Туман. Книга первая серии «Шейлест»

Я ожидала… не знаю чего. Пещеры? Норы? Чего-то мрачного и одинокого?

Было не так. Площадка оказалась уютной — насколько уютной может быть площадка на дереве в чужом мире. Справа — навес из коры, под которым лежала куча сухих листьев, мягких и пахнущих чем-то горьковатым, вроде чая. Слева — подобие полки, вырезанной прямо в стволе. На ней стояли глиняная миска, кружка с отколотым краем и стопка чего-то, что выглядело как свёрнутые пергаменты.

— Это свитки? — я кивнула на стопку.

«Из библиотеки. Я… — Хост замялась. — Я брала почитать. Когда никого не было. Они всё равно не замечают.»

Я представила: ночь, пустая библиотека, и Хост — одна, при свете чего-нибудь — читает свитки копытами. Как она их вообще разворачивает?

— А ты умеешь читать? — вырвалось у меня.

Хост посмотрела на меня. Чуть склонила голову набок — это выглядело обиженно.

«Умею. Я умная.»

— Нет, я не… — Я почувствовала, как щёки стали горячими. — Просто у тебя же копыта. Как ты переворачиваешь страницы?

«Губами, и языком. Долго, но я никуда не спешу.»

Сева уже устраивался на листьях. Сел, потом лёг, подсунул руку под голову. Как дома на диване.

— Мягко, — сообщил он. — Нормально. Как спальный мешок, только из листьев.

Я села рядом. Листья действительно были мягкие — сухие и тёплые, как будто впитали в себя всё дневное солнце. Хост легла у края площадки, подогнув ноги, — по-коровьи, аккуратно. Её бок медленно поднимался и опускался.

Стало тихо. По-настоящему тихо — не как в квартире, когда за стеной сосед включил телевизор и «тихо» — это просто «негромко», а вот так: ни голосов, ни шагов, ни музыки. Только ветер в кроне где-то высоко-высоко и негромкий скрип дерева — оно покачивалось, как корабль.

— Мама, — сказал Сева.

Я вздрогнула.

— Что?

— Мама сказала — час, а мы тут сколько? Три часа? Четыре?

Я полезла в карман. Телефон. Чёрный экран. Нажала кнопку — ничего. Мёртвый. Я нажала ещё раз, подержала, потрясла — ничего.

— Не работает.

— У меня тоже. — Сева достал свой. Тоже чёрный. — С самого начала.

«Ваши вещи тут не работают. Из вашего мира — ничего не работает.»

— Мама будет волноваться, — Сева сказал это тихо. Не жалобно — просто как факт, но рука, которой он держал телефон, чуть дрожала.

Я хотела сказать «не бойся» или «всё будет хорошо», но оба варианта были враньём. Я не знала, будет ли хорошо. Я не знала, волнуется ли мама прямо сейчас, стоит ли у окна, звонит ли нам на телефоны, которые лежат мёртвые в наших карманах.

— Мы вернёмся, — сказала я. Потому что это было единственное, что я могла сказать и не соврать. Мы вернёмся — это не обещание, что всё хорошо. Это обещание, что мы будем стараться.

Сева кивнул и убрал телефон в карман.

Хост подняла голову.

«Время.»

— Что — время?

«Пока вы здесь — ваше время стоит. Так в свитках написано. Те, кто из тумана, — их время ждёт.»

Я моргнула.

— То есть… дома сейчас всё ещё 9:18?

«Я не знаю точно, но свитки говорят — ждёт. Не идёт, пока вы тут.»

Сева сел.

— Правда?

Хост кивнула.

— То есть мама не волнуется? — Сева почти засмеялся. — Она даже не заметит, что мы ушли?

«Если свитки правы — нет.»

Сева повалился обратно на листья.

— Круто. Тогда нормально.

Я не была так уверена. «Если свитки правы» — это не то же самое, что «точно», но в животе стало чуть теплее. Хотя бы немного.

Ветер качнул площадку. Скрип-скрип — как колыбель. Где-то далеко, в глубине города, хлопнула дверь. Потом тишина.

— Хост, — я легла на спину и смотрела вверх. Сквозь щели в навесе видно было небо — не чёрное, а тёмно-синее, густое. Звёзд не было, или были, но за кронами не разглядеть. — Расскажи про беду. Ты говорила — время сломалось. Кто его сломал?

