Антропология внимания

Сюда же примыкает линия, в которой восприятие и навык рассматриваются через среду и практику. Человеческое существо не просто обладает вниманием как готовым запасом. Оно выращивает его в телесной жизни, упражнении, действии, повседневной ориентации в мире. Именно поэтому внимание может ослабевать, загрубевать, автоматизироваться и вместе с тем тренироваться, дифференцироваться и становиться более устойчивым. Эта мысль особенно важна для настоящей книги, потому что она выводит нас из ложной альтернативы между «врожденной способностью» и «чисто культурной конструкцией». Внимание оказывается живым антропологическим образованием: телесным, культурным, историческим и практическим одновременно.

И здесь обнаруживается главный современный дефицит. При наличии развитой антропологии чувств, антропологии тела, антропологии сознания и феноменологически ориентированных исследований опыта сама антропология внимания все еще не сложилась в устойчивую и достаточно строгую область. Проблема уже обозначена. Она проступает в исследованиях цифровой среды, политической экономии внимания, культурных техник чувствительности, ритуала, медиации, embodied presence. Но теоретический аппарат, который позволил бы описывать внимание именно как антропологическую способность собирания мира, до сих пор остается фрагментарным. Именно поэтому книга, которую читатель держит перед собой, не стремится заменить собой все существующие линии. Ее задача — собрать из них несущий каркас и показать, что внимание должно быть поставлено как фундаментальная антропологическая проблема.

В этом свете становится понятным и место Кастанеды в общей структуре исследования. Он не предшествует генеалогии и не задает ей нормативный горизонт. Напротив, только после историко-антропологического разведения проблемы его можно вводить как один из частных феноменологических архивов, причем архив неоднозначный, мифологически перегруженный и требующий строгого расчленения. Его ценность для нашей книги заключается не в авторитете, а в плотности наблюдений над фиксацией восприятия, над практиками расфиксации, над переходами между режимами внимания, над телесностью, целостностью и удержанием мира. Но право использовать такой архив возникает только после того, как сама проблема уже дисциплинирована более широкой генеалогией.

Таким образом, генеалогия проблемы приводит нас к важному выводу. Вопрос о внимании не является частной темой психологии и не сводится к нейронаучной технике измерения когнитивных процессов. Он вырастает из большой истории размышлений о восприятии, опыте, душе, теле, памяти, чувственности и культурно организованных формах присутствия в мире. Именно поэтому внимание может и должно быть поставлено как антропологический вопрос. Не как случайный объект моды и не как риторическое украшение, а как один из фундаментальных способов, которыми человек собирает свой мир, закрепляет его и, возможно, способен выйти за пределы его автоматической фиксации.

Именно на этом основании книга переходит далее к следующему этапу: к рассмотрению феноменологического архива, который позволит не только обсуждать внимание в общих словах, но и детально расчленить техники фиксации, утраты подвижности, возвращения ресурса и перехода к другим режимам восприятия.

Глава 3. Методологические основания: как эта книга работает с корпусом Кастанеды

После того как в первых двух главах был очерчен антропологический статус книги и выстроена генеалогия проблемы, необходимо сделать следующий шаг и определить метод работы с тем корпусом текстов, который в дальнейшем будет занимать в исследовании заметное место. Речь идет о книгах Карлоса Кастанеды. Без такой методологической главы вся последующая конструкция неизбежно будет двусмысленной. Читатель не поймет, используется ли Кастанеда в качестве авторитета, в качестве объекта веры, в качестве литературной провокации, в качестве историко-культурного симптома или в качестве эмпирического материала. Для настоящей книги такой неопределенности быть не должно. Поэтому здесь с самого начала вводится принципиальное различение: корпус Кастанеды рассматривается не как источник окончательной истины и не как нормативное учение, а как феноменологический архив, подлежащий дисциплинированному разбору.

Это различение требует особой строгости. Вне подобной строгости тексты Кастанеды почти автоматически утягивают читателя в одну из двух ложных позиций. Первая — позиция наивного принятия, при которой все сказанное воспринимается как буквальное описание устройства мира. Вторая — позиция столь же наивного отрицания, при которой весь корпус объявляется либо литературной мистификацией, либо эзотерической фантазией, не заслуживающей анализа. Для настоящего исследования обе позиции одинаково бесплодны. Если принять тексты без дистанции, исчезнет сама возможность реконструкции: мы будем лишь повторять чужой язык, а не вырабатывать собственный. Если отвергнуть их заранее, исчезнет возможность использовать чрезвычайно плотный материал наблюдений, различений, педагогических ходов и практических указаний, которые, при всех жанровых и исторических проблемах корпуса, действительно содержатся в этих книгах. Следовательно, метод должен быть двойным: одновременно дистанцированным и внимательным.

