Бедная жизнь!

— Синьор Маурицио, — сказала она, — прежде чем пойти к новому учителю, я хотела поблагодарить вас за то, что вы для меня сделали. Я буду всегда-всегда вас помнить, знаете?

— И я вас, Чечилия. Но я надеюсь, что мы будем часто видеться, не так ли?

— Не знаю. Но если бы я могла вас видеть… можете себе представить… и… Тут слезы, против ее воли, снова нашли дорогу к глазам; и она резко отвернулась в другую сторону, чтобы Маурицио не мог этого заметить.

В этот момент на лестничной площадке внезапно послышался голос Джакомо Ривацио. При звуке этого голоса Маурицио забыл обо всем и, бросившись навстречу входящему другу, сказал:

— Вот я и готов; надену сюртук — и я с вами.

— Точен, как кредитор! Я сказал, что буду здесь в полдень, и вот полдень как раз пробил, когда я появляюсь.

— Я и не сомневался.

— Черт возьми! Какой тщательный туалет вы для себя соорудили. Сразу видно, что речь идет о том, чтобы предстать перед красивой барышней.

— О, не ради этого… — пробормотал Маурицио, совсем смутившись и слегка покраснев. — Раз нужно идти в незнакомый дом, естественно, что…

— Естественнее не бывает. Но давайте поторопимся, потому что синьоры, вероятно, должны выходить, и я не хочу, чтобы из-за нас они задерживались дома дольше.

— Вы правы, поторопимся. Я зайду на минутку в комнату, причешусь — и готово.

С этими словами он удалился, оставив Джакомо с Чечилией; которая была оскорблена и раздосадована, услышав разговор о красивой барышне. Будь то любопытство или что иное, она не удержалась и спросила Джакомо:

— А синьор Маурицио собрался с визитом к барышне, не так ли?

— Визит? То есть и визит, и не визит; это я уговорил его дать один урок фортепиано, а тут нужно немножко представиться. Понимаете, милочка моя? — добавил Джакомо, сопровождая свое отеческое выражение лаской более чем братской.

— А синьор Маурицио знаком с барышней?

— Да если бы он был знаком, ему бы не понадобилось, чтобы я его представлял, красавица моя.

И на этот раз Джакомо, осмелев, возможно, не удовольствовался бы одной лаской, если бы, с одной стороны, Чечилия не отбросила его на два шага назад толчком, а с другой — не подоспел Маурицио.

— Вот и готов, — сказал последний, беря шляпу и трость. — Не правда ли, я управился быстро?

— Даже слишком быстро, — пробормотал Джакомо.

— Так идем же.

— Идем. До свидания, красавица.

— Красавица как же! — ответила Чечилия нелюбезно.

— Прощай, Чечилия, — повторил Маурицио в свою очередь, даже не взглянув в ее сторону. — Когда вернусь, увидимся, если вы еще будете здесь.

Последние слова почти пропали для Чечилии, которая, оставшись одна в гостиной, не смогла больше притворяться. Она бросилась на ближайший стул и, закрыв лицо обеими руками, разрыдалась навзрыд. То были слезы злости и досады. Затем она вскочила как фурия и принялась разбрасывать все, что попадалось ей под руку: ноты, книги, подсвечники — в одно мгновение все было грубо сорвано со своих мест и разбросано по полу. Ветер самум из аравийских пустынь не смог бы наделать большего опустошения. Когда она устала, но не насытилась, переворачивать все вверх дном с детской злобой, Чечилия удалилась с поля своего гнева, громко повторяя:

— Это пока, но это еще не конец. Ох, отплатит он мне, злодей! Да, да, он мне должен заплатить… и он заплатит!

ГЛАВА VI. Мать

Пока происходило опустошение его бедного имущества, Маурицио радостно направлялся к дому ученицы. Пересекши двор и поднявшись на четыре короткие и элегантные лестницы, устланные ковром, он вскоре оказался у двери жилища синьора Арменио.

Поднимаясь, Джакомо не переставал наставлять своего протеже о том, как обращаться с этими господами, о различных нравах членов семейства, об их положении и прочих подобных вещах. Он был Ментором, наставлявшим Телемаха, хотя ни дочь, ни мать не имели ничего общего с Калипсо, да и сам Джакомо не мог похвастаться той осмотрительностью, которой обладал герцог, сын Улисса.

