Когда говорит степь

Комната не взорвалась, а буквально скомкалась. Воздух пытался пролезть между мисками на полке, между фотографиями в рамах, между узорами на дорожке, по которой Сауле ходит на цыпочках. Чайник зашипел сильно, будто кто-то сжал его горло. Дана поднялась слишком резко, и стул скрипнул, как больной зуб. Она посмотрела на отца долго, словно пыталась дописать за него последнюю фразу и никак не могла подобрать слово.

— Ты… так сказал? — спросила она ровно.

— Так, — ответил он. И не отвёл взгляда.

— Не спросив меня? — всё так же ровно продолжила дочь, но в этой ровности дрожали стены.

— Где бы я успел, — честно произнёс он, — у меня не было времени думать про правильный порядок вещей. Я… был жив и хотел остаться живым. А потом понял, что должен, и сказал, как умею: просто.

Он не успел договорить.

— Просто?! — сорвалось у Даны так, будто кто-то ударил по струне внутри неё. — Для тебя это просто?!

Комната вздрогнула. На стене качнулась рамка, а где-то в углу упала ложка.

— Кто я для тебя? — Дана шагнула назад, глаза блестели от слёз, но они ещё не падали. — Я что — долг? Я — расплата? Я — твой казённый документ, которым ты расписываешься за свою жизнь?!

Сауле вскрикнула и тут же прикрыла рот руками. Слёзы выступили мгновенно, как роса на холодной траве. Она подошла ближе и попыталась поймать руку дочери, но дрожащая девушка отшатнулась.

— Дана, послушай… — начала Сауле, но голос сорвался.

— Нет! — выкрикнула дочь так резко, что даже дверь в кухню качнулась. — Ты сказал «отдам», как будто у тебя корова, как будто у тебя мешок картошки! Ты решил мной! МОЕЙ жизнью! Мною, папа! — Она ударила ладонью в грудь. — МНОЙ!

Мама уже плакала в полный голос. Не тихо, не сдержанно, а так, как плачут женщины, у которых ломаются сразу два сердца — своё и дочери. Она пыталась приблизиться, но Дана металась, как птица, у которой горит воздух под крыльями.

— Дочка… — только и могла выдохнуть Сауле.

— Ты решил за меня, — повторяла Дана, но теперь тише. Глубже. Острее. — За мою жизнь. За мою любовь. За моё будущее…

Она схватилась за спинку стула так, будто тот был единственным, что ещё держало её от падения. Слёзы рванулись наружу и размазали всю её решимость.

— Папа… — выдохнула она уже не обвинением, а болью. — Как ты мог?..

Талгат стоял, как человек, которого ударили в грудь и который ещё не понял, чем именно. Его глаза покраснели, а к горлу подступил ком.

Сауле подошла к дочке, дрожащими руками обняла за плечи и прижала к себе.

— Хватит, подожди, доча, — шептала она сквозь слёзы. — Талгат… Скажи всё как есть… До конца.

Он кивнул.

— Айдар — простой человек. Рабочий. На меня вышли волки, быстро нагнали. Я чуть не упал с коня, да и растерзали бы меня там же вместе с конём. Айдар меня спас, пристрелил несколько волков, увёл подальше, позвал в свою времянку, перевязал, дал чай. Я предложил деньги. Он сказал: «Не надо». Я предложил коней. Он сказал: «Не нужно». Я предложил… — Талгат запнулся, потому что только сейчас все слова, включая «золото» и «подарки», звучали неуместно. — Всё, что у меня есть. Он отказался. И я понял, что за жизнь, которую тебе вытягивают из пасти волка, платят самым ценным. И сказал, как сказал.

— Самым ценным, — уточнила Дана, не повышая голоса. — Спасибо, но ты решил без меня.

Талгат попытался вдохнуть — глубоко, как перед прыжком, — но воздух не шёл. Он протёр лоб рукой, будто хотел стереть с себя всю ночь, весь страх, весь долг и всё, что сейчас висело над ним, как низкий потолок.

— Дана, послушай… — его голос был хриплым и сорванным. — Я не думал… я же говорю, у меня не было времени думать. Я… Я был должен. Он спас мне жизнь. Я… я обязан был сказать что-то.

— ОБЯЗАН? — Дана резко подняла голову, и слёзы брызнули из её глаз. — Ты ОБЯЗАН?! О чём ты, папа?!

