Туман. Книга первая серии «Шейлест»

— Кира, — сказал Сева. Голос хриплый. — Он сказал — его сын не может вырасти.

— Да.

— Десять лет.

— Да.

Сева шёл молча. Руки в карманах, голова опущена. Он не шутил, не говорил «круто», не лез первым. Такого Севу я видела редко. Только когда что-то задевало по-настоящему.

Мы прошли мимо ещё одной мастерской — закрытой. Мимо двери с вывеской-ножницами — тоже закрытой. Мимо окна, за которым кто-то тихо напевал — одну и ту же мелодию, по кругу, без начала и конца.

Потом мост кончился, и мы вышли на широкую развилку — три моста расходились в разные стороны. На развилке стоял столб, а на столбе — доска. Объявление? Указатель?

Я подошла ближе.

Доска была старая, тёмная от времени. На ней — буквы, которые я не могла прочитать, и рисунок: дерево с раскидистой кроной. Под деревом — дата? Число? Я не поняла.

Но под доской, на самом столбе, были нацарапаны линии. Короткие, ровные, по четыре в ряд, пятая — наискосок. Как в тюремных фильмах, когда считают дни.

Линий было много. Очень много. Они покрывали столб целиком — сверху донизу, со всех сторон. Сотни. Может, тысячи.

— Кто-то считает, — сказал Сева.

«Считает дни. Одинаковые дни. Каждое утро — новая линия. Каждый вечер — ничего не изменилось.»

Я провела пальцем по засечкам. Дерево было шершавым, тёплым. Каждая линия — это чьё-то утро, когда кто-то проснулся, понял, что ничего не изменилось, и всё равно встал, взял нож и добавил ещё одну чёрточку.

Зачем? Может, чтобы не забыть, что дни всё-таки идут. Даже если одинаковые.

— Библиотека, — сказала я. — Где?

Хост кивнула на левый мост.

«Туда. Самое толстое дерево в городе. Увидите.»

Мы пошли. За спиной остались горшки мастера Шипа, его сын, который не может вырасти, и столб с тысячей засечек.

Впереди — библиотека. И, может быть, ответы.

Глава 6. Библиотека

Самое толстое дерево в Шейлесте — это не преувеличение. Я видела старые дубы в парке, и мне казалось — ого, здоровенные. Это дерево было другое. Ствол уходил вширь, как стена дома — нет, как два дома, поставленных рядом. Кора на нём была не бурая, как на остальных, а почти чёрная, гладкая, и если приложить ладонь — тёплая, как батарея зимой.

Дверь тоже была огромная. Двустворчатая, тёмного дерева, с узором — переплетённые ветви и листья, вырезанные так тонко, что казались настоящими. На одной створке — бронзовая ручка в форме совы. На другой — замок. Открытый.

— Час тишины, — прошептала я. — Все отдыхают.

«Библиотекарь Фило тоже. Он засыпает после праздника. Каждый раз.»

— Фило — это сова? — спросил Сева, кивнув на ручку.

«Филин. Старый. Строгий, но сейчас спит.»

Сева потянул ручку. Дверь открылась — тяжело, со вздохом, точно не хотела впускать, и мы вошли.

Внутри пахло. Не деревом, не корой — бумагой. Старой, сухой, с привкусом пыли и чего-то сладковатого, вроде ванили. Я знала этот запах — так пахли старые книги у бабушки на даче, которые стояли на верхней полке и которые никто не читал.

Только тут читали, или читали когда-то.

Библиотека занимала всё дерево. Ствол был выдолблен изнутри — огромный цилиндр, от пола до… я задрала голову и не увидела потолка. Полки шли по стенам — винтовой спиралью, от земли и выше, выше, выше, пока не терялись в полумраке. На каждой полке — свитки. Сотни. Тысячи. Перевязанные лентами, сложенные в стопки, торчащие из ячеек, как трубки из органа.

Посередине — лестница. Тоже винтовая, узкая, с перилами из тёмного дерева. Она обвивала внутреннюю стену и уходила вверх, к верхним полкам.

На первом уровне стоял стол — массивный, заваленный свитками. На столе горела масляная лампа, и в её свете я увидела кресло. В кресле, свернувшись калачиком, спал филин.