Бедная жизнь!

Как бы то ни было, покровительство старой кокетки помогло ему пробить себе дорогу в свете. Прежде чем познакомиться с нею, он с большим трудом вырывал ровно столько уроков, сколько хватало на скудное пропитание в течение месяца; после знакомства с ней он в короткий срок стал модным учителем, гением музыки, чем-то, словом, божественным в искусстве. С недавних пор те, кому удавалось сказать: «учитель моей дочери — Ардинолло», и те, кому удавалось посадить его за пианино в своей гостиной в вечер беседы, были блаженны, будто дотронулись до неба пальцем. И все это потому, что Корбенетти действовала и руками, и ногами, чтобы выставить его напоказ, представляя, рекомендуя и воспевая его во всех тонах.

Правда в том, что Ардинолло обладал непомерной гордостью, знаниями — скудными, музыкальным гением — никаким. Он был из тех многих, кого встречаешь повсюду, кто ломает себе шею и тратит лучшие годы жизни, чтобы стать врачами, адвокатами, живописцами, учителями музыки или кем им заблагорассудится, не имея от природы качеств, подобающих тому искусству или науке, которым они себя посвящают; не имея ни надежды, ни вероятности, что в этом искусстве или науке они найдут вознаграждение за столько трудов и расходов. Так и Ардинолло, если бы не обрел столь действенного покровительства в лице Корбенетти, весьма вероятно, извлек бы лишь жалкую выгоду из тех каперсов, которые он выстраивал на пяти линейках, словно солдат на параде.

Синьора Корбенетти, как женщина себе на уме, всегда дожидалась входа в театр или зал, когда все уже успокоится. Таким образом она ухитрялась внезапно отвлечь внимание присутствующих и сосредоточить его целиком на себе. Правда, после сорока взгляды молодых людей уже не останавливались на ней с тем восхищением, полным желания, которое она умела внушать в двадцать лет, но они все же смотрели, и это было уже немало для женщины, которая нюхала табак и хотела слыть еще молодой.

Поэтому и в тот вечер Корбенетти так долго задерживалась со своим туалетом, чтобы войти в зал именно в тот момент, когда певица патетически исполняла первую арию своей программы. Во всей зале, какова она ни есть, можно было услышать пролетающую муху, поэтому прибытие Корбенетти не могло пройти незамеченным; тем более что если она давала о себе знать шелестом платья, то ее кавалер поднимал дьявольский шум, скрипя своими лакированными сапогами. На внезапный шум многие обернулись, а некоторые даже зашикали. Это были те, кто заплатил за вход и хотел развлекаться; это были друзья и покровители певицы, среди которых первым следует назвать автора «Саламинской битвы». Который, сперва не сообразив, что этот досадный шум исходит именно от того, кому предстояло положить эту битву на музыку, принялся шикать громче всех — и чтобы придать себе авторитетный вид, и по праву, которое давало ему знакомство с певицей. Тем не менее дерзкая парочка ничуть не смутилась и, не найдя мест в последних рядах, двинулась дальше и прошла непреклонно в другой конец зала, прямо туда, где Джакомо сидел в свое удовольствие. Сколько бы он ни любил того, кто должен был привести его прямо-прямо к бессмертию, он мысленно послал его ко всем чертям, ибо тот явился в столь неудачный момент и помешал ему. Но поскольку выбора не было, он нехотя встал и, потянув Маурицио за одежду, тихо сказал:

— Идите, надо уступить место синьорам.

И выйдя с другом, указал Ардинолло, что тот может воспользоваться освободившимся стулом. Любезное предложение было принято без колебаний, тем более что Корбенетти, узнав приятельниц, не могла дождаться, когда можно будет пустить в ход свой язык и представить им Ардинолло — учителя по преимуществу. Досадуя на холодность, которую Арменио выказали ее протеже, она теперь с некоторым усердием хотела доказать им, что они были совершенно неправы.

Тем временем синьора Федовна кончила петь свой номер, и хотя исполнила она его именно так, как Бог на душу положит, нашлись доброжелатели, которые ей похлопали.

