Антропология внимания

В этом месте важно уточнить, почему неделание в корпусе Кастанеды почти всегда сопряжено с педагогическим напряжением. Человека не просто просят «посмотреть иначе». Его вводят в ситуацию, где старый способ видеть перестает работать автоматически, а новый еще не сформирован. Это промежуточное состояние крайне трудно переносится. Оно некомфортно потому, что в нем нарушается связность привычного опыта. Следовательно, неделание — это не мягкая эстетическая техника созерцания, а дисциплина выдерживания перехода. Человек должен научиться не только расшатать старую фиксацию, но и выдержать тот момент, когда мир еще не собран заново. Здесь особенно важна одна формула из «Колеса времени»: обычный человек поддерживает свое описание мира при помощи разума, тогда как шаман — при помощи воли; воин же способен воспринимать и поддерживать оба описания — мира разума и мира воли. Это замечание радикально уточняет смысл перехода. Неделание не оставляет человека в пустоте навсегда и не требует разрушить мир без остатка. Оно переводит к вопросу: вокруг чего будет собираться мир далее? Если обычная реальность собирается вокруг разума, то иная сборка, в кастанедовском корпусе, соотносится с волей. Пока слово «воля» остается слишком общим и не может быть без остатка включено в научно-нейтральный язык книги. Однако уже здесь можно зафиксировать его функциональный смысл: речь идет о таком способе удержания мира, который не сводится к рассудочному объяснению и не зависит от автоматического объектного схватывания. Следовательно, неделание — это не только расшатывание старой опоры, но и подготовка к иной форме сборки, где непрерывность мира поддерживается уже не прежним внутренним комментарием. Именно этот промежуток является для антропологии внимания особенно ценным, потому что в нем впервые становится возможным заметить, как внимание вообще участвует в производстве мира.

Здесь можно сделать еще один шаг и сказать, что неделание адресовано не только восприятию внешних объектов, но и человеческой самости. Ведь внутренний комментарий поддерживает не только «мир вокруг», но и фигуру самого субъекта. Следовательно, телесная и перцептивная расфиксация всегда в некоторой степени затрагивает и образ себя. Именно поэтому многие упражнения, кажущиеся на поверхности странными или даже комическими, оказываются столь мощными. Они не просто меняют угол зрения; они выводят человека из той бесшовной уверенности, что он всегда уже знает, кто он, где он и что именно происходит. В этом смысле неделание является не частной техникой восприятия, а формой антропологического вмешательства в фигуру человека как обитателя одного-единственного мира.

Именно здесь неделание начинает готовить почву для дальнейших различений. Пока человек полностью погружен в автоматизм делания, он не замечает не только сам акт фиксации, но и ту минимальную ячейку живого внимания, которая предшествует окончательному схлопыванию мира в объект. Но когда делание хотя бы частично ослабевает, внимание получает шанс задержаться чуть дольше на том, что еще не стало вещью. Тем самым неделание не просто разрушает старую структуру; оно косвенно подготавливает возможность более тонкого удержания. В дальнейшем именно эта линия приведет книгу к понятию когнитивной ячейки внимания, а затем и к вопросу о том, как удерживается или, напротив, распадается такой тонкий акт схватывания.

Можно поэтому сказать, что неделание выполняет в книге двойную функцию. С одной стороны, оно является эмпирическим указанием из архива Кастанеды: конкретной практикой, направленной на расшатывание автоматизма. С другой стороны, оно играет теоретическую роль: показывает, что объектный мир держится не только на словах и понятиях, но и на повторяемых телесных актах, а значит, может быть поколеблен через вмешательство в эти акты. В этом отношении неделание оказывается одним из первых мостов между феноменологией и будущей моделью внимания. Оно позволяет увидеть, что внимание — не просто внутренняя лампа сознания, а живой ансамбль телесных, перцептивных и смысловых действий.