Она шагнула к нему, и в её шаге было столько гнева, что пол под ней заскрипел, как сухая ветка.

— Если ты обязан, — выкрикнула она, — отдай себя! Свою работу! Свою честь! Своё стадо! Своё сердце! Отдай свою жизнь обратно, раз она тебе так нужна! ЗАЧЕМ МЕНЯ, ПАПА?! МЕНЯ?!

Мама вновь бросилась к ней:

— Дана, успокойся, балам1…

Но Дана резко отпрянула, и слёзы, падая, блестели, как острые осколки.

— НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! — закричала она, и голос сорвался на хрип, как рвущаяся ткань. — Никто… никто меня не спросил! Не подумал обо мне! Никто!

Талгат сделал шаг вперёд, опираясь на стол, будто тот был последним мостом между ним и дочерью.

— Я делал это без плохих мыслей, — сказал он. — Я думал о тебе. Я думал — это… это…

— Не ври! — её крик перерезал его слова. — НЕ СМЕЙ!

У него дрогнули пальцы. Он хотел протянуть к ней руку, но так и не смог.

— Я… — начал он снова, уже слабее. — Я… думал, это правильно.

— Правильно?! — Дана засмеялась — зло, сухо, как человек, который больше не может плакать. — ПРАВИЛЬНО?! Правильно — решать мою судьбу, пока я сплю?! Пока я даже НЕ ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ТАМ ДЕЛАЕШЬ, ПАПА?!

Комната стала узкой и душной, как шахта. Мать закрыла лицо руками, пытаясь не разрыдаться снова, но слёзы всё равно текли.

— Он спас мне жизнь, — почти прошептал Талгат, будто оправдание могло звенеть тихо.

— А МНЕ КТО СПАСЁТ МОЮ?! — выкрикнула Дана. Голос её сорвался полностью.

Сауле снова вскрикнула, подскочила и схватила дочь в объятия, но Дана, сопротивляясь, билась, как загнанная лошадь.

— Спокойно, доча, — шептала мама, — тихо, тихо…

— Нет! — Дана вырывалась. — Я — не товар! Я — не плата! Я — не «долг»! Я — человек! Мне восемнадцать лет, папа! Восемнадцать!

Она расплакалась так, что даже стены будто бы вздрогнули.

Талгат стоял белый, как мел. Он открывал рот снова и снова, но слова рассыпались у него на языке. В конце концов он выдохнул:

— Дана… если бы ты видела, как он меня спасал… если бы ты слышала волков… если бы ты знала…

— ЗНАЛА ЧТО?! — она ударила ладонью по груди так сильно, что звук отдался в пол. — Что я — живу просто как чей-то подарок?!

Сауле заплакала ещё громче, обняв дочь так, будто хотела удержать её целой, пока мир вокруг рушится.

Дана смотрела на отца сквозь слёзы — не просто злая. Она чувствовала себя преданной. Убитой его выбором. И сказала тихо, страшно тихо:

— Ты не имел на это права.

Сауле выдохнула резко, перехватив дочь, будто пыталась поймать сказанные ею слова. Но затем она развернулась к мужу — и в её глазах появилась та редкая, страшная сталь, которую женщины достают только в один момент жизни: когда надо защищать ребёнка даже от того, кого любишь.

— А что ты хотел?! — выкрикнула она. Голос её сорвался на середине, но сила осталась. — Что ты хотел, Талгат?! Чтобы она вот так, спокойно, как ты сказал, «просто», — приняла это? Чтобы сказала тебе спасибо?! Чтобы улыбнулась и побежала собирать приданое?!

Талгат поднял растерянный взгляд.

— Сауле…

— Не надо «Сауле»! — она ткнула пальцем ему в грудь. — Что ты себе позволяешь?! Ты что, в прошлом веке живёшь?! Кто-то спас тебя — и ты сразу дочь отдал?! Что это вообще?!

Дана всхлипнула и сжалась в руках матери. Талгат открыл рот и снова закрыл.

— Ты когда вообще последний раз смотрел вокруг?! — женщина заметалась по комнате, как волны на берегу. — Мир другой! Люди другие! Дети — другие! Они сами выбирают, Талгат! Сами! А ты взял и решил за неё, как будто она у тебя вещь, лежит в сундуке, аккуратно сложенная!

Дана всхлипнула. Талгат побледнел ещё больше.