Такой двойной метод и определяет место Кастанеды в этой книге. Его тексты будут использоваться не как догма, а как архив описаний, где за мифологической и эзотерической оболочкой может скрываться материал, пригодный для теоретической реконструкции внимания и восприятия. Иными словами, вопрос ставится не так: «прав ли Кастанеда?» и не так: «был ли дон Хуан историческим лицом?». Для настоящей работы эти вопросы не являются центральными. Центральным является другой вопрос: какие различения, какие описания и какие практические схемы можно извлечь из этого корпуса, если отнестись к нему не как к учению, а как к феноменологическому хранилищу? Именно в этом смысле Кастанеда нужен книге. Он нужен не потому, что без него невозможно мыслить внимание, а потому, что в его текстах необычайно сконцентрированы темы фиксации восприятия, внутреннего диалога, неделания, перепросмотра, сновидения, целостности, энергии, видения и переходов между режимами опыта.

Однако даже такое ограниченное использование требует дальнейшей методологической развязки. Корпус Кастанеды внутренне неоднороден. В нем смешаны, по меньшей мере, пять разных слоев. Во-первых, это слой феноменологических наблюдений, то есть описаний того, как переживается тот или иной сдвиг внимания, как теряется привычный мир, как удерживается или не удерживается новое состояние, как ощущается разница между объяснением и прямым схватыванием. Во-вторых, это слой педагогических техник: приемов, с помощью которых один персонаж ведет другого через расшатывание привычного восприятия, дисциплину тела, странные упражнения, принудительные ситуации и сложные формы обучения. В-третьих, это слой метафор и понятий самого корпуса: энергия, точка сборки, личная сила, тональ, нагваль, видение, эманации Орла, союзники, неорганические существа и так далее. В-четвертых, это литературный слой: композиция, ретроспективное осмысление, авторская стилизация, драматизация и постепенное наращивание загадки. И, наконец, в-пятых, это слой возможных жанровых деформаций: недоговоренности, педагогические маскировки, намеренная перегрузка тоналя, смешение прямых наблюдений с оболочкой повествования, а также вероятные следы культурного перевода между языками и традициями.

Для настоящей книги особенно важно не смешивать эти слои. Одна и та же фраза у Кастанеды может быть одновременно литературным образом, педагогической уловкой и указанием на вполне реальный феномен опыта. Если не расчленять эти уровни, любой анализ будет либо слишком доверчивым, либо слишком грубым. Поэтому книга принимает следующее правило: каждый фрагмент корпуса должен рассматриваться как минимум в четырех аспектах. Во-первых, нужно определить, что именно здесь описывается на уровне опыта. Во-вторых, нужно понять, не является ли данный фрагмент частью педагогического хода, адресованного не столько «истине мира», сколько конкретному состоянию ученика. В-третьих, необходимо развести понятийную оболочку и функциональное ядро: одно дело — называть что-то «энергией», другое — понимать, какую функцию в структуре восприятия это слово выполняет. В-четвертых, требуется определить статус вывода: является ли он прямым извлечением из текста, реконструкцией или только гипотезой.

Именно последнее различие имеет для книги принципиальное значение. В дальнейшем вся работа с кастанедовским архивом будет строиться на трех статусах материала. Первый статус — прямое текстовое основание. Сюда относятся положения, которые достаточно ясно и устойчиво сформулированы самим корпусом: например, связь внутреннего диалога с фиксацией мира, значимость неделания, роль перепросмотра, различение органических и неорганических существ, проблема удержания новой конфигурации опыта, кратковременность и дороговизна некоторых состояний, различие между старой и новой линиями видящих, тема целостности и огня изнутри. Второй статус — сильная реконструкция. Это те случаи, когда текст не говорит буквально тем языком, который использует данная книга, но достаточно устойчиво поддерживает определенную модель. Так возникнут, например, понятия токена внимания, резервуара внимания, утечки внимания, объектного схватывания и резонансной настройки. Третий статус — рабочая гипотеза. Это те случаи, где текст дает лишь косвенные основания, а сама книга предлагает модель, пригодную для дальнейшего исследования, но не подлежащую поспешному объявлению уже установленным фактом. Такое разведение позволит избежать одной из самых типичных ошибок в работе с подобными корпусами: ошибки, при которой чужой образ выдается за найденный факт или, наоборот, собственная реконструкция маскируется под буквальную цитату.