Хост помолчала. Я уже привыкла — она не торопилась отвечать. Сначала думала, потом говорила.

«Тот, кто живёт за городом. В лесу, далеко. Его называют… — Она замолчала. Переступила передними ногами, будто слово было тяжёлым. — Временной Волк.»

— Волк?

«Не обычный волк. Большой. Очень большой, и он умеет… трогать время. Двигать. Останавливать.»

— И он его остановил?

«Застопорил. Зациклил. Десять лет назад что-то случилось, и он…»

Хост опустила голову. Хвост прижался к боку — я уже заметила, что она так делает, когда ей тяжело.

«Я не знаю, почему. В свитках не написано. Только что он это сделал, и что придут двое из тумана и помогут.»

— А Король? — спросил Сева. Я думала, он уснул, но нет — лежал с открытыми глазами и слушал. — Хост, ты говорила, тут есть король. Он что, не может ничего сделать?

«Король-Олень. Живёт наверху, в самых высоких ветвях. Дворец.»

— И?

«И ничего. Говорит — всё хорошо. Говорит — скоро пройдёт. Десять лет говорит. Ничего не делает.»

Голос Хост дрогнул. Не злость — разочарование. Как когда взрослый обещает что-то и не делает. Раз, другой, третий, а потом перестаёшь верить.

— А ты ему не веришь? — спросила я.

«Я не знаю, чему верить. Я знаю свитки. Свитки говорят — придут двое. Вы пришли.»

Она сказала это просто, без пафоса. Как факт. Пришёл туман — родилась Хост. Пришёл туман снова — пришли мы. Свитки правы. Вот и всё.

— А что в свитках ещё написано? — спросила я. — Кроме «придут двое»?

«Много чего, но я не всё поняла. Трудные слова. Старые. Нужно в библиотеку — там больше свитков, и они… яснее.»

— Библиотека, — повторила я. — Тут есть библиотека?

«Большая. В самом толстом дереве. Там свитки от пола до потолка. Я ходила ночами, когда все спали.»

Я представила: тёмная библиотека, свитки на полках, и Хост между ними — разворачивает пергаменты губами, читает при лунном свете. Столько лет — одна, без друзей, только свитки и надежда, что когда-нибудь придёт туман.

— Завтра пойдём, — сказала я.

Хост повернула ко мне голову.

«В библиотеку?»

— Да. Если там есть ответы — надо их найти.

«Днём нельзя. Там библиотекарь.»

— И что?

«Он меня не пускает. Я для него — животное. Бродячая. Ему и в голову не придёт, что я умею читать.»

— А мы? — спросил Сева. — Нас-то пустит?

Хост задумалась. Уши чуть повернулись — вперёд, потом назад.

«Может быть. Вы… другие. Таких тут не было никогда. Может, пустит. Из любопытства.»

— Значит, идём, — сказал Сева и зевнул. Широко, как кот. — Завтра. В библиотеку. Ищем свитки. Спасаем мир. Нормальный план.

Он перевернулся на бок и через минуту засопел. Вот так — просто взял и уснул. В чужом мире, на листьях, на дереве.

Я не могла.

Лежала и слушала. Скрип дерева. Дыхание Севы. Тихое, ровное дыхание Хост рядом. Где-то далеко — или высоко? — кто-то прошёл по мосту, и доски простонали.

— Хост, — прошептала я. — Ты не спишь?

«Нет.»

— Можно спросить?

«Можно.»

Я помолчала. Вопрос крутился в голове с того момента, как барсук сказал «кыш». С того момента, как Хост опустила голову и не стала ничего говорить.

— Тебе тут всегда так? Как с барсуком?

Тишина. Долгая. Я уже подумала, что она не ответит.

«Да. Всегда.»

— Десять лет?

«Десять лет. Для них я — животное. Бродячая. Которая путается под ногами. Мычит и мешает.»

— Но ты же разумная. Ты читаешь. Ты думаешь.

«Они не знают. Для них я мычу. Просто мычу.»

Я лежала и смотрела в тёмное небо. Пыталась представить. Всё это время — и никто не знает, что ты существуешь. Не как тело, не как бродячая скотина — а ты. Мысли, слова, чувства. Всё это есть — но никому не слышно.

— Это несправедливо, — сказала я.

«Знаю.»