Сауле вытерла слёзы тыльной стороной руки. Потом шагнула к мужу — так близко, что он почувствовал её дыхание, горячее, обожжённое страхом за дочь.

— Я… — начал он.

Она царапнула воздух рукой:

— Да, ты… ты воспитал её… ты никогда не унижал её! Никогда! И вдруг — прямо вот так?!

Отец снова попытался вставить слово, но Дана резко вскинула голову:

— Мама права… — тихо, но уверенно. — Ты поступил так, будто у меня нет будущего. Нет выбора. Нет голоса.

Сауле схватила дочь за плечи, прижала к груди, но продолжала смотреть на мужа — взглядом, который прожигает металл.

Талгат опустил голову. Он смотрел на свои руки — большие, грубые, с трещинами и следами былой власти — и будто впервые увидел их чужими.

— Я… я не хотел ей зла. Я… — он запинался на каждом слове, будто язык тоже стал чужим. — Я был в долгу. Я…

— Все мы в долгах! — перебила его жена, срываясь почти на крик. — Перед землёй, перед жизнью, перед прошлым! Но мы же не кидаем друг друга на алтарь, Талгат! Мы же не расплачиваемся детьми!!!

Дана снова всхлипнула и закрыла лицо ладонями.

Глаза отца дрогнули. Плечи опустились.

— Я думал… — он проглотил воздух. — Я думал, вы поймёте.

Дана медленно и устало подняла голову.

— Поймём? — спросила она тихо. — Что моя жизнь — вовсе не моя?

Эти слова ударили сильнее любого крика. Сауле уже успокоилась и вытирала слёзы.

Талгат шагнул вперёд, но нога подвела его, и он ухватился за край стола. Голос его сорвался:

— Я боюсь… — сказал он вдруг.

Тихо. Так тихо, что все замолчали. Молчание было густым, наполненным мыслями отца. Затем он вдохнул, будто ныряя в ледяную воду.

— Я боюсь, слышите? — продолжил он, почти шепча. — Я боюсь ночи. Боюсь прошлого. Боюсь этих степей… — он провёл рукой по лбу. — Боюсь всего, что я когда-то делал.

Он поднял глаза на Дану — и в них впервые не было начальника, не было отца-командира. Только человек. Сломанный и уставший человек.

— Я вышел ночью… — продолжал он. — И… когда волки были рядом… я подумал… что вот и всё. И впервые за много лет мне стало… страшно, Сауле, Дана. Страшно, как мальчишке. Как тогда, на полигоне, когда всех трясло… И…

Он закашлялся, прикрыл рот рукой.

— И когда Айдар меня вытащил… когда я смог дышать… когда осознал, что жив… я… я сказал первое, что было больше меня. Я хотел…

Он закрыл лицо ладонями.

— Да, я не подумал про тебя. Я… — голос сломался. — Я виноват, балам.

Сауле прикрыла рот рукой и медленно опустилась на стул. По лицу снова катились слёзы, но уже не от злости, а от того, что она наконец видела мужчину, а не камень.

— Я виноват, — сказал Талгат и опустился на стул, как человек, которому разрешили быть слабым. — Простите меня.

Он посмотрел на дочь.

— Дана, — сказал он и впервые произнёс её имя так, как произносит человек, который удивляется тому, как красиво звучит слово, которое ты не используешь каждый день. — Прости, что решил, не спросив. Я пойду. Пойду к нему. И заберу слово. Заберу, слышишь? Я скажу, что был неправ. Что… не имею права.

Он поднялся, будто каждое движение давалось ему через боль, и шагнул к двери.

Но Дана тихо сказала:

— Не надо.

Она смотрела на отца — и любовь, и боль, и обида, и жалость — всё перемешалось.

Он остановился и медленно повернулся, как человек, который боится услышать лишнее.

Дана уже не кричала. Слёзы высохли. Голос стал тонким, но крепким.

— Не надо забирать слово назад, — повторила она. — Я не скажу «да». И не скажу «нет». Я скажу: давайте поедем к ним и посмотрим в глаза. Ему. Его матери. Его дому.

Девушка сделала шаг и стала между родителями.

— Если там будет правда, — она сжала пальцы, — тогда поговорим. Если там будет только твоя вина, — она покачала головой, — тогда я останусь здесь и буду сдавать экзамены.

Талгат замер.

— И я сама спрошу у них, — продолжила Дана. — Хотят ли они… действительно хотят вот так… забрать меня? Лишить меня моего будущего и моих мечтаний?