Следовательно, задача этой книги по отношению к Кастанеде состоит не в повторении и не в опровержении, а в переводе. Но перевод понимается здесь не как стилистическая подмена одних слов другими. Речь идет о более глубокой операции. Кастанедовский материал должен быть последовательно переведен из мифологически-нагруженного, литературно-слоистого и педагогически-замаскированного языка в научно-нейтральный понятийный аппарат. В этом аппарате такие слова, как «энергия», «личная сила», «точка сборки», «видение», «неделание», «перепросмотр», «сновидение», «тональ» и «нагваль», будут постепенно заменяться или, по крайней мере, сопровождаться функциональными определениями. Это не акт культурного высокомерия и не попытка «исправить» исходный текст. Напротив, это единственный способ сделать содержащийся в нем материал пригодным для антропологического исследования. Книга не хочет оставаться в мистическом словаре не потому, что он «плох», а потому, что он мешает сравнительному, дисциплинированному и операциональному описанию.

Особо следует сказать о функции педагогических ходов дона Хуана внутри корпуса. Эта книга исходит из того, что далеко не все разъяснения, данные ученику, предназначены для прозрачного сообщения истины. Многие из них, по всей видимости, выполняют иную функцию: они должны либо занять тональ, либо не дать ученику преждевременно схватить происходящее в привычную объектную схему, либо провести его через ситуацию, в которой понимание приходит не раньше действия, а позже. Отсюда вытекает важное правило чтения: не всякое объяснение внутри корпуса должно трактоваться как прямое теоретическое утверждение. Некоторые фрагменты адресованы не исследователю, а состоянию ученика. Это особенно важно там, где речь идет о галлюциногенных растениях, о союзниках, о пугающих фигурах, о нарочито мифологической оболочке ряда эпизодов и о ситуациях, в которых сам дон Хуан позднее иронически дистанцируется от более раннего этапа обучения. Для книги это означает следующее: всякий материал подобного рода подлежит двойной проверке — на феноменологическую нагрузку и на педагогическую функцию.

Отсюда становится понятен и выбор общей стратегии: книга будет двигаться от феноменологии к модели, а не от модели к произвольному подбору цитат. Сначала из корпуса извлекаются повторяющиеся узлы: фиксация восприятия, внутренний диалог, утрата подвижности, дисциплина тела, неделание, кратковременные прорывы, трудность удержания нового режима, роль перепросмотра, заем энергии, внешний захват внимания, различение старой и новой линии, целостность, шаг в бесконечность. Затем эти узлы расчленяются и переписываются в собственный аппарат исследования. Только после этого возникает право говорить о таких конструкциях, как КЦ, токен внимания, резервуар внимания, утечка внимания, объектное схватывание, режим видения и резонансная настройка. Иными словами, собственная модель книги не выводится напрямую из веры в корпус Кастанеды, а строится на основании систематического перевода повторяющихся феноменологических мотивов.

Именно здесь становится возможным еще одно важное различие: различие между использованием Кастанеды как архива и зависимостью от Кастанеды как источника легитимации. Настоящая книга выбирает первое и исключает второе. Это значит, что по мере продвижения исследования фигура Кастанеды должна постепенно утрачивать центральность. В начале он необходим как насыщенный архив материала. Но чем больше формализуется собственный аппарат книги, тем слабее должна становиться зависимость от исходного корпуса. В пределе возможна такая стадия работы, когда все основные положения монографии смогут быть сформулированы без прямого обращения к кастанедовскому словарю. Это не означает отказа от него как от исторического источника. Это означает достижение той степени понятийной зрелости, при которой исходный материал больше не управляет мыслью исследователя.

Именно поэтому книга принимает еще одно правило: всякий раз, когда кастанедовский материал вводится в анализ, он должен сопровождаться вопросом о возможности де-кастанедизации. Иначе говоря, можно ли выразить данное различение, данную практику, данное описание или данную модель в более строгом, нейтральном и сравнительно открытом языке? Если нет, значит, исследователь еще слишком зависим от исходной оболочки. Если да, значит, работа по реконструкции движется в правильном направлении. Это правило особенно важно для тех мест, где соблазн мистического языка максимален: энергия, точка сборки, эманации, союзники, нагваль, огонь изнутри. Не отрицая исходного словаря, книга должна каждый раз спрашивать: какой функциональный смысл скрывается за этим словом и может ли он быть введен в понятийный аппарат антропологии внимания.