— Не знаю, будет ли синьор Арменио дома; он человек занятой, он маклер по обмену векселей и зарабатывает на этом бешеные деньги. Но если он окажется, смотрите, рассыпьтесь перед ним в комплиментах, потому что он любит, когда его гладят по шерстке. У него в доме — открытый двор; он задает хорошие обеды, устраивает беседы, но его нужно воскуривать; это его слабость. Говорят, он очень богат, но «деньги и святость — половина от половины», как гласит пословица. Как бы то ни было, он будет хорошо платить за урок, и это главное. Старуха полна претензий, хотя виду не показывает; в свое время она, должно быть, была хорошенькой, но теперь уже румяна и притирания не в силах загладить морщины и скрыть седину. Тем не менее, вы хорошо сделаете, если будете за ней ухаживать, и если понадобится, повторяйте ей десять раз на дню, что Венера должна была бы прятаться рядом с ней. Что касается молодой…

— Молодой? — с тревожным нетерпением переспросил Маурицио.

— Молодая — хорошая девушка, мне кажется, и сделает вам честь. Она хорошенькая, любезная, и, полагаю, не имеет ни одного из недостатков своих родителей. Заметьте, я мало ее знаю, потому что, по правде, не принадлежу к числу самых усердных посетителей этого дома; хотя синьор Арменио очень уважает меня. Словом, увидите своими глазами и рассудите.

С этими словами они дошли до двери, и Джакомо уже позвонил. Пожилой слуга поспешил открыть и, зная, что двух друзей ждут, без лишних слов провел их в гостиную.

— Прошу садиться здесь, я пойду доложу синьоре.

Маурицио, если бы кто-нибудь прочел в его душе, находился в жалком состоянии. Бог ведает, как страстно он желал подойти и увидеть ее вблизи. Бог ведает, как он был благодарен этому славному малому Джакомо, который, сам того не зная, оказал ему такую великую услугу. Но что поделаешь? Теперь он был здесь, в этой гостиной, откуда его, быть может, отделяла от нее лишь тонкая стена; он был здесь и косился на зеленую суконную портьеру, которая, казалось, вот-вот поднимется… и он трепетал. Более того, он был так сильно напуган своей удачей, что, если бы мог, бросился бы стремглав прочь из этого места, добровольно отказываясь от удовольствия, которого, как ему казалось, он был недостоин.

Молодой светский человек, искушенный в любовных похождениях, бесстрашный охотник за прекрасным полом, оказался бы в подобном случае с совершенно иным настроем, но Маурицио был не похож на обыкновенных людей. Всегда живший вдали от шумных и элегантных сборищ, бедный имуществом и богатый чувствительностью, он воздвиг в своем сердце алтарь своей возлюбленной богине — музыке. Ей одной до тех пор он поклонялся с восторгом; лишь ради нее одной до той поры он вкушал жизнь. Но при первой встрече его глаз с глазами юной девушки он испытал новое волнение, которое неудержимо влекло его к ней. Сокровище нежных чувств открылось перед ним, и он отдался ему со всем пылом своей поэтической души. Тем более что языческое поклонение новой богине не сделало его, по крайней мере сначала, неверным старой. Напротив, чем больше он мог упиваться любимым образом, тем больше чувствовал вдохновение к прекрасным творениям. В те дни, в те часы, когда ему казалось, что незнакомка со второго этажа благосклонно отвечает на его безмолвное чувство, он чувствовал себя как никогда расположенным к возвышенным созданиям фантазии. Любовь и музыка, таким образом, обнаруживали, что могут жить не только в гармонии, но и служить друг другу и совершенствоваться.

Однако он бы бежал из рая, в который его заставила проникнуть судьба! Но времени уже не было; щелчок двери и поднятие тяжелой портьеры дали ему понять, что кто-то входит; шуршание шелка также сказало ему, что входящая принадлежит к женскому полу.

Маурицио казался уже не в этом мире, и по счастью, первой показалась не дочь, а мать. Когда она вошла, портьера естественным образом вернулась на свое место, и больше никто не появился.