В комнате снова стало тихо — настолько тихо, что было слышно, как в печи потрескивает старое полено.

Сауле резко вскинула голову.

— А если они согласятся? — голос её дрогнул, как тонкая нить. — А если скажут «да»? Просто «да», как будто ты — не человек, а ответ на их беду? Что тогда, Дана?

Дочь не знала, что ответить. Впервые за вечер её уверенность качнулась, как огонь свечи под сквозняком. Талгат сидел, опустив руки между колен. Его взгляд блуждал по полу, словно искал там ответы, закатанные между щелями досок.

Дана медленно присела рядом, положила ладонь на стол, на ту же поверхность, о которую ещё недавно бились их голоса.

— Я не знаю, — сказала она тихо. — Правда.

Она посмотрела на обоих родителей — уже не как обиженная дочь, а как человек, который принимает самое тяжёлое решение в своей жизни.

Сауле опустилась на край табурета, накрыв рот ладонью — слёзы снова блестели, но теперь в них было меньше истерики и больше понимания неизбежного.

— А если… — её голос дрогнул, и она посмотрела на мужа. — А если они не восприняли твои слова всерьёз? Ты же их сказал… так… вдруг они подумали, что это просто благодарность… пустой звук? А если решат, что ты просто… был в шоке?

Талгат сжал ладони в кулаки. Его лицо — уставшее, с серыми тенями под глазами — будто спрашивало само себя: а что, если действительно?

Но Дана покачала головой. Она взяла маму за руку, потом посмотрела на отца.

— Не знаю. Я не знаю. Ничего не знаю, мама, что мне делать? Думаешь, ехать никуда не надо?

Мама отвела взгляд, выдохнула устало, будто сбросила с плеч лишних десять лет.

— Талгат… доча… — сказала она мягче. — Давайте… просто подождём. Может, время скажет за нас?

Дана смотрела в сторону и задумчиво стучала пальцами по столу.

— Если они завтра приедут… значит, надо будет принимать решение. А если забудут — значит, и нам не о чем думать дальше.

Сауле тихо всхлипнула.

— Да… да, Дана… правильно… — сказала она, с трудом удерживая голос. — Не надо спешить. Не надо… ломать судьбу.

Талгат медленно кивнул. Не потому, что был согласен, а потому, что впервые понял: дочь уже взрослая. И он больше не имеет права толкать свои решения впереди неё. Хотя самое страшное решение он уже принял.

Дом замолчал и медленно, осторожно, как после долгой бури, начал возвращаться к дыханию.

***

День выдался удивительно ясным, почти бессовестно радостным: весна вычистила небо до синевы, солнце перекатывалось по крышам, и даже ветер сегодня дул мягче. В воздухе смешались запахи молока, влажной земли, мяса, что варилось в казане, нагретой доски и далёкого дыма, — жизнь, казалось, была занята собой и не знала, что в одном из домов сейчас будет решаться то, что потом назовут судьбой.

В доме у Талгата были распахнуты окна. Сауле любила весной проветривать так, будто могла выветрить из стен всё, что копилось целый год, и занавески белым дыханием входили и выходили из комнаты. Дана стояла у окна и ногтем медленно отскребала от рамы невидимую соринку. На ней была простая синяя кофта и юбка, чересчур серьёзная для её возраста. С улицы долетали голоса детворы, которая звонко смеялась и спорила, какие имена дать щенятам. Всё это раздражало — потому что мир имел наглость продолжаться, как ни в чём не бывало.

Талгат вошёл неслышно и, не садясь, опёрся на край стола. Сауле принесла чай, поставила три пиалы и спрятала руки за спину, чтобы не было видно дрожи.

— Надо обсудить, — сказала она голосом, в котором звучала тревога. — Уже некуда откладывать.

Дана кивнула. Это «надо» она принимала, как принимают горькое лекарство: знаешь, что полезно, но тело всё равно передёргивает. Она повернулась к отцу и не подняла на него глаз: так ей легче было держать речь — без столкновения взглядами.

— Я думала, — начала она спокойно, как будто отвечала на уроке, — думала всю ночь, а утром думала ещё больше. Если бы в учебниках была глава «как ответить так, чтобы выйти из этой ситуации», — я бы её выучила лучше всех. Но, увы, и в школе, и в жизни тебя учат другому: что «да» — это значит «да», а «нет» — значит «нет».