В итоге неделание можно определить как технологию антропологической расфиксации. Оно не отрицает мир и не отменяет действие. Оно временно разрушает автоматическое производство мира как единственно возможного. Благодаря этому человек получает редкий шанс столкнуться не с готовым предметом, а с самим процессом предметизации. Именно здесь берет начало следующий крупный сюжет книги. Если неделание расшатывает мир через тело и привычное действие, то возникает вопрос: существуют ли практики, которые работают не только с настоящим моментом восприятия, но и с уже прожитой жизнью, с прошлым, с тем, что удерживает внимание связанным во времени? Этот вопрос приводит нас к следующей теме — теме перепросмотра.

Глава 7. Перепросмотр и возвращение связанного внимания

Если неделание вмешивается прежде всего в актуальный автоматизм восприятия, то перепросмотр обращен к другой, не менее важной форме фиксации — к фиксации внимания во времени. До сих пор речь шла главным образом о том, как человек удерживает текущий мир: как он поддерживает очевидность предметов, как закрепляет привычный способ видеть и как внутренний диалог непрерывно подтверждает уже собранную реальность. Но человеческое внимание связывается не только настоящим. Оно удерживается также прошлым. Более того, значительная часть того, что кажется человеку его «естественным» восприятием мира, на самом деле поддерживается застывшими, незавершенными, телесно и аффективно закрепленными сценами его собственной жизни. Именно здесь и возникает необходимость перепросмотра.

На поверхности перепросмотр можно было бы принять за технику воспоминания. Однако такое понимание было бы слишком слабым. В корпусе Кастанеды речь идет не о простом припоминании фактов и не о литературном самоанализе. Перепросмотр касается того, каким образом прошлые эпизоды продолжают удерживать часть человеческого внимания, как они сохраняются не только в памяти, но и в теле, в реакции, в аффективной готовности, в повторяющейся позе по отношению к миру. Иначе говоря, перепросмотр важен не потому, что человек вспоминает «что с ним было», а потому, что он начинает обнаруживать: определенные сцены жизни до сих пор продолжают жить в нем как активные узлы фиксации.

Это положение имеет для антропологии внимания фундаментальное значение. Оно показывает, что внимание нельзя описывать только как ресурс настоящего мгновения. Человек не просто тратит внимание в текущей ситуации. Он еще и связан уже прожитыми эпизодами, неудачами, страхами, обидами, соблазнами, незавершенными отношениями, пережитыми потрясениями и повторяющимися личными историями. Прошлое оказывается не архивом мертвых событий, а активным механизмом удержания. Следовательно, если задача книги состоит в том, чтобы исследовать внимание как антропологическую способность собирания мира, то необходимо учитывать и временной слой этой способности: внимание может быть связано во времени, удержано прошлым и потому недоступно настоящему.

Здесь особенно важна телесная сторона перепросмотра. В более поздней психологической и терапевтической культуре уже стало почти очевидным, что сильные жизненные события закрепляются не только как нарративы, но и как телесные следы. Однако корпус Кастанеды подходит к этому не через язык травматерапии или нейропсихологии, а через язык энергии, жизненной силы и возвращения того, что было утрачено в столкновениях с людьми и ситуациями. Для нашего исследования принципиально то, что перепросмотр в этой линии не мыслится как интеллектуальное упорядочивание прошлого. Он включает дыхание, позу, телесное присутствие и повторное прохождение через сцену как через реально действующий узел жизни. Это означает, что прошлое закреплено не только в рассказе о себе, но и в соматике внимания.

Именно поэтому перепросмотр нельзя сводить к рефлексии. Человек может бесконечно рассказывать себе собственную биографию и при этом не возвращать ни малейшей части связанного внимания. Напротив, такая бесконечная саморефлексия часто лишь укрепляет старую фиксацию. Перепросмотр отличается от нее тем, что не преследует цели заново убедить себя в какой-то версии прошлого. Его задача иная: войти в сцену настолько глубоко, чтобы обнаружить, где именно внимание осталось в ней связанным, застрявшим, удержанным, и каким образом этот узел можно разомкнуть. Это различие особенно важно, потому что оно вновь показывает: внимание в книге мыслится не как отвлеченная ментальная функция, а как живая антропологическая ткань, в которой прошлое продолжает действовать в настоящем.