— Мы будем говорить за тебя. Пока не разберёмся, почему так. Ладно?

Хост не ответила, но я услышала, как она придвинулась ближе. Её бок был тёплый — я почувствовала через рукав.

Потом она тихо замычала. Не слова — звук. Тёплый, мягкий, похожий на колыбельную.

Я закрыла глаза.

Где-то высоко над нами, над мостами и кронами и незажжёнными фонарями, ветер шевелил листья. Шелест. Ши-ши-ши. Словно деревья шептались между собой о чём-то, чего мы пока не знали.

Последнее, что я услышала перед сном, — далёкий звук. Колокол. Один удар — гулкий, низкий, как будто кто-то ударил по дну огромной бочки. Он прокатился по городу и затих.

«Колокол, — прошептала Хост. — Каждый вечер. Один и тот же удар. Завтра утром будет ещё один — и начнётся всё сначала. Как всегда.»

Я хотела спросить — что начнётся? Но сон уже тянул меня вниз, в темноту, мягко, как туман, из которого мы пришли.

Глава 4. Странный праздник

Я проснулась от колокола.

Один удар — тот же, что вчера вечером. Гулкий, тяжёлый. Только теперь он был громче, будто колокол приблизился за ночь.

Сева сидел рядом и тёр глаза.

— Это будильник? — спросил он.

«Утренний колокол, — ответила Хост. Она уже стояла, повернув голову к городу. Уши развёрнуты вперёд. — Каждое утро. Один удар. Начало дня.»

Я села. Листья прилипли к щеке и к волосам — пришлось выковыривать. Утренний воздух был прохладный и пах смолой, а в просвет между стволами бил солнечный свет — косой, золотистый, красивый.

И шум. Откуда-то сверху — с мостов, из города — доносился шум. Не тот мёртвый скрип, что вчера. Другой: голоса, стук, звяканье — и звук, похожий на музыку. Дудка? Свирель?

— Что это? — я встала и подошла к краю площадки.

«Праздник.»

— Праздник?

«Каждую неделю. Один и тот же. С тех самых пор.»

Хост сказала это ровно, без выражения. Как расписание уроков.

— Пойдём посмотрим! — Сева уже натягивал кроссовки.

Я посмотрела на Хост.

— А библиотека?

«Библиотека подождёт. Во время праздника все на мостах. Библиотека закрыта.»

— Значит, праздник, — сказал Сева и первым полез на лесенку.

Город изменился.

Вчерашние пустые мосты были увешаны гирляндами — длинными, из плетёных колец и цветных лент. Ленты были красные, жёлтые, зелёные — яркие, но если присмотреться, видно, что края истрёпаны и цвет кое-где выцвел до белого. Эти гирлянды вешали не вчера и не на прошлой неделе.

На перилах мостов стояли плошки с чем-то, похожим на кашу, — густую, с ягодами, от которой шёл пар. Запах — сладкий, ягодный, с корицей. Пахло вкусно, и у меня заурчало в животе. Мы же вчера не ели. С самого завтрака дома — молоко с хлопьями, сто лет назад.

— Можно? — Сева уже тянулся к плошке.

«Можно. Еда для всех.»

Сева зачерпнул кашу пальцами — ложки не было. Попробовал.

— Вкусно, — сказал он с набитым ртом. — Только странно. Как будто я это уже ел.

Я попробовала. Каша была тёплая и сладкая, и он был прав — было что-то знакомое, хотя я точно ела её впервые. Как песня, которую слышал во сне и забыл, а потом узнаёшь.

Мы пошли по мосту к центру города — туда, откуда шёл шум. Хост шла чуть позади, вжимаясь в перила, — старалась не попадаться на глаза, но на неё никто не смотрел. Все смотрели вперёд, туда же, куда и мы.

Центральная площадка оказалась огромной. Я даже не представляла, что такое можно построить между деревьями. Широкий настил из досок, подвешенный между четырьмя стволами на канатах толщиной с мою ногу. На площадке — лотки с едой, скамейки, пёстрые навесы из ткани. Посередине — возвышение, вроде сцены.

Жители собирались. Те же лисы, ежи, белки, что вчера, и другие — я увидела двух кроликов в одинаковых шляпах, сову в очках (ту же? другую?), семейство мышей — целая толпа маленьких фигурок, суетливых и быстрых. Енот в клетчатом жилете раскладывал на лотке орехи, каждый в свою ячейку — медленно, старательно, с пустым взглядом.