Наконец, необходимо определить и границы применимости такого метода. Работа с кастанедовским архивом не должна превращать книгу в исследование «магии» как таковой, в спор о сверхъестественном или в реконструкцию метафизической картины мира. Все эти вопросы для данной монографии вторичны. Ее интересует не устройство космоса в целом, а устройство человеческого восприятия как антропологической способности и те практики, через которые эта способность фиксируется, расшатывается, дисциплинируется и, возможно, радикально преобразуется. Поэтому в центре внимания остаются не чудеса как таковые, а режимы внимания, их устойчивость, их утраты, их обучение, их телесные условия и их предельные формы.

В результате методологическое положение книги можно сформулировать следующим образом. Корпус Кастанеды используется как проблемный, но ценный феноменологический архив. Он подлежит расчленению на описательный, педагогический, понятийный, литературный и жанрово-деформированный слои. Каждый извлекаемый из него элемент получает статус прямого основания, реконструкции или гипотезы. Все, что может быть переведено в более строгий язык, подлежит такому переводу. Все, что не может быть переведено без потери смысла, должно оставаться под вопросом. И, наконец, вся работа с этим корпусом имеет временный характер: ее конечной целью является не создание нового комментированного издания Кастанеды, а построение собственной антропологической модели внимания, которая сможет опираться на более широкий сравнительный материал и не зависеть от одного единственного архива.

Именно в таком смысле Кастанеда нужен этой книге. Не как хозяин ее мысли, а как исходный, трудный, многослойный материал, через который можно пройти к более строгой постановке проблемы. Лишь при соблюдении этих методологических ограничений работа с его корпусом становится не интеллектуальной ловушкой, а продуктивным этапом теоретической реконструкции. С этого места и начинается следующий этап книги: систематическое чтение самого феноменологического архива и извлечение из него тех узлов, которые затем смогут лечь в основание собственной антропологии внимания.

Часть II. Феноменологический архив и базовые различения

Глава 4. Человек как восприниматель: исходная антропологическая сцена у Кастанеды

После того как были выстроены антропологическое основание книги, ее генеалогия и методологический способ работы с корпусом Кастанеды, можно перейти к первой содержательной развязке. Она касается не частных техник и не отдельных экзотических эпизодов, а самой исходной сцены, в которой человек впервые предстает как восприниматель. Если не понять эту сцену, дальнейшее движение окажется искаженным. Тогда практики будут казаться либо странными упражнениями, либо эзотерическими ритуалами, либо литературными декорациями. Между тем в основании всего корпуса Кастанеды лежит гораздо более простое и вместе с тем более радикальное допущение: человек прежде всего есть существо, которое собирает мир через восприятие. Не мысль, не мораль, не концепция и даже не язык являются здесь первичным слоем. Первичным оказывается то, как человеческое существо схватывает, удерживает и стабилизирует мир до того, как начнет его объяснять.

Для настоящей книги это положение имеет принципиальное значение. Оно позволяет развернуть антропологию внимания не как позднюю надстройку над уже готовым субъектом, а как исследование того слоя, без которого сам субъект в привычном виде не возник бы. Если говорить строго, человек у Кастанеды не столько «имеет» восприятие, сколько непрерывно живет в определенном режиме восприятия и отождествляет этот режим с миром как таковым. В этом и состоит первая решающая трудность. Обыденный человек не считает, что он находится в некоторой конфигурации внимания. Ему кажется, что он просто живет в мире, который и есть мир. Все, что он видит, уже дано как вещи, свойства, причинные связи, люди, ситуации, цели, страхи, биографические сюжеты и социальные обязательства. Эта готовность мира настолько привычна, что почти никогда не ставится под вопрос. Именно она и должна быть описана как исходная антропологическая сцена.

Кастанеда многократно возвращается к одной и той же мысли: человеческое существо оказывается закрепленным в одном способе воспринимать. Это закрепление не выглядит как тюрьма, потому что оно переживается как сама реальность. Человек не думает, что он поддерживает мир; напротив, ему кажется, что мир уже полностью готов и просто дан ему извне. Но с точки зрения той линии, которую развивает дон Хуан, именно здесь скрыта главная драма. Мир, в котором живет человек, не просто существует «сам по себе» в готовом человеческом виде. Он непрерывно собирается, подтверждается и удерживается самим человеком — телом, вниманием, внутренним диалогом, воспитанием, повторением, коллективным согласием и культурной фиксацией. Следовательно, первая задача исследования состоит не в том, чтобы немедленно «расширять сознание», а в том, чтобы заметить: привычный мир уже есть результат.