Маурицио сначала вздохнул с облегчением, как человек, избежавший опасности; но мгновение спустя он горестно смотрел на портьеру и досадовал на ее неподвижность. Так ведут себя и чувствуют себя влюбленные, и на это не стоит обращать внимания. Впрочем, никто не заметил того, что творилось у него в душе, поэтому он смог ответить с некоторой ловкостью, хоть и несколько рассеянно, на приветствия синьоры Марианны Арменио — женщины незнатного происхождения, но полной жеманства, которое хотело бы быть аристократическим, однако шло ей так же, как фрак с ласточкиным хвостом идет крестьянину в деревянных башмаках. Ее манеры, одежда, прическа на первый взгляд не имели в себе ничего, что не подобало бы благородной даме, но во всех этих вещах явственно проступал порок происхождения. Синьора Марианна в свое время была белошвейкой или кем-то вроде того; когда она встретила синьора Арменио, приказчика в мануфактурной лавке, у нее не было ничего, кроме молодости и хорошенького личика. Арменио со своей стороны был богатейшим… надеждами и жил на них да на жалком жалованье, которое ему выдавал хозяин. Они увиделись, понравились друг другу, влюбились, как два кота. Марианна то и дело забегала в лавку под предлогом посмотреть сорт холста, спросить цену на другой, купить какой-нибудь остаток, который мог бы ей понадобиться; юноша, в свою очередь, не желал отставать в любовной гонке и под тем или иным предлогом тоже наносил визиты красавице. В один прекрасный день, почти сами того не заметив, они оказались мужем и женой, а каморка приказчика превратилась в брачную комнату, где вместо богатой обстановки было столько веселья и любви, сколько можно пожелать на этом свете.

Но если в те первые времена они вели скудную жизнь, у молодого человека все еще оставалось нетронутым его достояние… надежд, а сверх того, он был полон доброй воли. Мало-помалу, с помощью бережливости, толики отваги, толики удачи и усердной работы, он вышел из каморки, чтобы спуститься на четвертый этаж, с четвертого на третий, с третьего на второй. При всех этих спусках его капиталы поднялись; торговые дела, сначала ничтожные, становились все более значительными, а вместе с ними росло и благосостояние. Отвага часто приносит удачу, удача — смелость. Зарабатывая много для человека своего положения, синьор Арменио соразмерно и тратил. А вместе с заработками и тратами пришло и честолюбие. Белошвейка захотела подражать знатной даме. Супруги Арменио очень скоро забыли то, кем они были, чтобы видеть лишь то, кем они стали. Вместе с благосклонностью фортуны их брак был благословлен потомством, не многочисленным и не вполне жизнеспособным. Из троих детей двое умерли во младенчестве; последней была прелестная Лавиния, и на ней сосредоточились все родительские заботы.

Подобно тому как некоторые физические недуги с годами становятся хроническими и неизлечимыми, так и страсть к величию укоренилась в супругах Арменио. Доченьку воспитали ни больше ни меньше как богатую наследницу с полумиллионным приданым. Самые изысканные искусства воспитания были щедрой рукой излиты на это нежное тельце, которое, по правде сказать, казалось созданным именно для этого. Лавиния, полная ума и чувствительности, росла под родительским кровом, скромным, как у скромного горожанина, но со всеми привычками, склонностями, чувствами юной патрицианки. Не знаем, случалось ли когда-нибудь родителям, в сокровенных беседах или в тайне своих сердец, думать о том, что ко всем этим достоинствам души и ума, ко всей этой нежности им нечего добавить приданого, адекватного в денежном выражении, без которого бедной девушке было бы весьма затруднительно достойно выйти замуж. Но совершенно точно, что Лавиния долгое время верила, что обладает им, или, лучше сказать, никогда не думала, что какой-либо вещи на свете ей недостает.

При входе Марианны Маурицио ответил на приветствие, но остался на месте, прислонившись спиной к мебели и держа шляпу в руке. Совсем иного появления он ожидал, чтобы сразу же овладеть собой при виде пожилой синьоры. К тому же он не настолько хорошо владел светскими манерами, чтобы избежать некоторой неловкости. Но к его счастью, он был не один. При нем был его вождь, поэт-либреттист, литератор, который отлично знал, что надлежит делать. Так что едва Марианна показала кончик носа, как он уже поспешил ей навстречу, весь преисполненный почтения, чтобы поцеловать ей руку и наговорить множество приятных вещей. Марианна была очень чувствительна к похвалам и, целиком поглощенная тем, чтобы принимать каждения Джакомо, дала Маурицио время сделать несколько шагов, чтобы не оставаться более в стороне.