С этой точки зрения перепросмотр можно определить как дисциплину возвращения связанного внимания. Он нужен не для того, чтобы сделать человека более осведомленным о собственной биографии. Он нужен для того, чтобы освободить те части его воспринимающей способности, которые до сих пор вовлечены в уже завершившиеся внешне, но не завершившиеся внутренне события. Следовательно, перепросмотр работает одновременно в двух направлениях. С одной стороны, он делает прошлое менее властным. С другой стороны, он увеличивает доступность внимания в настоящем. Именно это двойное действие и делает его столь важным для строящейся здесь антропологии внимания.

На уровне обыденного опыта это можно выразить достаточно просто. Есть события, после которых человек как будто уже «идет дальше», но на самом деле часть его по-прежнему возвращается туда снова и снова. Это может происходить явно — в мыслях, воспоминаниях, снах, фантазиях, повторяющихся разговорах с собой. Но может происходить и гораздо глубже: в телесной готовности к обороне, в мгновенной уязвимости к определенному тону, в непропорциональной реакции, в непонятной усталости, в внезапном страхе, в автоматическом подчинении старой роли. Во всех этих случаях прошлое выступает как удерживающая структура. Перепросмотр важен потому, что пытается не столько объяснить ее, сколько распустить.

Здесь становится особенно заметно, что практики внимания у Кастанеды не направлены только на расширение опыта. Они столь же сильно направлены на возвращение рассеянного и утраченного. Неделание открывает трещину в актуальном автоматизме мира; перепросмотр возвращает то, что уже было отдано этому миру в прошлых сцепках, столкновениях и поражениях. Поэтому книга не должна противопоставлять эти практики как независимые техники. Между ними существует внутренняя связь. Неделание расшатывает настоящее; перепросмотр очищает прошлое. Вместе они подготавливают возможность того, что внимание начнет собираться уже не на старых основаниях.

Важно подчеркнуть, что перепросмотр в этом смысле не является ностальгией. Он не имеет ничего общего с сентиментальным культом памяти. Более того, он в корне противоположен привычному биографизму, в котором человек все глубже и глубже запутывается в рассказе о самом себе. Для антропологии внимания это различие чрезвычайно важно. Биографизм усиливает фигуру «я», придавая ей все больше плотности и моральной убедительности. Перепросмотр же, напротив, ослабляет власть биографической истории, поскольку позволяет увидеть, что за многими устойчивыми самоописаниями стоят не сущности личности, а сцены фиксации внимания. Иначе говоря, он переводит вопрос с уровня «кто я такой» на уровень «где и как мое внимание было связано». Такой перевод чрезвычайно важен для всей книги, потому что он позволяет уйти от психологизирующего языка к более строгой антропологии воспринимающего существа.

На этом месте необходимо сделать еще одну важную поправку. Если перепросмотр возвращает внимание из прошлого, то этот процесс нельзя понимать чисто количественно. Речь идет не только о том, что человек как будто получает «больше сил». Существенно и то, что вместе с возвращением внимания меняется качество его присутствия. Человек начинает замечать, что некоторые сцены больше не управляют его взглядом так, как прежде, что определенные встречи перестают автоматически втягивать его в старый сценарий, что его тело не так быстро входит в режим прежней зависимости или обороны. Следовательно, перепросмотр изменяет не только запас доступности внимания, но и конфигурацию самой воспринимающей жизни.

