году под влиянием минутного помешательства и с тех пор ни разу не надетой. Водолазка лежала на верхней полке, словно напоминание о том, какой смелой она когда-то была.

Вероника стояла перед раскрытыми дверцами, завёрнутая в старый махровый халат (тоже серый, разумеется), и смотрела на ряды вешалок с выражением археолога, обнаружившего древнее захоронение. Её босые ноги мёрзли на скрипучем паркете, а в голове звучали слова брата Алоизия: «Ищи в своём лице то, что только что видел в мире. Ищи свет. Ищи облако. Ищи птицу».

— В мире, — пробормотала она, прикасаясь к рукаву очередного чёрного жакета, — есть как минимум семь цветов радуги. А у меня в шкафу их траурная процессия. Интересно, когда я записалась в монахини? И главное, к какому ордену? Орден Вечной Скорби по… Не случившейся Жизни?

Она вытащила одно из платьев — строгое, тёмно-серое, с глухим воротом. Платье висело на вешалке, как пыльный мешок, и всем своим видом как будто говорило: «Надень меня, и ты станешь невидимкой. Никто не посмотрит. Никто не обидит. Ты сольёшься с асфальтом, с осенним небом, со стенами учреждений, в которые ты иногда заходишь платить за ЖКХ. Это безопасно. Это удобно. Это смерть».

— Ну уж нет, — сказала Вероника и, сама того не ожидая, швырнула платье на пол. Платье упало с тихим шорохом, похожим на вздох облегчения. — Сегодня я облако-агнец. А облака-агнцы не носят асфальт.

Она решительно захлопнула дверцы шкафа, оставив внутри всю свою прежнюю жизнь, и натянула единственные джинсы, которые ещё помнили времена, когда она носила их с кедами и ходила на рок-концерты в «Горбушку». Джинсы, к её удивлению, всё ещё сидели неплохо — благодарить следовало генетику и хронический стресс, который, как известно, сжигает калории не хуже фитнес-тренера. Сверху она надела тот самый свитер крупной вязки цвета овсянки (единственное исключение из траурной гаммы), повязала на шею свой знаменитый платок с петухами в сакуре и, прежде чем выйти, бросила взгляд на книгу брата Алоизия, оставленную на кухонном столе. Книга лежала раскрытой на странице, где вчера сидел Бах, и казалось, что буквы на пергаменте чуть светятся в утреннем полумраке. Или это просто солнце наконец пробилось сквозь тучи и играло бликами на золотом тиснении.

— Я иду за цветом, — сообщила она книге (и Баху, который спал на подоконнике, свернувшись в идеальный меховой бублик). — Если я не вернусь через два часа, значит, меня поглотила бездна consumer-терапии, и пусть Вадим читает по мне не Канта, а что-нибудь весёленькое. Например, счета за мою кредитку.

Бах приоткрыл один глаз, посмотрел на хозяйку с выражением «ты всё равно не станешь другой, но попытка меня забавляет» и снова заснул.

Улица встретила Веронику ударом света. После вчерашнего дождя мир казался вымытым до скрипа, как старая фарфоровая чашка, которую наконец-то оттёрли от многолетнего слоя чайного налёта. Лужи на асфальте отражали ярко-голубое небо с белыми барашками облаков, и казалось, что идёшь не по арбатским переулкам, а прямо по небу, перевёрнутому под ноги. В кронах старых лип, ещё не до конца облетевших, запутались золотые и багряные листья, и ветер срывал их один за другим, заставляя кружиться в медленном, завораживающем танце. Один лист — ярко-жёлтый, с коричневыми прожилками — опустился прямо на плечо Вероники, словно метка, и она не стала его стряхивать.

— Если осень решила сделать меня своим знаменосцем, я не против, — сказала она себе под нос и свернула в Кривоарбатский переулок.

Здесь, в стороне от туристических троп, ещё сохранилась та старая Москва, которую не успели добить стеклопакетами и бездушными лофтами. Двухэтажные особнячки с облупившейся штукатуркой, окна с деревянными рамами, в которых отражалось небо, чугунные решётки балконов, увитые сохнущим диким виноградом. У одного из особнячков, прямо на тротуаре, стоял скрипач — пожилой, в длинном чёрном пальто и шляпе, похожий на сошедшего со страниц булгаковского романа персонажа. Он играл что-то щемящее, кажется, из репертуара Паганини, и звуки скрипки взлетали в осеннее небо, смешиваясь с криками ворон и далёким шумом Садового кольца.