На сцену вышел кто-то. Лис — высокий, тонкий, в красном камзоле с золотым воротником. Он поднял лапу, и шум стих.

— Жители Шейлеста! — Голос звонкий, хорошо поставленный. — Сегодня — день Шелеста Крон! Великий праздник нашего города! Да будут деревья крепки, а кроны зелены!

Толпа ответила. Негромко, нестройно:

— Да будут.

Лис улыбнулся. Улыбка была ровная, как нарисованная.

— Начинаем!

Заиграла музыка. Трое зверей — барсук с барабаном, белка с дудкой и кто-то пушистый, кого я не разглядела, с инструментом, похожим на маленькую арфу, — заиграли мелодию. Весёлую, прыгающую, вроде польки.

Сева дёрнул меня за рукав.

— Слышишь? Музыка! Хост же говорила — тут нет музыки, а вот она!

Я слушала. Музыка была… правильная. Ноты на месте. Ритм держится, но чего-то не хватало. Словно играли не музыканты, а музыкальная шкатулка — механически, без ошибки и без души.

Жители начали танцевать. Пары кружились на площадке: лиса с ежом, кролик с кроликом, мыши — отдельной кучкой, маленькой и суетливой. Все двигались в такт. Все знали шаги.

Слишком хорошо знали.

— Хост, — прошептала я. — Это тот самый праздник? Который каждую неделю?

«Да. Каждую неделю. Тот же праздник. Та же речь. Та же музыка. Те же танцы.»

Я посмотрела внимательнее. Лис в красном камзоле стоял на сцене и улыбался. Та же улыбка — ровная, нарисованная. Енот раскладывал орехи — каждый в свою ячейку, медленно, тем же движением, что и пять минут назад.

И тут я заметила.

Кроличиха в синем платье танцевала с кроликом в шляпе. Они кружились — шаг, шаг, поворот. Всё красиво. Только кроличиха плакала. Тихо, без звука, по морде катились слёзы, а она всё кружилась, шаг-шаг-поворот, шаг-шаг-поворот.

У меня по рукам побежали мурашки.

— Сева, — я тронула его за плечо. — Видишь?

Он проследил мой взгляд. Увидел кроличиху. Улыбка сползла с его лица.

— Она плачет.

— И танцует.

— Почему?

«Потому что праздник. Все танцуют на празднике. Каждую неделю.»

— Но она же не хочет!

Хост не ответила. Опустила голову. Хвост прижат к боку.

Мы стояли на краю площадки — двое чужаков без шерсти и хвостов, и белая корова-лошадь, которую никто не слышит, — и смотрели, как город празднует праздник, который ненавидит.

Музыка играла. Барабан стучал: тук-тук-тук-тук. Одни и те же четыре удара, по кругу. Белка дула в дудку, глядя в одну точку. Мыши танцевали — все разом, одинаково, точно их дёргали за нитки.

Кроличиха кружилась. Слёзы капали на доски. Кролик в шляпе держал её за лапу и смотрел в сторону.

— Кира, — Сева повернулся ко мне. Лицо серьёзное, брови сведены. Такое бывает редко. — Это ненормально. Так нельзя.

— Я знаю.

— Надо что-то делать.

— Я знаю, Сева.

— Нет, ты не понимаешь, — он почти перешёл на шёпот. — Это же как… как если бы в школе каждый день был один и тот же урок. Каждый. День. Десять лет. Я бы сошёл с ума.

Я бы тоже.

Музыка остановилась. Разом, как будто кто-то выдернул шнур. Лис на сцене поднял лапу.

— Благодарю всех! — Тот же голос. Та же интонация. — До следующего Шелеста Крон! Да будут деревья крепки!

— Да будут, — ответила толпа. Тише, чем в начале. Устало.

Жители расходились. Медленно, молча. Кроличиха в синем платье шла, опустив голову. Кролик в шляпе — на шаг позади, засунув лапы в карманы.

Енот собирал орехи обратно. Те же орехи. В те же ячейки. На следующей неделе он разложит их снова.

— Хост, — сказала я. — Когда следующий?

«Через семь дней. Такой же.»

— И так десять лет?

«Пятьсот двадцать праздников. Может, больше. Я перестала считать.»

