Суд над тысячемордным героем. Фракталы лиц. Наставник тебе нужен. Букет незавершенных гештальтов

АДВОКАТ: (Тихо) «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»

ПРОКУРОР: (Яростно) Вот! Самовозвеличивание! Он поставил себя выше Гравитации! Он сделал так, что даже его ошибки кажутся нам божественными опечатками.

СУДЬЯ: (Обращаясь к Пушкину) Александр Сергеевич, почему вы скрыли от народа правду о тяжести земли? Почему ваш Гринёв так чист, а ваш Онегин так изящно скучает, когда вокруг — крепостное право, Сибирь и чума?

ПУШКИН: (Смертельно серьезно) Потому что правда без красоты — это труп. Вы хотите, чтобы я писал кровью по снегу? Я писал. Но я добавлял в эту кровь искру электричества. Вы называете это «легкостью бытия»? А я назову это «победой над тлением». Я создал Россию не из земли и крови, а из глаголов! И если этот миф помогает вам не сойти с ума от собственного отражения — значит, я работал не зря. Моя легкость — это не отсутствие веса, это умение летать с грузом вечности на плечах!

ПРОКУРОР: Вы создали ложную версию нас! Мы — не пушкинские герои! Мы грубы, мы страшны, мы хаотичны!

ПУШКИН: (Подходит к Прокурору вплотную) Вы — те, кем вы решили стать, когда перестали меня читать. Я дал вам высоту. Если вы предпочли ползать — судит не себя, а не мой памятник. Я виновен лишь в том, что любил эту жизнь больше, чем она того заслуживала. И я заставил вас полюбить её так же.

СУДЬЯ: (Заносит молоток) Приговор очевиден. Мы не можем вас казнить — вы уже это сделали сами, руками Дантеса. Мы не можем вас забыть — вы вшиты в наш речевой аппарат. Мы приговариваем вас… к вечному чтению в школьных коридорах. Пусть дети учат ваши строки, не понимая, что они вдыхают яд абсолютной свободы, замаскированный под школьную хрестоматию.

ПУШКИН: (Поправляет цилиндр, растворяясь в золотистом свете) Читайте, читайте… Пока вы шепчете мои стихи, Гравитация над вами не властна.

(Судья бьет молотком. Зеркальный пол трескается, и из трещин вырываются солнечные лучи. ПУШКИН исчезает, оставляя на столе только перо, которое само по себе начинает писать на листе бумаги: «Ай да Пушкин…»)

ЗАНАВЕС

Суд над Михаилом Лермонтовым

(Трагедия-галлюцинация в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• СУДЬЯ (ВЕЧНАЯ МЕРЗЛОТА): Фигура в мантии, расшитой инеем. Голос звучит как хруст наста под сапогом.

• МИХАИЛ ЛЕРМОНТОВ: Невысокий, с желчным лицом и глазами, в которых застыла скука богов. Он держит руку на эфесе невидимой сабли.

• ПРОКУРОР (СВЕТСКАЯ ЧЕРНЬ): Коллективное существо в шелках и эполетах, пахнущее духами и сплетнями.

• АДВОКАТ (ДЕМОН): Тень с огромными изломанными крыльями, которая не говорит, а транслирует мысли прямо в мозг присутствующим.

ДЕКОРАЦИИ:

Сцена разделена пополам. Одна половина — душный, залитый ядовито-желтым светом бальный зал. Другая — заоблачные пики Кавказа под иссиня-черным небом. СУДЬЯ восседает на леднике, который медленно сползает в партер.

СЦЕНА 1

(СУДЬЯ ударяет ледяным молотом по скале. Звук отдается эхом в горах.)

СУДЬЯ: Слушается дело №2. Подсудимый — Лермонтов М. Ю. Обвинение: «Хронический демонизм», «Оскорбление коллективного ничтожества» и «Несанкционированное презрение к земному свету».

ПРОКУРОР: (Выходит вперед, брезгливо поправляя перчатку) Ваша Честь! Мы обвиняем этого офицера в том, что он отравил нашу радость. Мы построили уютный мир из сплетен, балов и чинов. Мы создали «Свет», в котором всем было тепло и одинаково. Но пришел он! Он посмотрел на нас своим тяжелым взглядом и назвал наш рай «приличной маской». Он ввел в моду одиночество, как яд! Он прославил Печорина — этого убийцу женских сердец и мужских смыслов! Он виновен в том, что променял нас на голые скалы и падших ангелов!