Вероника замедлила шаг. Музыка зацепила её за что-то внутри — за то самое место в солнечном сплетении, где вчера проснулся зверёк по имени «А может, всё не зря?». Она остановилась и полезла в карман за мелочью. В кармане нашлась смятая купюра в сто рублей и старая перчатка без пары (загадка, достойная отдельного расследования). Она бросила купюру в раскрытый футляр, и скрипач, не прерывая игры, чуть кивнул ей — с тем особым достоинством, какое бывает только у старых уличных музыкантов.

— Синьора, — вдруг сказал он с лёгким акцентом, когда Вероника уже сделала шаг дальше, — oggi lei brilla. Вы сияете сегодня. Что-то случилось?

Вероника обернулась, удивлённая. Скрипач смотрел на неё поверх скрипки, и глаза у него были тёмные, глубокие, с тем самым блеском, который не спутаешь ни с чем. Так смотрят люди, которые много видели и научились отличать внешнее от внутреннего.

— Я размораживаюсь, — ответила она просто. — Это долгий процесс. Но, кажется, начался.

Скрипач улыбнулся — широко, обнажив неровные зубы, и от этого его лицо вдруг стало молодым, несмотря на морщины.

— Разморозка — это хорошо, синьора. Лёд сохраняет, но убивает. Только живое растёт. Buona fortuna!

Вероника кивнула и пошла дальше, чувствуя, как музыка остаётся за спиной, обволакивая лопатки тёплой волной. «Сегодня я сияю. Интересно, этот скрипач — тоже часть заговора брата Алоизия? Или Вселенная и правда подмигивает мне, как я себе сегодня утром?»

Магазин, в который направлялась Вероника, она присмотрела ещё месяц назад, но ни разу не решилась зайти. Он располагался в полуподвале старого дома с заколоченным парадным входом и носил гордое, чуть претенциозное название «Винтажный шик». Витрина его представляла собой отдельный вид искусства, балансирующий на грани между «сокровищница забытых грёз» и «секонд-хенд для сумасшедших». На старом, обитом бархатом манекене без головы красовалось платье из тяжёлого изумрудного шёлка, расшитое бисером по подолу. Рядом стояли туфли на тонком каблуке, покрытые слоем пыли, и ридикюль из крокодиловой кожи. Над всем этим великолепием висела табличка от руки: «Мы продаём не вещи. Мы продаём истории. Заходи — расскажем твою».

Вероника толкнула тяжёлую дубовую дверь, и над головой звякнул колокольчик — мелодично точно так же, как звякал, наверное, сто лет назад, когда сюда заходили барышни в шляпках с перьями. Внутри пахло старой бумагой, лавандой, нафталином и чем-то ещё — тонким, едва уловимым ароматом духов, который Вероника не могла идентифицировать, но который напомнил ей сразу всё: бабушкин будуар, летние каникулы в Крыму, первую любовь и почему-то запах мандаринов на Новый год.

Помещение было крошечным, заставленным вешалками, коробками и манекенами до такой степени, что передвигаться приходилось боком. Со стен свисали бусы, шарфы, старые театральные афиши и чьи-то пожелтевшие фотографии в овальных рамках. На одной из фотографий дама в кокошнике смотрела куда-то вдаль с выражением томного презрения ко всему живому. Веронике она сразу понравилась.

— Доброе утро! — раздался откуда-то из-за горы коробок звонкий голос, и на свет божий выплыла хозяйка этого великолепия.

Хозяйку звали Маргарита Львовна, о чём сообщала визитная карточка, приколотая булавкой к её необъятной груди. Это была женщина неопределённого возраста — ей могло быть и шестьдесят, и восемьдесят, — с копной ярко-рыжих, явно крашеных волос, уложенных в замысловатую причёску в стиле «я только что из оперы, но решила зайти на огонёк». На ней был фиолетовый бархатный балахон, расшитый золотыми звёздами, а на шее висело сразу несколько ниток искусственного жемчуга. Глаза у Маргариты Львовны, подведённые чёрным карандашом, блестели живым, цепким умом и той особой искоркой, которая выдаёт в человеке либо авантюриста, либо ведьму, либо — что чаще всего — и то, и другое вместе.