Представление было совершено с той напыщенной фразеологией, какую Джакомо имел обыкновение употреблять, и по знаку хозяйки дома два друга уселись напротив нее, один рядом с другим.

— Я полагала, — сказала Марианна, — что вы придете немного попозже. Лавиния как раз в этот час берет урок танцев; мне жаль, что сегодня она, возможно, не сможет познакомиться со своим новым учителем музыки.

— Но синьор Арменио назначил нам именно этот час, и…

— Быть может, он забыл; но как бы то ни было, мы сможем установить дни и часы для уроков, не правда ли, синьор?

— Да, синьора, — робко пробормотал Маурицио.

— Конечно, конечно, — добавил Джакомо, — мы сможем установить. Мой друг готов сделать все, что вам будет угодно.

— Разумеется, — ответил Маурицио, — я могу приходить, когда вы пожелаете. Тем более что у меня нет других…

— Разумеется, — перебил Джакомо, толкнув друга локтем. — Разумеется. У Маурицио нет уроков, которые были бы ему дороже этого. Хотя, как я вам говорил, он чрезвычайно занят; представьте себе: уроки пения, фортепиано, контрапункта, флейты, скрипки, а еще он сочиняет для себя, и еще, и еще… Тем не менее он очень расположен, повторяю вам, подстраиваться под удобство синьорины.

На эту ложь, отчеканенную, как зерна четок, Маурицио остолбенел и не нашел ничего лучше, как склонить голову под благодарности, которые Марианна ему выразила.

— Итак, раз вы так добры к нам, нужно, чтобы вы приходили два раза в неделю: по вторникам и средам, от двух до трех. Остальные дни и часы все заняты. Как я уже говорила, есть учитель танцев, учитель словесности, учитель английского и французского языка, затем учительница вышивания, затем рисование. Утро целиком уходит на то, чтобы выучить уроки и немного привести себя в порядок; добавьте, что два-три раза в неделю мы выходим подышать воздухом — и увидите, что у нас не остается времени перевести дух.

— В самом деле…

— Иной раз, когда я думаю обо всех этих занятиях этой бедной девочки, у меня сердце сжимается от опасения, что здоровье пострадает, но это для ее же блага, поверьте; к тому же этого требует ее большой ум; было бы грешно оставить ее без совершенного образования. А ведь это незаурядный ум, эта девочка; я не из лести говорю, но и вы сами это заметите. Иногда, видя, как она все схватывает на лету, она кажется мне истинным чудом природы, чем-то феноменальным.

И так далее в том же духе, Бог знает, когда бы Марианна закончила, если бы внезапно не подоспел муж. Последний, хотя и питал великую любовь к своему единственному дитяти и сосредоточил на ней все свои заботы, не был таков, чтобы беспрестанно терзать ближнего, распевая ее хвалы. К тому же его половина имела на него, правда, большое влияние в некоторых торжественных случаях, но обычно чувствовала себя ниже и предоставляла ему держать ухват в руках при управлении семьей. Особенно в присутствии посторонних у нее хватало здравого смысла несколько умерять свой язык, чтобы он мог говорить в свое удовольствие. Таким образом, появление Арменио было весьма своевременным, чтобы прервать эту литанию похвал, которую Маурицио и Джакомо должны были выслушивать с разными чувствами, но отнюдь не вполне благоприятными ни для восхваляющей, ни для восхваляемой.

Глава VII. Отец

Синьор Арменио был человечек скорее коренастый, с лицом довольно заурядным, но открытым и веселым. Поэтому с первого взгляда он внушал доверие тем, кому приходилось с ним иметь дело. Увидев, кто находится в гостиной, ему не нужно было спрашивать, в чем дело, и, не тратя времени на пустые разговоры, он протянул руку Джакомо и Маурицио.