ЛЕРМОНТОВ: (Не глядя на Прокурора, обращаясь к звездам) Вы называете это «Светом»? Это просто фосфоресценция гнилушек в болоте. Я не вводил одиночество в моду — я просто признал его как единственный честный статус человека. Вы боитесь моих демонов, потому что ваши собственные бесы слишком мелки, чтобы иметь крылья. Они у вас ползают, а мои — летают.

ПРОКУРОР: Слушайте! Он презирает нас даже здесь! Он виновен в «Смерти поэта», когда превратил частную дуэль в обвинительный приговор всему государству! Он бросил нам в лицо «железный стих, облитый горечью и злостью»! Кто дал ему право судить судьбы, когда он сам — лишь желчный поручик?

АДВОКАТ (ДЕМОН): (Его голос — гул ветра в ущелье) Он не судил. Он просто видел вас без одежды. Он видел кости под вашими мундирами. Его демонизм — это не зло. Это высшая форма тоски по тому, чего на земле нет и быть не может. Он виновен лишь в том, что искал небо там, где вы искали только выгодную партию.

СУДЬЯ: (Тяжело) Михаил Юрьевич. Почему вы не захотели примириться? Неужели на всей земле не нашлось ничего, что заставило бы вас опустить ваш карающий глагол? Неужели красота не спасла вас?

ЛЕРМОНТОВ: (С горькой усмешкой) Красота здесь — это роза в стакане с уксусом. Я видел красоту в грозе, в смерти, в гордом молчании камня. Но ваш «Свет»… (он резко поворачивается к Прокурору) …ваши улыбки страшнее моих проклятий. Я презираю вас не за то, что вы злы, а за то, что вы ничтожны. Вы — «толпа угрюмая и скоро позабытая». Вы боитесь смерти, а я ждал её, как свидания, потому что только она — честный собеседник для того, кто всё понял слишком рано.

ПРОКУРОР: (Кричит) Смертная казнь за дерзость! Пусть его память будет стерта!

СУДЬЯ: (Медленно встает) Нет. Казнь — это избавление, которого он жаждет. Память — это бремя, которое он заслужил. Приговор: признать Лермонтова виновным в вечном бодрствовании совести. Приговорить его к тому, чтобы каждый подросток, почувствовавший себя лишним в этом мире, находил в его строках свой собственный голос. Пусть его тоска станет топливом для каждого мятежного сердца.

ЛЕРМОНТОВ: (Вскидывает голову, на его лице впервые появляется подобие улыбки) Благодарю. Это самый жестокий и самый прекрасный приговор. Быть эхом чужого одиночества — что может быть величественнее?

(ЛЕРМОНТОВ делает шаг в сторону восточной стороны сцены. Грянет гром. Свет бального зала гаснет навсегда. На снежной вершине остается лишь одна фигура, которая медленно растворяется в сиянии звезд.)

ЗАНАВЕС

*

Суд над Львом Толстым

(Философская хроника в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• СУДЬЯ (КАНОН): Монолитная фигура, напоминающая ожившую храмовую стену. Голос его — гул колокола.

• ЛЕВ ТОЛСТОЙ: Старик с окладистой бородой, в простой полотняной рубахе. Его руки в мозолях от плуга, но глаза — как два рентгеновских аппарата, просвечивающих истину.

• ПРОКУРОР (ИЗЯЩНАЯ СЛОВЕСНОСТЬ): Блестящий эстет с томиком «Анны Карениной». Он оплакивает убитого художника.

• АДВОКАТ (СОВЕСТЬ): Босоногий странник, который молчит большую часть времени, но его молчание громче любого крика.

ДЕКОРАЦИИ:

Сцена представляет собой поле, которое упирается в золоченые врата алтаря. По полю разбросаны рукописи «Конфликта и мира», по которым ходят куры. В центре стоит простой деревянный стол, заваленный сапогами, которые шил сам граф, и листами с отлучением от церкви.

СЦЕНА 1

(СУДЬЯ ударяет посохом об пол. Звук уходит вглубь земли.)

СУДЬЯ: Слушается дело №4. Подсудимый — граф Лев Николаевич Толстой. Обвинения: «Религиозный мятеж», «Попытка захвата престола Истины» и «Убийство великого Искусства ради скучного нравоучения».