Именно здесь снова появляется связь с телесностью. Важно понимать, что прошлое не удерживается только в памяти как в абстрактном хранилище. Оно удерживается в том, как человек сидит, дышит, реагирует, напрягается, избегает, замирает, ускоряется, не выдерживает определенных тонов и интонаций, автоматически тянется к знакомому порядку вещей. Поэтому перепросмотр нельзя сводить к умственной процедуре. Он должен быть прочитан как телесно-временная практика. Человек не просто «вспоминает» событие — он телесно снова подходит к нему, чтобы изменить характер связи между собой и этой сценой. Вот почему в дальнейшем книге понадобится особенно внимательно развести память как рассказ и память как удерживающую структуру внимания.

Сказанное позволяет сделать еще один шаг. Если внимание может быть связано прошлым, значит, человеческое восприятие никогда не существует в чистом настоящем. Оно всегда приходит в ситуацию уже нагруженным историей. Но эта история живет не только как знание о прошлом, а как активная сила в настоящем. Следовательно, всякая антропология внимания должна быть одновременно антропологией памяти, но памяти особого рода — не памяти как архивирования фактов, а памяти как способа удержания или связывания внимания. В этом состоит одна из самых важных теоретических линий перепросмотра. Он показывает, что прошлое — это не просто то, что было, а то, что продолжает формировать поле доступного восприятия.

Здесь становится возможным и переход к будущему понятийному аппарату книги. Пока еще не вводя в полной мере собственные термины, можно уже наметить направление. Перепросмотр делает видимым, что внимание обладает как минимум тремя свойствами, которые нельзя игнорировать. Во-первых, оно может быть связано. Во-вторых, оно может быть возвращено. В-третьих, его возвращение меняет не только количество доступного присутствия, но и форму взаимодействия человека с миром. Позднее именно эти линии будут приведены к более строгим понятиям. Пока же достаточно видеть, что без перепросмотра невозможно построить полноценную антропологию внимания, потому что без него внимание остается мысленно привязанным только к текущему моменту, тогда как значительная часть его судьбы уже закреплена во времени.

Можно также сказать, что перепросмотр вводит в исследование новую форму ответственности. Пока человек рассматривает прошлое лишь как историю своей личности, он остается пленником этой истории. Но если он начинает видеть прошлые сцены как узлы связанного внимания, то получает возможность другой работы — не самооправдания и не самоуничижения, а освобождения. Это освобождение, однако, не имеет ничего общего с легкостью. Оно требует выдержки, точности, повторения, телесного присутствия и способности не прятаться за готовую биографическую формулу. В этом смысле перепросмотр является одной из наиболее трезвых практик корпуса Кастанеды. Он не обещает мгновенного озарения. Он требует долгой и дисциплинированной работы по размыканию связей, которые человек сам в себе чаще всего не замечает.

Именно поэтому перепросмотр должен занять в книге особое место. Он соединяет сразу несколько важнейших тем: время, тело, память, фиксацию, возвращение внимания и возможность иной сборки мира. Через него становится видно, что человек связан не только настоящим автоматизмом, но и собственным прошлым. И если неделание открывает трещину в текущей фиксации, то перепросмотр начинает освобождать само основание, на котором эта фиксация десятилетиями держалась. Следовательно, следующая задача книги состоит в том, чтобы рассмотреть пространство, где внимание не только расшатывается и возвращается, но и учится удерживать новые конфигурации. Таким пространством в корпусе Кастанеды становится сновидение.

Глава 8. Сновидение как лаборатория внимания

После перепросмотра корпус Кастанеды переводит исследование в еще более напряженную область — в область сновидения. Если неделание расшатывает текущую фиксацию мира, а перепросмотр возвращает внимание из прошлого, то сновидение становится пространством, где внимание учится удерживать новые конфигурации восприятия. В этом смысле сновидение у Кастанеды нельзя понимать как случайный ночной феномен, как простую работу воображения или как набор символических сообщений бессознательного. Для настоящей книги его значение иное. Оно предстает как лаборатория внимания: как пространство, в котором можно наблюдать, насколько внимание способно удерживаться без привычной поддержки повседневного мира, как оно входит в другие режимы, как теряет устойчивость, как снова собирается и каким образом становится уязвимым для внешних захватов.