Она наконец подняла взгляд. В глазах девушки стоял блеск, но не слёзы.

— Мы договорились ждать, и вот дождались того, что люди едут к нам свататься. Мы даже не успели спросить их или познакомиться. Нам просто отправили вестника и сказали, чтобы мы готовились. Всё идёт к тому, что твои слова, папа, произнесённые той ночью, теперь живут своей жизнью. Ты поставил их как печать. А мне жить с этой печатью.

Талгат кивнул, не перебивая. В нём было что-то от солдата на построении: стойкость без оправданий. Он понимал, что каждое «но» из его уст будет звучать как трусость, и он выбрал молчание.

— Я не согласна, — продолжила Дана, — как бы это ни было «неправильно» и «некрасиво», но я думаю, что могу отказать. И пусть спускают всех собак на меня.

Она пожала плечами, и жест показался старше её лет.

— Папа, ты хотел забрать своё слово назад, но так ты будешь выглядеть глупцом. Я сама могу сказать: «нет». И буду абсолютно нормально смотреть на своё отражение в зеркале. И ты, возможно, тоже — со временем. Или же я могу сказать: «да». И каждый раз, открывая утром глаза, буду слышать своё внутреннее несогласие.

Сауле шагнула ближе, тихо, как тень. Она положила на стол хлеб и налила чай, не спрашивая, кто будет. В её жестах было то самое «осторожно»: она знала, что сейчас любое слово станет спичкой. Поэтому она работала предметами: хлебом, чаем, посудой, чтобы хотя бы руками собрать расползающуюся нервозность.

— Дочь, — сказала она, — я прошу только об одном: давайте без ругани, без слёз, сначала выслушаем людей.

И, обернувшись к мужу, добавила:

— Талгат, и тебя прошу, не подталкивай её взглядом, дыханием или своим молчанием. Пусть скажет так, как считает правильным.

Он снова кивнул. Его пальцы лежали на столе выпрямленно, как на линейке, но указательный дрогнул и словно выдал его напряжение. Он вспомнил, как раньше, в больших кабинетах, умел ждать: пока люди сами дорисуют или договорят то, что он уже решил. Сегодня он не решал. Это было особенно мучительно и болезненно.

— А ещё я хочу, во-первых, познакомиться с ним, имею в виду — с женихом, — сказала Дана уже спокойнее. — Я хочу посмотреть ему в глаза. Услышать его голос. Услышать, что вообще он думает и нормально ли для него это. Ну, и его родителей, конечно, тоже хочу послушать.

Талгат слушал и удивлялся, что все слова дочери звучат не как обвинение, а как взрослый разговор. Он поймал себя на странной, неуместной благодарности: что дочь говорит на его языке, но лучше и честнее. Ему хотелось сказать «я горжусь тобой», — но он не сказал. Он знал: это будет звучать как попытка смягчить ситуацию.

— Хорошо, доча, когда они придут, — произнёс он негромко, — я скажу, что я сказал не подумав, сказал на эмоциях. Я извинюсь и объясню, что решать будет дочь. И я выдержу любую твою фразу. Любую.

— Знаю, — кивнула Дана, расставляя тарелки с баурсаками, и подняла глаза на отца. — А если не выдержишь, значит, отныне буду помогать накрывать на стол совсем чужой семье.

Они выпили чай, а потом разошлись. Каждый по своим делам. Сауле расставляла пиалы и аккуратно перемешивала салаты. Сушила на полотенце тонкие тарелки и проверяла ножи, ведь острый нож в доме считался уважением к гостю. Дана достала из шкафа своё самое простое платье — серое и самое неприметное. Она приложила к нему красную ленту, на секунду задумалась и тут же убрала её обратно, потому что красный цвет в этот день казался неуместным.

Талгат, стараясь не показывать хромоту, вышел во двор и вынес ковёр, решив стряхнуть с него пыль. Он махал ковром медленно, будто разговаривал с прошлым. Пыль поднималась всё выше и начинала блуждать в солнечных лучах. Воздух становился густым, свет в нём тускнел, и на мгновение казалось, что эта пыль складывается в знакомый купол, распадающийся на клочья. Как будто степь вспоминала что-то своё и тяжёлое.