ПРОКУРОР: (С надрывом) Ваша Честь! Мы обвиняем этого человека в том, что он предал Красоту! Он создал Наташу Ростову, он вдохнул жизнь в Анну Каренину, он заставил нас плакать над Болконским… А потом? Что он сделал потом?! Он назвал свое искусство «забавой», он выбросил перо и взял сапожное шило! Он стал писать трактаты, от которых сводит зубы! Он убил в себе гениального писателя, чтобы родить посредственного пророка! Он виновен в том, что превратил литературу в исправительную колонию!

ТОЛСТОЙ: (Спокойно, не поднимая головы) Искусство без правды — это сахарная вата. Я кормил вас сладостями, пока сам не начал задыхаться от этой лжи. Какое мне дело до платья Анны, когда миллионы людей живут во тьме и рабстве? Я не убивал искусство. Я просто сорвал с него фальшивую маску. Я хотел, чтобы слово стало хлебом, а не десертом. Если мой роман не учит человека быть добрым — это мусор, и так далее…

ПРОКУРОР: Но вы пошли дальше! Вы замахнулись на Церковь! Вы решили, что знаете Христа лучше, чем два тысячелетия соборов! Вы переписали Писание, вычеркнув из него чудеса! Вы лишили людей тайны, оставив им только сухую мораль! Вы — еретик, который возомнил себя пятым евангелистом!

ТОЛСТОЙ: (Встает, и кажется, что он занимает собой всю сцену) Я искал Бога, а нашел чиновников в рясах. Я искал любовь, а нашел догматы. Вы отлучили меня от церкви? Благодарю! Вы лишь подтвердили, что я на верном пути. Христос не в золоченых иконах, а в том, как ты смотришь на своего брата. Моё «нравоучение», как вы его называете — это попытка выжить в мире, который прогнил от собственного лицемерия. Моя совесть не вмещается в ваши обряды.

АДВОКАТ (СОВЕСТЬ): (Тихо) Он просто хотел быть честным до конца. Разве это преступление?

ПРОКУРОР: Это преступление против эстетики! Он заставляет нас чувствовать вину за то, что мы любим прекрасное! Он превратил жизнь в бесконечный экзамен по этике, где никто не может получить «отлично». Его морализаторство — это яд для творчества!

СУДЬЯ: (Глядя на Толстого) Лев Николаевич, вы понимаете, что люди никогда не простят вам отказа от ваших великих романов? Они хотят сказок, а вы даете им заповеди.

ТОЛСТОЙ: (С грустной улыбкой) Пусть не прощают. Я не писатель, я — человек, который ищет выход из темной комнаты. Я нашел его в простоте, в труде, в отказе от насилия. Если для этого нужно сжечь все мои книги — жгите. Пепел истины дороже библиотеки лжи. Я не боюсь вашего суда. Я боюсь только того, что моё «и так далее» закончится раньше, чем я успею стать по-настоящему добрым.

СУДЬЯ: (Медленно поднимает руку) Приговор суда: Льва Толстого нельзя судить человеческими законами, ибо он сам стал законом природы. Признать его виновным в том, что он был слишком велик для своего времени. Приговорить его к вечному противостоянию: художники будут ненавидеть его за проповедь, а верующие — за сомнение. И пусть он вечно пашет это поле между небом и землей.

ТОЛСТОЙ: (Берется за рукоятки плуга) Ну, с Богом… Если Он не против.

(Занавес медленно опускается под звуки тяжелых шагов по пашне. Вдалеке слышен колокольный звон, который внезапно обрывается, переходя в пение птиц.)

ЗАНАВЕС

*

Суд над Чеховым

(Клиническая драма в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• СУДЬЯ (ЭНТРОПИЯ): Огромный старик в сером халате поверх мантии. Он постоянно зевает, олицетворяя ту самую скуку, которую описывал подсудимый.

• АНТОН ЧЕХОВ: Человек с пенсне на тонкой цепочке. Он выглядит как гость, который зашел на минуту, но остался навсегда. В кармане у него — стетоскоп, в руках — записная книжка.

• ПРОКУРОР (ГРОМКИЙ ПАФОС): Одет в костюм оперного героя. Он требует великих свершений, криков и рыданий.

• АДВОКАТ (ПАУЗА): Женщина в вуали, которая не говорит ни слова, но её присутствие делает каждое слово Прокурора ничтожным.