— Новое лицо, — констатировала Маргарита Львовна, оглядывая Веронику с ног до головы с видом оценщика, которому принесли редкий антиквариат. — Давно не заходили. Я вас помню. Вы месяц назад стояли у витрины, смотрели на изумрудное платье, а потом ушли. Ушли — и не зашли. Почему?

Вероника опешила. Она действительно месяц назад проходила мимо и задержалась у витрины, разглядывая то самое изумрудное платье. Но она не думала, что кто-то мог её заметить.

— Я… — начала она, но Маргарита Львовна перебила её властным жестом, от которого её браслеты звякнули, как колокольчики.

— Знаю. Боялись. Думали: «Куда мне, в моём возрасте, в изумрудном платье? Люди скажут — старая дура вырядилась». Так?

Вероника моргнула. Попала в точку. Именно так она и подумала тогда.

— Примерно, — призналась она.

— А теперь, — продолжала Маргарита Львовна, приближаясь к Веронике и пристально глядя ей в лицо, — вы пришли. И что-то изменилось. В вас появился свет. Раньше его не было. Вы были как запылённый абажур. А теперь кто-то включил лампочку внутри. Кто он? — Голос её понизился до заговорщицкого шёпота. — Мужчина? Новый мужчина?

Вероника невольно улыбнулась. Эта женщина ей нравилась всё больше.

— Книга, — сказала она. — Представляете, книга. Написанная монахом в четырнадцатом веке. И кот. И пионы. И один юный нахал с глазами борзой. Всё вместе.

Маргарита Львовна отступила на шаг и всплеснула руками.

— Ах, книга! Ну, это ещё опаснее мужчины, поверьте моему опыту. Мужчина может разбить сердце, а книга может разбить всю вашу предыдущую жизнь и собрать заново в другом порядке. Ну, раз вы пришли ко мне с таким багажом, значит, вам нужно что-то особенное. Что-то, что будет соответствовать вашему новому внутреннему свечению. — Она сощурилась, оглядывая гардероб с видом полководца перед битвой. — Изумрудное платье с витрины? Нет, оно хорошее, но не ваше. Оно для дамы, которая пьёт шампанское на террасе, глядя на море. А вы — вы другая. Вам нужно что-то… с огнём. Или с вином. Или с кровью.

— Звучит угрожающе, — заметила Вероника, пробираясь следом за хозяйкой в глубь магазина, лавируя между коробками и стойками.

— Красота — это всегда угроза, милочка. Угроза привычному, угроза комфорту, угроза серости. Настоящая красота пугает. Особенно тех, кто сам боится быть красивым. А теперь стойте здесь.

Маргарита Львовна оставила Веронику в маленьком закутке, заставленном зеркалами, и нырнула куда-то в завал из тканей. Через минуту она вернулась, держа в руках нечто, от чего у Вероники перехватило дыхание.

Это было платье цвета зрелого бургундского вина — того самого, которое пьют не для опьянения, а для вкуса жизни. Тяжёлый, струящийся шёлк, простой, почти аскетичный крой, длинный рукав, закрытый ворот-стойка и — единственная деталь, выдающая руку мастера, — драпировка на груди, собранная вручную и закреплённая крошечной камеей из тёмного янтаря. Платье не было винтажным в строгом смысле слова. Скорее, это была искусная современная стилизация, но дышащая тем самым временем, когда одежду носили годами и передавали по наследству.

— Это, — выдохнула Вероника, не в силах отвести взгляд. — Это… это цвет, которым разговаривает сердце. Я не знаю, как объяснить.

— И не объясняйте, — усмехнулась Маргарита Львовна. — Меряйте.

Она буквально впихнула Веронику в крошечную примерочную, отгороженную бархатной шторой с облезлой золотой бахромой. Вероника стянула свитер, сняла джинсы и, прежде чем надеть платье, на секунду замерла перед зеркалом. В тусклом свете, лившемся откуда-то сверху, её тело выглядело… живым. Да, с возрастом кожа стала тоньше, талия — не такой осиной, как в двадцать пять, но было в этом теле что-то, чего Вероника не замечала раньше. Какая-то честность, что ли. Оно больше не притворялось чужим телом. Оно было её. Со всеми его историями, родинками, шрамами (один, маленький, под левой грудью, — память о падении с велосипеда в тридцать два года). И оно заслуживало этого платья.