Это различие необходимо подчеркнуть сразу. В обычном культурном понимании сон и сновидение часто ставятся на периферию реальности. Дневной мир считается «настоящим», а ночной — вторичным, иллюзорным, психологическим или, в лучшем случае, символическим. Корпус Кастанеды переворачивает эту иерархию не в том смысле, что объявляет дневной мир ложным, а в том, что показывает: именно в сновидении можно особенно отчетливо увидеть работу внимания как таковую. Там, где повседневный мир в бодрствовании поддерживается плотной сетью привычек, телесных автоматизмов, коллективного согласия и внутреннего диалога, в сновидении значительная часть этих опор ослаблена. Благодаря этому становится заметнее, сколько усилий требуется для удержания хотя бы одной конфигурации восприятия и насколько неустойчиво внимание, когда оно лишено привычного фона.

Для антропологии внимания это обстоятельство исключительно важно. Сновидение показывает, что внимание не равно бодрствующей практичности. Человек способен быть воспринимателем не только в режиме обыденного мира. Но вместе с тем сновидение показывает и другое: вне плотного повседневного каркаса внимание далеко не так суверенно, как человеку может казаться. Оно легко распадается, сбивается, перескакивает, увлекается внешним, теряет устойчивость образа, не может удержать точку отсчета и быстро оказывается подчинено другому ритму. Поэтому сновидение в книге должно быть описано как предельное поле для исследования внимания: здесь становятся видимыми и его возможности, и его слабости.

В корпусе Кастанеды сновидение никогда не предстает как спонтанное событие, которое достаточно просто «иметь». Оно всегда связано с дисциплиной, повторением, упражнениями и постепенным обучением. Уже это одно важно для нашей модели. Если бы сновидение было чистой пассивностью, оно мало что сказало бы о внимании. Но у Кастанеды сновидение — это именно тренировка удержания. Человеку предлагается удерживать образ, удерживать руки, удерживать определенную точку отсчета, не терять последовательность, не растворяться в хаосе сменяющихся картин. Все эти требования показывают: центральным в сновидении оказывается не содержание сна, а способность внимания не распадаться под давлением изменившегося режима.

Именно в этом смысле сновидение может быть названо лабораторией. Лаборатория — это место, где явление выводится в условия, в которых становятся заметны его структуры. Сновидение как раз и производит такой эффект. В нем особенно ясно видно, что мир должен быть удержан. Он не дан автоматически. Если внимание не удерживает точку отсчета, не возвращается к опоре, не собирает снова последовательность, пространство сна превращается в текучий распад образов. В повседневной жизни этот распад обычно скрыт прочностью привычного мира. В сновидении же он выходит наружу. Следовательно, сновидение важно не потому, что оно показывает «другие миры» сами по себе, а потому, что в нем становится видимой сама проблема удержания мира.

Отсюда вытекает одно из самых сильных различений этой главы. В сновидении человек впервые сталкивается не только с вопросом о том, что он видит, но и с вопросом о том, что именно удерживает его как видящего. Пока внимание неустойчиво, любое изменение конфигурации тут же захватывает его целиком. Сновидящий не управляет видением, а переносится им. Только когда появляется навык удержания, становится возможным различать между захватом и присутствием, между пассивным увлечением и активным удержанием. Для настоящей книги это различие особенно важно, поскольку именно здесь начинает проступать одна из центральных будущих тем — тема токенизации внимания, его устойчивости, его емкости и его уязвимости к перерасходу.