ДЕКОРАЦИИ:

Зал суда напоминает одновременно вокзал, заброшенный сад и больничную палату. На стене висит ружьё. Все знают, что оно не выстрелит, и в этом — главная трагедия. Пахнет аптекой и сухими розами.

СЦЕНА 1: ОБВИНЕНИЕ В БЕЛОМ ЦВЕТЕ

(СУДЬЯ вяло бьет молотком по аптечной ступке. Звук глухой.)

СУДЬЯ: Слушается дело №5. Подсудимый — Чехов А. П., врач и литератор. Обвинение: «Умышленная бесперспективность», «Кража надежды у читателя» и «Преступная краткость бытия».

ПРОКУРОР: (Взрываясь жестами) Ваша Честь! Посмотрите на этого человека! Он — убийца Русской Мечты! До него мы верили, что если поехать в Москву, то жизнь изменится! Он же показал нам, что Москва — это просто точка на карте, а ад — это чай на веранде под стук топора. Он виновен в том, что сделал трагедию мелкой! У него люди не умирают на баррикадах, они умирают от того, что «суп остыл» или «жизнь прошла, а я и не заметил». Мы обвиняем его в «бесперспективности»: он лишил нас финала! Его пьесы — это один бесконечный антракт перед небытием!

ЧЕХОВ: (Протирает пенсне, голос тихий, но пронзительный) Мой дорогой Прокурор… Вы требуете от меня пафоса? Но в жизни пафос бывает только в некрологах, и то — фальшивых. Я не крал надежду. Я просто поставил градусник вашей реальности. Если он показывает тридцать девять и пять — виноват ли в этом врач? Вы называете моих героев «серыми», но разве вы сами не пахнете пылью и нерешительностью? Я писал о людях, которые едят, пьют, носят свои пиджаки — и в это время ломаются их судьбы. Коротко? Да. Потому что жизнь коротка, как рецепт на касторку.

ПРОКУРОР: Но вы же классик! Вы должны были вести нас к свету! А вы что? «В Москву! В Москву!» — и никто никуда не едет! Это же издевательство над человеческим духом! Вы обвиняетесь в том, что ваше искусство — это тупик!

ЧЕХОВ: (Встает, подходит к ружью на стене) Все ждут, что оно выстрелит. В первом акте, во втором… Но в моей жизни ружья чаще всего ржавеют. Это и есть самая страшная правда. Бесперспективность — это не мой стиль, это ваш диагноз. Я просто перестал вам лгать. Я показал, что небо в алмазах мы увидим только тогда, когда окончательно устанем. Вы судите меня за краткость? Но разве не гениальна та точка, которую ставит смерть в середине предложения?

СЦЕНА 2: ТРИУМФ МЕЛОЧЕЙ

СУДЬЯ: (Просыпаясь) Подсудимый, правда ли, что вы считали, будто после вашей смерти вас будут читать всего семь лет?

ЧЕХОВ: (Улыбается) Да. Я был оптимистом. Я думал, люди поумнеют быстрее. Но я вижу, что и в 2026 году вы всё так же пьете чай, пока ваши вишневые сады вырубают ради парковок. Вы всё так же ждете «эффекта наблюдателя», надеясь, что кто-то со стороны спасет вас. Но спасения нет. Есть только работа. «Надо трудиться».

АДВОКАТ (ПАУЗА): Просто смотрит на СУДЬЮ. В зале наступает звенящая тишина. Слышно, как тикают часы и как где-то далеко пролетает козодой.)

ПРОКУРОР: (Срываясь на крик) Смотрите! Он опять это делает! Эта его пауза! Это его «и так далее»! Он заставляет нас чувствовать пустоту внутри! Он виновен в том, что жизнь после его книг кажется коротким анекдотом, рассказанным на кладбище!

СУДЬЯ: (Медленно) Приговор суда… (Зевает) Признать Антона Чехова виновным в абсолютной правде. Приговорить его к бессмертию в краткости. Пусть его рассказы будут длиннее человеческих жизней. Пусть его «бесперспективность» станет единственным честным зеркалом для всех, кто ищет смысл в капле дождя.

ЧЕХОВ: (Берет шляпу) Благодарю. Могу я идти? У меня там больной… вся Россия. И она, кажется, не хочет принимать лекарство.

ПРОКУРОР: (Вдогонку) А ружье?! Ружье выстрелит?!