— Добрый день, маэстро, — сказал он затем последнему. — Я очень рад с вами познакомиться и надеюсь, что вы тоже будете довольны своей ученицей. Но где же Лавиния?

— У учителя танцев. Я оставила ее на минутку, чтобы принять этих господ; но там есть Мария.

Мария была старая воспитательница Лавинии; вырастив ее с детства, она любила ее как родную дочь.

— Я забыл, что как раз в этот час… иначе я попросил бы вас прийти немного позже. Как бы то ни было, раз маэстро уже потрудился прийти, нужно, чтобы они познакомились. А заставлять его ждать до конца урока нельзя. Не правда ли?

— О, для меня… делайте, как вам удобнее.

— Подождем, сколько потребуется, — повторил Джакомо.

— Нет, нет, так не годится. У каждого свои дела, а время — деньги, говорят англичане, и говорят умно. Пойди, Марианна, пойди приведи ее; на минутку урок можно прервать; черт возьми! одним пируэтом больше или меньше — не велика потеря к концу года.

С этими словами он вытащил из кармана серебряную табакерку, кое-где усыпанную мелкими бриллиантами, и, тщательно проведя по ней рукавом сюртука, открыл ее.

— Нюхаете? — спросил он.

Маурицио слегка окунул в табак кончик указательного пальца.

— А вы, добрая душа?

— Возьму понюшку, — ответил Джакомо, протягивая три пальца вместо двух, и добавил: — Однако же красивая у вас табакерка.

— Что касается красоты, нечего и говорить. Это из первых русских табакерок, притом из самых дорогих. Это память об одном превосходном друге, и я бы не отдал ее и за тысячу скудо. А вот и Лавиния.

Это была именно она. Отец бросился ей навстречу, взял за руку, поцеловал в лоб и, подводя к Маурицио, сказал:

— Вот это — ученица. Если бы вы захотели послушать, немного, что она умеет…

Бедный молодой человек при внезапном появлении девушки совершенно растерялся. Он хотел ответить, поклониться, но не мог связать двух слов как следует. К счастью для него, и на этот раз Джакомо был рядом, иначе он бы выдал себя. Со своей страстью совать нос повсюду, Джакомо не дал хозяину дома закончить фразу, ни Маурицио — ответить.

— Непременно нужно послушать синьорину, которая, воображаю, имеет мало или совсем ничего не должна учить. Ну же, синьорина, раз уж мне посчастливилось достать для вас хорошего учителя, вознаградите меня тем, что дадите послушать немного музыки в вашем исполнении.

На столь бесстыдную лесть Лавиния, казалось, нисколько не растрогалась. Только направляясь к пианино, заметила:

— В самом деле, если бы было так, как вы говорите, мне бы не нужно было еще учиться.

Эти весьма разумные слова сопровождались грациозной улыбкой и были произнесены с большим естеством. Присутствие Маурицио, которого она тотчас узнала, не произвело на нее, впрочем, большого впечатления. Только показалось странным, что учитель, выбранный отцом, оказался именно им. Но, будучи благоразумной и скромной, она не подала никакого знака о мыслях, которые проходили у нее в голове, и о догадках, которым она предавалась.

Маурицио тем временем вновь овладел собой и встал позади табурета Лавинии. Та, сев за пианино, перелистала несколько тетрадей…

— Эти пьесы, — сказала она, — я разучивала с другим учителем, но, можно сказать, не выучила ни одной. Скажите вы, что мне следует попробовать? — добавила она, затем слегка откинув голову назад и показав Маурицио свои большие голубые глаза и прекрасно очерченные зубы, которые белизной своей контрастировали со слоновой костью клавиш, которые она сжимала пальцами.

На этот раз Маурицио не пал духом и, нежно улыбнувшись ей, ответил:

— Что вам больше нравится.

— Сыграю это. Это моя любимая вещь.

И поставила на пюпитр арию «Tutte le feste al tempio» из «Риголетто».

Тонкие пальцы Лавинии быстро забегали по клавишам, но, правду сказать, исполняя эту пьесу, она не проявила ни одного из тех качеств, которые приписывал ей Джакомо. Когда она кончила, Марианна, которой показалось, что дочь сыграла как Лист или Фумагалли, с восторгом приблизилась к Маурицио и…

— Что вы скажете? — спросила она. — Не правда ли, ей немного осталось, чтобы стать одной из лучших пианисток?