Сновидение вводит и еще один важный момент: проблему точки отсчета. В повседневности роль такой точки часто выполняет сам уже собранный мир. Человек просыпается в комнате, узнает пространство, тело, биографию, задачи дня, социальные обязательства. Все это вместе удерживает его. В сновидении подобной готовой точки может не быть. Здесь уместно обратиться и к непосредственному опыту самого читателя. Почти каждый хотя бы раз в жизни переживал состояние, особенно после глубокого сна или дневного пробуждения, когда на короткое мгновение исчезает привычная собранность мира: человек еще не понимает, где он находится, какое сейчас время, что именно происходит, а иногда даже не сразу может вернуть собственное имя, возраст, текущую биографию и связь с окружающим пространством. Это состояние обычно длится недолго, но именно поэтому оно так показательно. В нем с особой ясностью видно, что мир не просто «дан», а всякий раз заново собирается вокруг точки отсчета. Внутренний диалог еще не успел полностью развернуться, и человек почти судорожно восстанавливает координаты: кто он, где он, в каком времени находится, какие обязательства и связи снова должны быть признаны своими. И лишь после этого повседневный мир возвращает привычную плотность и непрерывность. Поэтому у Кастанеды столь большое значение имеют упражнения на возвращение к опоре. Это не просто вспомогательная техника. Это указание на то, что внимание способно удерживать режим только при наличии точки, вокруг которой собирается последовательность. Следовательно, сновидение делает особенно явной зависимость внимания от акта повторного собирания.

Именно поэтому сновидение связано не только со свободой, но и с огромной опасностью. Ослабление повседневной фиксации не гарантирует более высокого режима. Напротив, оно делает человека уязвимым. В пространстве сна внимание может быть не только расширено, но и захвачено. Оно может быть уведено, загипнотизировано собственной новизной, втянуто в чужой ритм, лишено опоры и в конечном счете истощено. В этом отношении корпус Кастанеды чрезвычайно трезв. Он снова и снова показывает, что проблема сновидения состоит не в недостатке чудес, а в недостатке устойчивости. Человеку мало попасть в иной режим. Ему нужно не потерять себя в нем.

Здесь особенно важным становится мотив заимствования энергии. Некоторые переходы в сновидении у Кастанеды возможны только потому, что более сильный практик временно поддерживает другого своей силой. Для настоящей книги это имеет большое теоретическое значение. Это означает, что внимание может быть не только собственным внутренним ресурсом, но и временно поддержанным извне. Однако такая поддержка не отменяет главного: удерживать режим в долгую человек может только собственной собранностью. Поэтому заимствование энергии важно понимать не как чудесный подарок, а как временную поддержку, которая показывает пределы собственной устойчивости сновидящего.

Вместе с этим сновидение впервые в столь явной форме вводит тему внешней охоты за вниманием. Если в дневной жизни человек чаще всего переживает утраты внимания как следствие усталости, страха, собственной важности или социальной реактивности, то в сновидении у Кастанеды появляется другая линия: внимание может быть объектом внешнего захвата. Неорганические существа интересны в этой книге не как мифологические персонажи, а как крайняя форма указания на то, что внимание способно не только утекать изнутри, но и входить в чужие режимы притяжения. Сновидение тем самым делает видимой еще одну грань антропологии внимания: человек есть не только тот, кто удерживает и теряет внимание, но и тот, чье внимание может быть похищено, присвоено или использовано другим порядком сил.

Именно в сновидении становится предельно ясной и связь внимания с телом. На первый взгляд может показаться, что сон уводит человека от телесности. Но кастанедовская линия показывает обратное: значение тела не исчезает, а лишь проявляется по-другому. Когда Кастанеда или другие персонажи рискуют застрять, истощиться или не вернуться, становится видно, что тело остается фундаментальным условием устойчивости. Оно не просто «лежит где-то в стороне», пока сознание путешествует. Напротив, именно телесная собранность оказывается тем пределом, без которого иные режимы внимания становятся опасными. Следовательно, сновидение подтверждает, а не опровергает телесный характер внимания.