Она надела его. Шёлк скользнул по коже, как прохладная вода, и сел идеально, будто платье ждало именно её все эти годы, вися на вешалке в забытом богом магазинчике на Арбате. Вероника расправила плечи, поправила волосы и вышла из-за шторы.

Маргарита Львовна, стоявшая у большого напольного зеркала в резной раме, приложила руки к груди и драматично ахнула.

— Мадонна, — произнесла она с чувством. — Вы только посмотрите. Вы пришли сюда серой мышью, а выходите королевой. Нет, не королевой. Королевы скучные. Вы выходите загадкой.

Вероника подошла к зеркалу и замерла. Из зеркала на неё смотрела женщина, которую она не видела много лет. Женщина с горящими глазами, с прямой спиной, с лицом, на котором морщины вдруг перестали быть дефектами, а превратились в часть узора — того самого узора удивления, о котором писал брат Алоизий. Платье цвета спелой вишни делало цвет лица теплее, серебро в волосах — благороднее, а свет в глазах — ярче. Вероника вдруг поняла: цвет — это не просто пигмент. Это частота. И эта частота сейчас резонировала с чем-то внутри неё, что долго спало.

— Я думала, — тихо сказала она, обращаясь то ли к Маргарите Львовне, то ли к самой себе в зеркале, — что женщине моего возраста не пристало носить такие цвета. Что надо одеваться «по статусу», «по годам». Что яркое — это для молодых. А теперь я понимаю: это всё чушь. Чушь, придуманная теми, кто боится жить. Цвет — это право. Право быть видимой. Право не уходить в тень.

— Браво, — сказала Маргарита Львовна, и в её глазах блеснули слёзы, хотя нельзя было сказать наверняка, настоящие они или часть образа. — Иногда мне кажется, что я продаю не платья, а билеты в новую жизнь. И вы только что свой купили.

В этот момент колокольчик у двери звякнул снова, и в магазин вошла посетительница. Вероника, всё ещё стоящая перед зеркалом, увидела в отражении сначала стройный силуэт, а потом — лицо. И сердце её пропустило удар.

В дверях стояла та самая девушка из бутика «La Belle Sans Âge». Та, с пустыми глазами и фарфоровым лицом. Только теперь она была одета не в белый халат, а в обычную одежду — джинсы, кеды, объёмный пуловер серого цвета. Лицо её было растерянным, глаза — те самые, цвета разбавленного чая, — блуждали по забитому вещами пространству, словно искали что-то, но не знали, что именно.

Вероника и девушка встретились взглядами в зеркале. На долю секунды повисла тишина, в которой можно было услышать, как падает пылинка с бархатной шторы. А потом девушка вздрогнула, узнала Веронику и, к величайшему удивлению последней, покраснела. Не просто слегка порозовела щеками — нет, краска залила всё её лицо, шею, даже, кажется, уши.

— Это вы, — прошептала она, и голос её был совсем не таким, как в бутике. Не механическим. Живым.

— Я, — подтвердила Вероника, медленно поворачиваясь от зеркала. — А вы, я смотрю, решили расширить географию своих поисков прекрасного? От инъекционных эликсиров к винтажному платью? Интересный маршрут.

Сарказм в её голосе был мягче, чем ей хотелось бы. Потому что, глядя на эту растерянную девочку, Вероника вдруг увидела в ней не врага, не символ пустоты глянцевой индустрии, а… кого-то, кто стоит на пороге. Как она сама стояла месяц назад перед этим магазином.

Девушка сделала шаг вперёд и вдруг выпалила, сбивчиво, глотая слова:

— Я искала вас! Ну, то есть не специально вас, но я думала о вас. Каждый день. С того самого вечера. Я не могла спать. Я смотрела на себя в зеркало и видела… ни-че-го. Гладкое лицо и пустоту внутри. А вы стояли под дождём с этой фляжкой и подмигнули мне, и у вас в глазах было столько всего! Как будто вы прожили тысячу жизней, и они все светятся у вас в зрачках. А у меня — ни одной. Я уволилась из бутика. Я поняла, что продаю людям ложь. Кремы не помогают, если внутри ничего нет. Я хочу… я хочу понять, как наполниться. Как стать такой, как вы.