Пятьсот двадцать раз одна и та же речь. Одна и та же музыка. Одни и те же танцы. Пятьсот двадцать раз кроличиха плачет и кружится, и никто не говорит ей — перестань, не надо, хватит.

— Идём, — сказал Сева. Голос жёсткий. Он развернулся и пошёл по мосту — быстро, почти бегом.

— Куда? — крикнула я вслед.

— Куда-нибудь! Подальше отсюда.

Я побежала за ним. Хост — за мной, копыта стучали по доскам.

Сева остановился через три моста, у перил. Вцепился в них и стоял, глядя вниз, на далёкую землю.

— Пятьсот двадцать, — сказал он. — Это… это как пытка.

— Да.

— И никто ничего не делает. Вообще никто?

— Хост говорит — Король говорит, что всё хорошо.

Сева повернулся.

— А Король — он вообще тут? На празднике?

Я моргнула. Посмотрела на Хост.

«Нет. Король не спускается. Он наверху. Всегда наверху.»

— То есть он даже не видит, что тут происходит?

«Видит. Не видит. Не знаю. Он — наверху.»

Сева стукнул кулаком по перилам. Не сильно — но перила загудели.

— Библиотека, — сказал он. — Ты же говорила — свитки. Там написано, как это починить?

«Может быть. Я читала не все. Их много. Очень много.»

— Тогда идём. Сейчас. Все ушли с праздника — может, библиотека открыта.

Хост подняла голову. Уши развернулись — вперёд, как локаторы.

«После праздника — час тишины. Все отдыхают. Библиотекарь тоже.»

— Значит, библиотека пустая?

«Может быть.»

Сева посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Мы оба знали, что это значит.

— Идём, — сказала я.

Хост развернулась и пошла вперёд. Быстро, уверенно — она знала дорогу. Она ходила этой дорогой все эти годы, когда все спали.

За нашими спинами лиса снова подметала мост. Вжих-вжих-вжих.

Глава 5. Те, кто устал

Хост вела нас по узким мостам, подальше от главных дорог. После праздника город замер — ни голосов, ни шагов. Час тишины. Все сидели по домам, и мы шли одни.

Мосты здесь были уже, доски — темнее и шершавее. Кое-где не хватало перил, и я старалась не смотреть вниз, но Сева, конечно, смотрел.

— Высоко, — сказал он. С уважением, не со страхом. — Этаж пятый? Шестой?

— Не считай.

— Седьмой, наверное.

«Тише, — Хост остановилась. Уши крутились, как антенны. — Тут живут. Не надо шуметь.»

Мы притихли. Мост вёл мимо окон — круглых, тёмных, как закрытые глаза. За одним окном мелькнул огонёк — свеча? — и погас. За другим кто-то кашлянул, и стало снова тихо.

Хост свернула на боковую лестницу, и мы спустились на уровень ниже. Здесь мост был шире, и вдоль перил стояли двери — одна за другой, как в подъезде. Над каждой — табличка. Я не могла прочитать буквы, но рядом с некоторыми висели вывески-картинки: ножницы, молоток, иголка с ниткой.

Мастерские.

Одна дверь была открыта. Та самая — я узнала по горшкам на полках. Мастер Шип.

— Подождите, — сказала я и остановилась.

Сева посмотрел на меня вопросительно. Хост тоже.

— Можно я… — Я кивнула на дверь. — Просто посмотрю.

«Осторожно. Шип не злой, но он… устал.»

Я заглянула внутрь.

Мастерская была маленькая — два шага в ширину, четыре в длину. Полки от пола до потолка, горшки на каждой — одинаковые, ровные, завитушка-листок-завитушка. Посередине — гончарный круг, заляпанный глиной, и рядом — мастер.

Ёж. Не такой, каких рисуют в детских книжках, — большой, с ладонь, с иголками-иголочками. Этот был ростом с Севу. Иголки короткие, бурые, торчали из-под вязаной безрукавки. Лапы — маленькие, ловкие, в засохшей глине. Он сидел на табуретке и смотрел на гончарный круг. Не на горшки — на пустой круг.

Я постучала по косяку. Тихо.

Ёж повернулся. Глаза — мелкие, чёрные, блестящие. Он посмотрел на меня, на мои руки, на моё лицо без шерсти. Не удивился.