— И вы здесь? — тотчас начала Корбенетти, поместив свою чернейшую шевелюру между матерью и дочерью. — Право, не ожидала такого удовольствия.

— А почему бы и нет? — спросила Марианна.

— Потому что в последний раз, когда мы виделись… когда это было? Позавчера… да… вы мне ничего об этом не говорили.

— Тогда еще не знали, что будет концерт. Только вчера вечером мой муж пришел домой с билетами…

— Если бы я знала, я бы достала их для вас через маэстро, и мы пришли бы вместе. Что поделать: мне посчастливилось найти это место. Что вы скажете, а, об этом концерте? Много народу, не правда ли?

— Даже слишком. Жара…

— Тут и лучше, и отличнейшие. Посмотрите на графиню Брестелли, вторая в третьем ряду; она как петрушка — везде ее можно найти. А маркиза Дель Фано, и баронесса Салетти; Салетти хорошенькая, не правда ли? Жаль, что у нее приплюснутый нос; к тому же сегодня вечером с этими белыми перьями и бархатной ленточкой она выглядит ужасно; похоже, у нее на голове турецкий тюрбан. Кстати, тех господ, которые уступили нам место, мне кажется, я уже видела где-то.

— Это мой учитель фортепиано, — сказала Лавиния с некоторым удовлетворением.

— Ах, поняла: тот учителишка, которого вам навязал…

— Тише, — сказала синьора Арменио, — не видишь разве, что они в двух шагах от нас?

— И что мне за дело? Это же не оскорбление… Что я такого сказала плохого?

— Она назвала его «учителишкой»! — воскликнула Лавиния, покраснев-раскрасневшись.

— Ну и что? Я-то виновата, что он не учитель хоть куда? Повторяю вам, его никто не знает, а здесь есть один, кто может дать хорошее свидетельство. Маэстро, — сказала она затем, обернувшись к Ардинолло, — слыхали ли вы когда-нибудь упоминания о синьоре… как его там?

— Маурицио Альдини, — ответила Марианна.

— Слышали ли вы когда-нибудь, что синьор Альдини — хороший учитель фортепиано?

— О… — сказал Ардинолло с пренебрежительным видом, — он бедный дьявол, который много занимается, но до сих пор не сделал ничего, что можно было бы назвать музыкой.

— Слышите? — воскликнула Корбенетти.

— Несколько лет назад мы вместе были в Неаполе, и, право, не могу сказать, чтобы он чем-то выделялся, кроме того, что всегда носил один и тот же сюртук.

— А? Что вы на это скажете? Когда я говорю что-то, невозможно, чтобы… Но раз уж мы здесь все вместе, позвольте мне, Марианна, представить вам маэстро Ардинолло… Синьора Арменио и ее дочь… барышня, полная ума и прелестей.

— Ради всего святого! — воскликнула Лавиния, закрывая лицо вышитым батистовым платочком.

— Не хочет, чтобы пели ее хвалы, эта милая горлица; но я скажу, потому что это правда.

— Таким образом она показывает, что к прочим своим достоинствам добавляет еще и скромность.

Было бы бесполезно и, возможно, утомительно повторять слово за словом льстивые комплименты Ардинолло матери и дочери, а также болтовню Корбенетти, с трудом прерываемую, когда начинали снова петь или играть. Скажем вместо этого, что Марианне и Лавинии пришлось принимать участие в разговоре больше, чем хотелось бы Маурицио, который с тех пор, как его вынудили уступить место (которое он не променял бы и на рай) и уступить его Ардинолло, с которым у них никогда не было добрых отношений, почувствовал, как в сердце вонзилась стрела. Видеть же, как тот задерживается особенно возле Лавинии, улыбается ей, делает ей те ужимки, которые в глубине души ничего не значат, но приняты в среде элегантных людей, было для бедного Маурицио невыносимой мукой. Если бы он привык жить в свете; если бы он знал по опыту, что некоторые вещи не только терпимы, но и требуются, он не был бы так огорчен. Но он всегда жил со своими книгами, со своей музыкой, со своим пианино; поклонение Лавинии было первым, которое он воздал какой-либо женщине, и он не был уверен, что богиня его принимает.