Она выдохлась и замолчала, глядя на Веронику с тем выражением, с каким первоклассник смотрит на учительницу, ожидая, что та откроет тайну мироздания.

Вероника молчала. Она смотрела на эту девочку — а ей, наверное, было не больше двадцати четырёх, — и видела в ней ту себя, которая когда-то стояла на перроне и верила, что счастье — это то, что приезжает по расписанию. Только эта девочка ещё не знала, что поезда приходят не к тем, кто ждёт, а к тем, кто строит свои собственные пути.

— Как вас зовут? — спросила она наконец.

— Кристина, — ответила девушка. — Можно просто Кристи.

— Ну что ж, Кристина, можно просто Кристи, — произнесла Вероника, поправляя драпировку на груди и чувствуя, как шёлк платья обнимает её, словно доспех. — Во-первых, никогда не говорите «стать такой, как вы». Это скучно. Становитесь собой. Во-вторых, если вы ищете, чем наполниться, начните не с винтажного платья и не с чужой жизни. Начните с чего-то, что заставит вас почувствовать себя неудобно. Выйти из зоны своего идеально отшелушенного комфорта. Вот, например, — она указала на вешалку рядом с Кристиной, где висело нечто ярко-оранжевое, с воланами и перьями, похожее на костюм танцовщицы из кабаре, — примерьте вот это. Не чтобы купить. Чтобы понять, какого цвета ваша душа, когда она кричит.

Кристина молча перевела взгляд на оранжевый кошмар, и на её лице отразилась целая гамма чувств: ужас, любопытство и — в самой глубине — азарт.

Маргарита Львовна, наблюдавшая за этой сценой из своего угла, тихо зааплодировала.

— Браво, — повторила она. — Я же говорила: это место — театр. И вы, сударыня, — она обратилась к Веронике, — сегодня играете главную роль в пьесе «Пробуждение». А вы, — кивок в сторону Кристины, — новенькая. Берите вон тот мандариновый кошмар и марш в примерочную. Если не умрёте от смеха, значит, душа ещё жива.

Полчаса спустя Вероника вышла из «Винтажного шика» с большим бумажным пакетом, в котором, упакованное в тонкую папиросную бумагу, лежало платье цвета бургундского. За ней вышла Кристина. Она держала в руках маленький свёрток — не с оранжевым кошмаром (от него она отказалась после того, как чуть не упала в обморок от собственного отражения), а с простой, но яркой аквамариновой блузой, которая, по мнению Маргариты Львовны, «хоть немного разбудит её внутреннюю русалку».

Они стояли на пороге магазина, под осенним солнцем, и молчали. Первой заговорила Вероника.

— Знаете, Кристина, я не гуру. Я не психолог. Я просто женщина, которая вчера разговаривала с котом, а сегодня купила платье цвета запёкшейся страсти. Но если вам действительно интересно, как наполниться, могу дать один совет. Не из книги. Из жизни.

Кристина смотрела на неё во все глаза.

— Начните вести дневник, — сказала Вероника. — Не бьюти-блог, а дневник. Каждый вечер записывайте одну вещь, которую вы почувствовали за день. Не увидели, не купили, не лайкнули. Почувствовали. Пусть даже это будет злость на прохожего или печаль от лужи на асфальте. Эмоции — это и есть наполнитель души. Если их нет — душа ссыхается, как забытое яблоко. А чтобы они появились, нужно разрешить себе жить неидеально. Разрешить себе морщины, слёзы, ошибки и неловкие моменты. И тогда, — она улыбнулась, — вы заметите, что ваши глаза начнут меняться. Даже если филлеры останутся на месте.

Кристина молча кивнула. В её глазах стояли слёзы, но на этот раз это были не слёзы пустоты. Это были слёзы, в которых уже брезжил какой-то, пусть слабый, но свой собственный свет.

— Спасибо, — прошептала она. — Я… я попробую. И… можно я как-нибудь вам напишу? Просто чтобы рассказать, как идёт моя «разморозка»?

Вероника на мгновение задумалась. Потом достала из кармана визитку — старую, с потрёпанными краями, где значилось: «Вероника Павловна Барсова, искусствовед, лектор» (это было её прошлое место работы, она давно уволилась, но визитки ещё валялись). Она протянула её Кристине.