К обеду за воротами послышался топот копыт, потом скрип телеги, а потом голоса. Затем во двор въехала делегация. Люди вошли с шумом, с песнями и под звуки домбры. Впереди шёл старший сват — широкий, уверенный, в расшитом чапане, с громким голосом, который сразу заполнял пространство. Рядом шёл мужчина помоложе, сдержанный, а в его глазах сквозила усталость дороги. Ещё двое молодых людей держали на плечах свёрнутые ковры, мешки и сундук. Уже за ними шли Айдар со своей супругой. Она была в чёрном платке, с прямой спиной и светлым лицом, которое, даже улыбаясь, сохраняло твёрдость.

— Ассаламу алейкум! — звякнул старший сват, будто это слово было не приветствием, а праздничной ложкой по краю медного тазика. — Добрый день, уважаемые! Весна к вам пришла, и мы вместе с ней!

— Уа алейкум ассалам, — ответил Талгат жёстко и ровно. — Добро пожаловать.

Подарки раскладывали на отдельной чистой скатерти. Каждую вещь выкладывали медленно, с короткой паузой, словно представляли её невидимому зрителю. Сначала положили ковёр, тонкий, с тёмно-вишнёвым переливом. Затем второй ковёр, светлый, с узором, похожим на растянутые струи дождя. Потом появился сундук, тяжёлый и бодро скрипящий на петлях. Рядом легли шёлковые платки. Следом — отрезы ткани, которые мягким блеском обещали новое платье. Затем — связки белых полотенец. Коробка с серьгами. Ещё одна коробка с тонким браслетом. Мешочки с курагой и черносливом. Ещё один мешок с орехами. Связка курта. Пара тёплых одеял и, отдельно, маленький пакетик — «для дороги». Айдар тут же подмигнул: «Чтобы путь был сладким».

Айдар вообще не был похож на строгого ночного спасателя. Его голос был звоном, но не крикливым, а чистым. Говорил много и в тему, выручая воздух, когда тот застревал на полуслове. Сначала он познакомил со своей супругой — Таншолпан. Затем то бросал шутку, мягко и без заноз: «Если ковёр не понравится — вернёте зимой, постелем у коней», то рассыпал тёплые благодарности в ответ на каждую хозяйскую мелочь: «Пиалы выстроены, прям как солдаты, а?», «А баурсаки у вас пахнут детством». Казалось, он смеялся сердцем, а не горлом, и было видно, что этот день для него действительно праздник.

Дана сидела не за столом. Так было принято. Невеста не участвует в сватовстве, она только слышит, как в доме дышат гости, и ждёт, когда назовут её имя. Поэтому она расположилась в соседней комнате, за тонкой занавеской. Свет от лампы проходил через ткань мягко, и от этого её серое платье сливалось с тенью, а коса на плече казалась темнее обычного.

Она видела пальцы Айдара — быстрые и уверенные. Замечала, как тяжёлый сундук словно сам искал себе место на скатерти. Видела, как Таншолпан бережно придерживает угол ткани, чтобы не задеть пиалы. Старший сват клал серьги на белый платок аккуратно и уважительно, двумя ладонями сразу.

Дана чувствовала, как её собственные руки сжимаются. Она сидела тихо, но внутри всё двигалось. Плечи то поднимались, то опускались. Дыхание становилось неровным. Слёзы стояли где-то глубоко, но не выходили. Они словно ждали своего часа и знали, что он придёт.

Когда подарки разложили и вещи легли на свои места, в доме установилась тишина. Воздух будто принял каждую мелочь. Потом все сели за дастархан. Всё было спокойно и уважительно. Сауле разливала чай тонкой струёй, стараясь не создавать ни одного лишнего звука.

Старший сват первым начал разговор. Он говорил про дорогу, про здоровье, про весну, которая приходит к каждому, хоть и по-разному. Айдар поддержал его лёгким смехом и рассказал о воробье, который сел на вожжи по пути, будто тоже решил стать сватом. Молодые улыбнулись. На лице Талгата тоже дрогнул угол рта. Это была не улыбка, скорее короткое движение боли.

Разговор шёл естественно. Говорили про калым спокойно и чётко, обсуждали соседей, вспоминали, у кого родился телёнок или кто недавно вернулся из армии. Слова текли, как весенняя вода, легко и быстро.

Но одно всё равно было слишком заметным. За столом оставалось пустое место. Дана знала правила, знала с детства, что жених не приходит на сватовство. Присутствие молодожёнов не требуется, всё решается между старшими.