Бог Израиля, как рассказывают, в знак того, что он благосклонно принимает жертву, заставлял падать с неба огонь, который пожирал ее. У Маурицио не было никакого знака, и огонь, который пожирал его, был внутри него самого. Какой-то взгляд из окна — даже если он был не случайным и не простым любопытством, — был слишком мал, чтобы построить на нем надежду, и был ничем в качестве прикрытия для ревности. Да, ревности. Ибо Маурицио впервые в жизни ощутил в сердце ее острую боль; так что если раньше он испытывал к Ардинолло лишь равнодушие или презрение, то в этот вечер он почувствовал, как в душе его растет нечто весьма близкое к ненависти.

Он мог бы, даже должен был бы уйти оттуда, поскольку зрелище так оскорбляло его, и никто не заставлял его оставаться; тем не менее он не сумел оторвать плечи от стены и простоял недвижимо до конца концерта. От которого, как можно поверить, он не насладился ни одной нотой, хотя неизменно отвечал утвердительно на восклицания и замечания, которые Джакомо время от времени всовывал ему в уши.

Когда все поднялись, чтобы уходить, и синьор Арменио приблизился, чтобы проводить дам, Маурицио оставался на месте как потерявший память, и Бог знает, какой вид он бы имел, если бы его наставник не толкнул его в локоть. Покорно следуя за другом, он спустился по лестнице в толпе, никого не видя, и очнулся только от голоса Лавинии, отвечавшей на приветствия, которыми при расставании осыпали ее Корбенетти и Ардинолло. Но и это только послужило тому, чтобы уязвить его сильнее, ибо он подоспел как раз вовремя, чтобы услышать, как мать возобновляет для Ардинолло любезное приглашение навещать их, — приглашение, которое не преминули вторично поспешно принять.

Очутившись в своей комнатенке, Маурицио сел за пианино, пытаясь извлечь из него новые созвучия, но не смог; взял перо, чтобы сочинять, но не сумел поставить на бумагу ни одной ноты. Сердце было уязвлено, вдохновение умерло! Склонив голову на грудь, опустив руки, он долго пребывал в мучительном раздумье, пока одна слеза, медленно упав из зрачка, не потекла по его щеке. То была всего одна слеза, но слеза горше полыни и желчи!

ГЛАВА XI. Представление

Франческо Педретти, владелец палаццо Галлиполи, в синем пальто и новых серых шерстяных штанах, в назначенный день и час отправился к синьоре Корбенетти, которая должна была привести его в дом Арменио. Педретти было лет пятьдесят, но он их не показывал; он был крепок, плотен и выгодного роста; если не считать мелочной души, в его внешности не было ничего отталкивающего. Поэтому в этой одежде — отчасти новой, отчасти обновленной — он выглядел не так уж дурно. К этому можно добавить свежевыбритую бороду и толстую золотую цепь — не новую, правду сказать, но сделанную нарочно с обильным количеством материала, если не с изысканной работой, чтобы бросаться в глаза.

Вооруженный таким образом со всех сторон, славный Педретти явился в дом Арменио. Нечего и говорить, как любезно его приняли, тем более что в этом семействе все были таковы. Хозяйка, рада поболтать с подругой, которая была городской газетчицей, была сама любезность; муж не отставал в дружеских изъявлениях и тотчас заговорил с Педретти о делах. Разговор за разговором, прошло добрых полчаса, и Педретти, хотя ему и не хотелось, уже собирался откланяться. Да и сама Анжелика, по правде сказать, которая исполняла свою роль без особой охоты, предпочла бы, чтобы старикашка убрался восвояси. Однако, видя, что ей уже невозможно отделаться от него без неудобства, и понимая — а это было и в самом деле так, — что главная цель визита еще не достигнута, она воскликнула:

— А где же эта милая радость, Лавиния?

— Занимается, — ответила мать с важным видом.