— Ты из тех, новеньких? — спросил он. Голос сиплый, как у человека, который долго молчал.

— Из каких новеньких?

— Видел вас на празднике. Без шерсти, без хвостов. Странные. — Он пожал плечами. Иголки на плечах чуть приподнялись. — Заходи, если хочешь.

Я вошла. Сева — за мной. Хост осталась у двери, просунула голову внутрь.

— Бродячая, — сказал ёж, покосившись на Хост. Без злости — назвал, и всё.

— Она с нами, — сказал Сева.

Ёж не стал спорить. Посмотрел на свой гончарный круг. Провёл лапой по краю — круг чуть качнулся.

— Ты делаешь горшки? — спросила я. Вопрос был глупый — горшки стояли повсюду, — но мне нужно было с чего-то начать.

Ёж хмыкнул. Короткий, сухой звук.

— Делаю. — Он кивнул на полки. — Один горшок. Вот этот.

— Один?

— Один и тот же. Каждый день. Сажусь за круг, беру глину, и руки сами делают. Тот же размер. Тот же узор. Завитушка, листок, завитушка. Даже если я хочу сделать другой — руки делают этот.

Он поднял лапы. Маленькие, с длинными пальцами — пальцами мастера. В трещинах засохшей глины, как в морщинах.

— Раньше я делал вазы. Кувшины. Тарелки с рыбами по краю — знаешь, когда рыбка гонится за рыбкой? Жители покупали, ставили на полки, а теперь…

Он замолчал. Махнул лапой на полки.

— Теперь — горшки. Пятьсот одинаковых горшков. Некоторые я выбрасываю, чтобы полки не обрушились, и делаю новые. Такие же.

Сева подошёл к полке. Взял горшок, покрутил в руках. Завитушка, листок, завитушка. Поставил обратно.

— А если не садиться за круг? — спросил он. — Ну, просто не делать?

Ёж посмотрел на Севу. Долго, тяжело.

— Пробовал. Сидишь, не делаешь, а потом замечаешь, что уже за кругом. Что руки уже в глине. Что горшок уже на половине. Время… оно не заставляет. Оно просто возвращает. Как река — ты стоишь, а она несёт.

Я посмотрела на Хост. Она стояла в дверях, голова опущена. Она знала всё это. Все эти годы знала.

— А ваши… — я поискала слово, — ваши дети? Они тоже?

Ёж моргнул. Иголки на затылке чуть шевельнулись.

— Сынок. Шустрик. Ему было шесть, когда всё началось. Ученик. Я его учил гончарному делу. Он должен был стать мастером. Своя мастерская, свои горшки — ну, нормальные горшки, не вот это.

Он ткнул лапой в полку.

— И?

— И ничего. Ему всё ещё шесть. Десять лет — и всё ещё шесть. Всё ещё ученик. Всё ещё делает те же кривые миски, что делал в первый день.

В горле встал ком. Десять лет — и не вырасти. Навсегда остаться тем, кем был.

— Где он сейчас? — спросил Сева тихо.

— Дома. Спит. Он много спит последний год. Не хочет просыпаться — а зачем? Всё равно день будет такой же.

Ёж Шип смотрел на свой гончарный круг. Маленький мастер с большими руками, который столько лет делает один и тот же горшок. У которого сынок десять лет не может вырасти.

— Мы поможем, — сказал Сева.

Ёж поднял глаза.

— Поможете?

— Мы… — Сева посмотрел на меня. — Мы из тумана. Нас послали, чтобы помочь.

Я ждала — ёж засмеётся, или скажет «ерунда», или просто промолчит.

Он не засмеялся. Посмотрел на нас — долго, внимательно, как будто решал, стоим ли мы доверия. Потом сказал:

— Десять лет назад тоже был туман. Я помню. Тогда все ждали — придёт кто-нибудь, поможет. Никто не пришёл. — Он помолчал. — Но туман был. Значит, кто-то должен был прийти. Может, опоздал. Может — вы.

Он отвернулся к кругу. Провёл лапой по глине — привычным, заученным движением.

— Идите. Делайте, что должны. Только… — Он замолчал. Потом тихо: — Только поторопитесь. Мы устали.

Мы вышли. Дверь за спиной осталась открытой. Из мастерской донёсся скрип гончарного круга — ёж снова работал. Пятьсот первый горшок.