— Пишите. Только учтите: я не обещаю отвечать вовремя. Иногда я размораживаюсь, и это отнимает все силы.

Оставшись одна, Вероника медленно пошла по переулку, прижимая к груди пакет с платьем. На душе было странно — легко и тревожно одновременно, как перед грозой. Она не планировала никого спасать. Но, кажется, спасение — штука заразная. Спасая себя, невольно бросаешь верёвку другим.

Она дошла до пересечения с Арбатом, остановилась и достала телефон. Пальцы сами нашли номер Андрея. Она нажала «вызов» и, пока слушала гудки, смотрела на облака, которые всё так же плыли по ярко-синему небу, похожие на белых парусников.

— Вероника Павловна! — раздался взволнованный голос на том конце. — Я так рад, что вы позвонили! Я как раз думал о вас. Вернее, о книге. И о вас. В общем, о книге и о вас вместе.

— Андрей, — перебила его Вероника, и в голосе её прозвучали стальные нотки, приправленные азартом, — я тут купила платье. Не спрашивайте какое. Но из-за этого платья у меня возникло несколько вопросов о главе пятой брата Алоизия. Той, где он пишет о связи внешнего цвета и внутреннего состояния. Вы сможете встретиться со мной завтра? В кафе на Патриарших? В час дня? Устроим разбор полётов. И книги заодно.

На том конце повисла секундная пауза, во время которой Вероника буквально услышала, как мозг Андрея обрабатывает информацию: «Платье… она купила платье… и хочет встретиться. Со мной. В кафе. На Патриарших. О, боги, о, Кант, о, Алоизий!»

— Конечно! — почти крикнул он. — Я буду! Я приду с конспектами! И с книгой! И… и с букетом. Нет, без букета. С пионами же была проблема, да? Я приду с тюльпанами. Тюльпаны никого не обязывают, правда?

Вероника улыбнулась в трубку.

— Приходите с книгой. Цветы оставьте на кладбище. Или подарите какой-нибудь юной особе, которая ещё не научилась размораживаться без посторонней помощи.

Она повесила трубку и пошла домой. В пакете шуршал шёлк. Под ногами шуршали листья. В висках стучала кровь в ритме: «Плать-е, плать-е, жи-знь, жи-знь». А над головой плыли облака — белые, пушистые, похожие на агнцев, — и отражались в лужах, по которым шла Вероника, придавая каждому её шагу лёгкость, какой она не чувствовала уже очень, очень давно.

Дома её встретил Бах. Он сидел на пуфике в прихожей (старом, дореволюционном, обшитом гобеленом с выцветшими розами) и смотрел на Веронику с таким выражением, будто знал о платье всё. Весь его вид говорил: «Ну, наконец-то. Я думал, ты так и будешь ходить в этом сером кошмаре до самой смерти. Теперь, может, и кормить меня будешь чем-то более вкусным».

Вероника достала платье из пакета, расправила его на плечиках и повесила на дверцу шкафа — так, чтобы видеть его из любого угла комнаты. Шёлк струился в полутьме прихожей, переливаясь винными и алыми искрами.

Из гостиной вышел Вадим. Он был в своём халате и с чашкой остывшего чая, которую держал, как скипетр. Увидев платье, он замер.

— Это… что? — спросил он тоном человека, который подозревает жену в заговоре.

— Это платье, Вадик, — ответила Вероника, не оборачиваясь. — Обычное платье. Только не серое. Видишь, бывают другие цвета.

— Я вижу, — медленно произнёс Вадим, и в его голосе прозвучало что-то, чего Вероника не слышала уже много лет. Нежность? Изумление? Страх? — Оно… красивое. Оно очень красивое. Ты в нём будешь… — он запнулся.

— Я в нём буду собой, — закончила за него Вероника. — Той собой, которую я, кажется, потеряла где-то по дороге. Но теперь нашла. Не всю, но начало положено.

Она обернулась к мужу и посмотрела ему прямо в глаза.

— Как прошла лекция? Студенты не уснули от Канта?

— Лекция? — Вадим моргнул, словно очнувшись. — А, лекция. Да, нормально. Один студент спросил, существует ли моральный императив для тех, кто носит серое. Я теперь, кажется, понимаю, откуда ветер дует.