— Занимается, занимается; и все та же песня. Но разве вы не знаете, что вы доведете ее до чахотки этими занятиями?

— Но, Боже мой, у нее, бедняжки, столько уроков в день…

— И кто вас заставляет так ее перегружать? Оставьте, позвольте мне пойти немного развлечь ее…

— Но…

— Никаких «но». Надеюсь, вы не отпустите меня, не дав обнять ее.

С этими словами, не дожидаясь позволения, она встала и вышла. Хорошо зная дом, ей не нужно было, чтобы кто-то указывал дорогу, так что в мгновение ока она вернулась, ведя девушку под руку. Та, с неохотным видом, давала понять, что покинула свою комнатку отнюдь не добровольно.

Кто бы знал доподлинно, чем она занималась в своей комнате, тот не удивился бы, если бы внезапное появление Анжелики или кого-либо другого оказалось ей не по нраву. Все думали, что она корпит над книгами и нет у нее иной заботы, кроме как учить уроки, которые ей добыли с таким великим изобилием. И сама Анжелика, злобная, как Люцифер, войдя в комнату и увидев ее сидящей за столиком, сплошь покрытым бумагами и книгами, чистосердечно поверила, что дело обстоит именно так. Но правда в том, что столик был поставлен под окном, а окно выходило во двор, и напротив было другое окно, не только открытое, но и занятое одним из ее учителей, и, быть может, самым дорогим из всех, какие у нее были.

В самом деле, Маурицио, оставив в стороне сочинительство, писанину и все прочее, уже не мог оторваться от того окна, из которого в свое удовольствие видел все, что делается в комнате его возлюбленной.

После этого не стоит удивляться, что Лавиния неохотно оторвалась от того восхитительного окна, чтобы пойти знакомиться с синьором Педретти. Тем не менее, поскольку не было честной причины отказаться от приглашения, после недолгих уговоров Лавиния должна была смириться и последовать за этой любопытной Анжеликой.

— Вот он, этот ангелочек. Если бы не я, Бог знает, сколько времени она еще просидела бы среди своих книжек! Видите, синьор Франческо, это милое создание? Было бы настоящей потерей, если бы вы ушли, не познакомившись с ней.

Педретти низко поклонился, как человек, который безоговорочно соглашается, и не смог скрыть своего удовлетворения при виде прекрасной девушки. Он был не слишком многословен, особенно в общении с людьми состоятельными и, прежде всего, с дамами; тем не менее при этом случае он пустил в ход весь свой словарь любезностей и вежливостей. Глядя, как он рядом с Лавинией тает в уверениях и комплиментах, и извивается всем телом, чтобы придать своим речам больше убедительности, легко можно было уподобить его тем дрессированным медведям, которые на ярмарках своими ужимками очень забавляют крестьян и наполняют деньгами карманы хозяина. Судя по тому, как повернулось дело, можно было подумать, что он и не думает уходить оттуда, хотя ранее выказывал желание удалиться. Но поскольку все, что имеет начало, имеет и конец, даже этот визит должен был окончиться, и без излишнего промедления, чтобы не равняться с визитом святой Елизаветы. И на этот раз отставку дала именно синьора, и он не смог противиться.

Простившись и направившись к лестнице, Корбенетти не удержалась от того, чтобы не разразиться громким смехом, и воскликнула:

— Ей-богу, если бы не я, вы бы пустили корни у красавицы Лавинии.

— И вправду красавица, — серьезно заметил Франческо. — И притом такая разумная и скромная, что, право, совсем не похожа на нынешних девушек.

— Я же вам говорила? — возразила Анжелика со своим обычным торжествующим видом. — Я же вам говорила? Я очень рада, что, судя собственными глазами, вы не сочли меня преувеличенной.

— Право, вы были совершенно правы. Эта девушка — чудо, по крайней мере, на первый взгляд.

— Вот он опять со своими сомнениями. Вы что же, не доверяете мне, которая столько времени торчу в этом доме? Доверяете или нет?