Это положение особенно важно потому, что оно меняет сам способ постановки вопроса. Вопрос уже не звучит так: есть ли, кроме привычной реальности, некие дополнительные уровни? Такой вопрос слишком быстро уводит в область фантазии, веры или спора о сверхъестественном. Гораздо важнее другой вопрос: каким образом привычная реальность удерживается как единственно возможная? Как возникает эта жесткая уверенность, что предметы даны сразу как предметы, люди — как устойчивые социальные фигуры, а собственный внутренний комментарий — как нечто естественное и неизбежное? Именно здесь появляется та структура, которую в нашей модели позднее получит имя объектного схватывания. На языке Кастанеды речь идет о фиксации мира, на нашем языке — о стабилизации такого режима внимания, в котором всякое восприятие стремительно схлопывается в вещь, ярлык, объяснение или привычную историю.

Важно понять, что речь идет не просто о «мышлении» в узком смысле. Ошибка состояла бы в том, чтобы представить дело так, будто сначала человек воспринимает мир чисто и непосредственно, а потом рассудок портит эту чистоту. Корпус Кастанеды описывает более сложную ситуацию. Фиксация начинается раньше явного рассудочного анализа. Ребенок с самого начала вводится в общий человеческий мир не только словами, но всей структурой совместной жизни. Его учат не просто называть вещи, но видеть вещи как вещи, замечать одно и не замечать другое, считать одни различия существенными, а другие — несуществующими. Иными словами, человек воспитывается не только в языке, но и в способе внимания. Именно поэтому позже тот или иной мир не кажется ему собранным. Он кажется естественным.

В этой точке антропология внимания встречается с глубокой антропологией культуры. То, что у Кастанеды описано как фиксация точки сборки, для нашей книги становится вопросом о культурно и исторически закрепленном режиме восприятия. Человек не просто индивидуально привык к определенному миру. Этот мир поддерживается коллективно. Его устойчивость обеспечивается тысячами повторений, образованием, эмоциональными санкциями, телесными привычками, режимами труда, повседневным страхом, социальным согласием и бесконечной работой внутреннего комментария. Поэтому в центре внимания этой главы должна оказаться не «магическая альтернатива миру», а обыкновенная, но глубочайшая человеческая сцена: как именно коллективно разделяемый мир становится неотличимым от реальности как таковой.

Отсюда становится понятным и то, почему в текстах Кастанеды так важна фигура внутреннего диалога. Внутренний диалог не сводится к простому проговариванию мыслей. Он выступает как механизм непрерывного подтверждения мира. Человек не просто разговаривает сам с собой; он непрерывно заново собирает очевидность того, что мир именно таков, каким он его привык считать. В этом смысле внутренняя речь, память, привычная интерпретация и объектное схватывание оказываются связанными. Они не следуют друг за другом в линейной последовательности, а образуют единую систему самоподтверждения. Мир оказывается не просто воспринятым, а удержанным в том виде, который кажется человеку самоочевидным. Именно поэтому остановка внутреннего диалога у Кастанеды никогда не является просто психологическим успокоением. Она важна потому, что расшатывает механизм, благодаря которому мир удерживается в своей принудительной единственности.

На этом месте возникает одно из главных различений всей книги: различение между восприятием и объяснением. В обыденном режиме они почти неразличимы. Человеку кажется, что он «просто видит дерево», «просто видит человека», «просто понимает ситуацию». На самом деле в этой простоте уже скрыта сложнейшая работа схлопывания. То, что приходит как поток различий, тонов, движений, сил, ориентиров и контекстов, почти мгновенно собирается в объект, функцию, имя, отношение и ожидаемое продолжение. Для практической жизни это чрезвычайно эффективно. Именно этот режим дал человеку огромные преимущества. Он позволил закрепить предметный мир, развить технику, хозяйство, управление, коллективное действие и сложные культурные формы. В этом смысле книга вовсе не рассматривает объектное схватывание как чистое зло. Напротив, оно должно быть признано одним из великих антропологических достижений человека. Проблема начинается не там, где оно существует, а там, где оно становится абсолютным и вытесняет саму возможность заметить свою собственную ограниченность.

Именно поэтому у Кастанеды обычный человек не просто «ошибается». Он застревает. Это слово важно сохранить как одно из ключевых. Человек не может свободно входить и выходить из своего режима восприятия. Он рождается в нем, стабилизируется в нем, достигает в нем зрелости, страдает, строит биографию и в нем же умирает. Следовательно, внимание в антропологическом смысле оказывается не просто функцией выбора объектов, а пространством человеческой свободы и несвободы. Свободен ли человек по отношению к тому миру, который он привык считать единственным? Может ли он заметить, что этот мир поддерживается? Может ли он пережить краткий разрыв между схватыванием и объяснением? Может ли он научиться не только мыслить иначе, но и воспринимать иначе? Все последующие главы книги будут так или иначе вращаться вокруг этих вопросов.