— Божественно! — воскликнул Маурицио с такой нежностью, которая походила на восхищение. В самом деле, влюбленный был в эту минуту совсем иным, нежели композитор, и, отвечая таким образом, он отвечал скорее на чувство души, нежели на вопрос Марианны.

— Я же вам говорила? — торжествующе воскликнула та, обращаясь к мужу. — Разве я вам не всегда говорила, что Лавиния играет изумительно?

— Но, матушка моя! — воскликнула та, заливаясь румянцем.

— Никаких «но» не принимается. Правду надо говорить.

— Итак, договорились, — возобновил синьор Арменио. — Назначили ли вы час и дни для уроков?

— Все уже улажено, многоуважаемый синьор Арменио, — перебил Джакомо. — Мы уже обо всем договорились. Мы не теряем времени, нет, не теряем!

— Тем лучше, и… кто там?

Прерывание и вопрос синьора Арменио были вызваны слугой, который показался в дверях, как человек, которому нужно о ком-то доложить. В самом деле, на вопрос хозяина слуга монотонным голосом ответил:

— Синьора Корбенетти.

— Добро пожаловать, синьора Корбенетти! — воскликнул синьор Арменио, втягивая большую понюшку табаку. — Просите ее сейчас же. Это превосходная синьора, — добавил он затем, — старинный друг дома.

Пока слуга вводил синьору, Джакомо и Маурицио собрались уходить; последний, если бы мог, остался бы там навечно, чтобы созерцать Лавинию в свое удовольствие, но приличия не позволяли ему этого, к тому же для первого визита он задержался даже слишком долго. Поэтому ему пришлось откланяться, следуя за другом, который уже направился к выходу.

ГЛАВА VIII. Старая курица

Оба, сопровождаемые хозяином дома, посторонились, чтобы пропустить синьору Корбенетти; которая, слегка наклонив голову и пожав руку синьору Арменио, поспешила навстречу матери и дочери, двигавшимся к ней.

Обычные поцелуи, обычные приветствия, обычные нежные выражения были обменяны между тремя синьорами; обычные, говорим мы, не только для них, но и для всех женщин на этом свете. Которые по большей части в этих случаях лгут — и поцелуями, и приветствиями, и нежностями; и пользуются ими лишь как штукатуркой, чтобы прикрыть истинные чувства души, и мелкие ревности, и завистишки, и досады, что там таятся. При всем этом женщины были, есть и будут всегда лучшим творением матери-природы и милы мужчинам; которым, право, мало дела до того, что они ласкаются и целуются притворно, или чтобы разглядеть вблизи, незаметно, платье, шаль или сережки подруги.

— У вас гости? — спросила Корбенетти.

— Гости — нет, собственно. Это новый учитель фортепиано для Лавинии.

— Кто? Вон тот толстый и круглый, как пуля?

— Нет, другой.

— А кто он такой?

— Некий Альдини, кажется.

— Хм! Никогда не слышала об учителях с такой фамилией. Ничего хорошего из этого не выйдет.

— И все же синьор Ривацио уверяет, что он из лучших, и у него так много уроков, что он не управляется…

— Может быть, но я не верю. С такой внешностью нельзя быть первоклассным учителем, моя милая.

— А почему? — спросила Лавиния, которая, сама не отдавая себе отчета, была уязвлена этим пренебрежением.

— Потому что, моя милая, учитель музыки, comme il faut2, должен быть элегантным, опрятным, изящным. А ваш синьор… Бальдини, Ладини или как там его, от него, напротив, за версту разит бедой. У него даже нет пары перчаток; представьте себе, даже перчаток! О, какой ужас!

— Можно быть хорошим учителем фортепиано, я полагаю, и без перчаток, — добавила Лавиния, которая была не в милости у синьоры Корбенетти, — тем более что ими не играют.

— Вы слишком молоды, моя девочка, и не можете разбираться в этих вещах. Но, Боже мой! Если бы вы заговорили, если бы вы мне написали хоть словечко, я бы нашла вам учителя хоть куда. Маэстро Ардинолло, например, — вот того приятно иметь рядом. Безупречный музыкант и безупречный джентльмен.