— Доверяю, конечно; а почему бы мне не доверять? Может быть, потому, что вы сначала не слишком охотно соглашались помочь мне? Но вы знаете, что я привык к вашим капризам не со вчерашнего дня, которые, впрочем, никогда не мешали вам оказать услугу другу… когда вы имеете в этом свой интерес.

— Язык у вас как помело! Какой у меня может быть во всем этом интерес? — воскликнула Анжелика с натянутой улыбкой. — С вами нельзя ни выиграть, ни сыграть вничью!

— Истина, сударыня моя, я люблю истину; и не сомневайтесь, что я не утаю ее от вас ни при каких обстоятельствах, потому что…

— Полно, полно, оставим шутки, — перебила Анжелика, которой не нравилось, что диалог принимает такой оборот. — Оставим шутки; займемся вашим делом. Итак, раз уж начали, давайте запалим фитиль, и что надлежит сделать, сделаем в наши дни.

— Потихоньку, моя дорогая синьора Корбенетти, потихоньку.

— Что значит «потихоньку» и «не потихоньку»? Вы заставляете меня делать все, что вам угодно; вы хотите смотреть, чтобы на вас смотрели, а потом начинаете колебаться. В делах нужно быть решительным. Мир создан для тех, кто не мешкает.

— Вы прекрасно говорите, сударыня моя прекрасная, но речь-то идет не о том, чтобы взять понюшку табаку.

— А что тут нужно? Я беру все на себя. Если вы согласны, завтра же пойду к Марианне и выложу ей все дело как есть.

— Нет, синьора Анжелика, не нужно торопить события. В моем возрасте нужна осторожность. У меня седые волосы, знаете ли; с седыми волосами иные вещи следует хорошенько обдумывать.

— Для меня делайте как вам угодно, мне-то все равно. Имейте, однако, в виду, что от чрезмерной осторожности седые волосы станут белыми, и тогда будет еще труднее…

— Но позвольте мне хотя бы еще раз зайти туда. Черт возьми, женитьба — это вам не рубашку сменить.

— Вы шутите? Когда я выходила замуж, это произошло с вечера на утро.

— И тем не менее…

Анжелика, видя, что дело принимает дурной оборот, не дала ему закончить фразу и сказала:

— Довольно, оставим это; иные вещи лучше не ворошить. Итак, вы хотите еще посмотреть, изучить, обдумать?

— Еще немного, синьора Анжелика, еще немного, а потом я решусь.

— Хорошо, будь по-вашему. Как бы то ни было, повторяю, что я всегда буду к вашим услугам.

— Верю вам и благодарю. Более того, обещаю вам не делать ни шагу без вас.

— Я бы еще посмотрела на это; после того, как я так много сделала, чтобы вы вернулись в этот дом и познакомились… словом, я бы не хотела даже предполагать, что вы отставите меня в сторону, в старый хлам.

— Но кто же так думал? — воскликнул Франческо с некоторым нетерпением. — Мне кажется, я говорил как раз обратное.

— Ладно, ладно, оставим шутки. Вы прекрасно знаете, что мне нет никакого дела до того, чтобы вмешиваться в это дело; достаточно, чтобы оно свершилось; а уж через мое посредство или через чужое — это все равно. Что до вас, повторяю, подумайте хорошенько; сходите, но то, что вам надлежит сделать, сделайте быстро, потому что, мне кажется, вам нечего терять время. Зима приближается большими шагами, дорогой мой.

— Знаю это, увы, слишком хорошо.

— А у огня хорошо сидеть.

— Знаю и это, — ответил Франческо, лукаво улыбнувшись.

— Если вы все знаете, то больше ничего и не нужно. Вы осторожны и предусмотрительны, но волк теряет шерсть, а не порок; вы придете ко мне через некоторое время, и с другими намерениями в голове. А пока я вас покидаю и благодарю за приятную компанию. Мы как раз у дома, а я задержалась дольше, чем думала. Готова поспорить, что маэстро ждет меня уже полчаса. Прощайте, синьор Франческо, дайте руку и до свидания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

лат.: святая святых

2

франц. — соответствующий правилам хорошего тона

3

лат. Слова, слова и ничего больше