ЧЕХОВ: (Оборачиваясь у двери) Нет. Оно просто висит. И это — самый громкий взрыв, который вы когда-либо услышите.

(ЧЕХОВ выходит. Слышен звук лопнувшей струны — печальный и замирающий. СУДЬЯ засыпает. ПРОКУРОР застывает в нелепой позе. АДВОКАТ-ПАУЗА медленно гасит свечу.)

ЗАНАВЕС

*

Суд над Анной Ахматовой

(Литургическая драма в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• АННА АХМАТОВА (ЦАРСТВЕННАЯ): Седая, высокая, обернутая в старую шаль, как в императорскую мантию. В её движениях — неподвижность вечности.

• ПРОКУРОР (ГОЛОС ОПТИМИЗМА): Одет в френч, пахнет типографской краской «Правды». Он олицетворяет железную логику «счастливого завтра».

• СУДЬЯ (ТЕНЬ «КРЕСТОВ»): Огромная фигура, лицо которой скрыто за решеткой. Голос его звучит как скрежет тюремного замка.

• ЖЕНЩИНА С ГОЛУБЫМИ ГУБАМИ: Тень из очереди. Она — тот самый «крючок», за который зацепилась история.

• ХОР ПОДРУГ (ХРАНИТЕЛЬНИЦЫ): Женщины, которые не пишут, но запоминают. Они — живые дискеты памяти.

ДЕКОРАЦИИ:

Сцена представляет собой бесконечную стену тюрьмы «Кресты», уходящую в небо. На стене — иней, который при ближайшем рассмотрении оказывается именами и датами. Звучит звук капающей воды — метроном Ленинграда.

СЦЕНА 1: КОНТРАБАНДА СЛЕЗ

(СУДЬЯ бьет молотком. Звук глухой, как удар лопаты о мерзлую землю.)

СУДЬЯ: Слушается дело Анны Андреевны Ахматовой. Обвинение: незаконное владение скорбью. Создание «Реквиема» — памятника, который не просили строить. Подрыв государственного оптимизма частным горем.

ПРОКУРОР: (Вскакивает) Ваша Честь! Посмотрите на этот текст! Это же «инфо-терроризм»! Пока вся страна марширует к свету, эта женщина стоит семнадцать месяцев в очереди к тюремному окну и собирает «петельки» чужого отчаяния. Она создала «виртуальный архив» боли! Она не записывает стихи — она сжигает бумагу над пепельницей, заставляя подруг заучивать строки наизусть. Это «секретный код» страдания, который невозможно удалить из системы!

АХМАТОВА: (Спокойно) В ту страшную пору я была не поэтом. Я была губами, которыми многомиллионный народ выкрикивал свою пустоту. Я не выбирала «Реквием». Он сам выбрал меня, когда женщина с голубыми губами спросила: «А это вы можете описать?». И я сказала: «Могу».

СЦЕНА 2: ПЕДАГОГИКА ТУПНЯКА И ПАМЯТИ

ПРОКУРОР: Вы описываете «день сурка» под следствием! Вы смакуете «эффект крови» на снегу! Почему ваши героини не работают на заводах, а только стоят и смотрят на онемевший Летний сад? Это же «тупняк», Анна Андреевна! Это декаданс, вросший пальцами в кладку «Крестов»!

АХМАТОВА: Чтобы стать счастливым в вашем мире, нужно стать «бабочкой-однодневкой» без памяти. Но я — орел, который слишком долго смотрел на солнце правды и ослеп от величия чужой беды. Мой «Реквием» — это не жалость. Это регистрация реальности. Вы хотите, чтобы я жила «старой газетой», где всё — ложь? Но правда — здесь, в этой очереди, где люди превратились в тени, но сохранили право на крик.

СЦЕНА 3: ШЕПОТ КАК ВЗРЫВ

(Появляется ХОР ПОДРУГ. Ахматова пишет пальцем в воздухе слово, подруги беззвучно шевелят губами, повторяя его, затем Ахматова делает жест, будто сжигает бумагу.)

АХМАТОВА: Посмотрите на мою технологию. Это мой «приват». Вы можете отобрать у меня бумагу, вы можете забрать моего сына — мой самый главный «крючок» в этой жизни. Но вы не можете забанить Музыку, которую выучили тысячи сердец. Это «инфо-умие» высшего порядка. Я завязала петлю на шее времени, и теперь время дышит моим ритмом.

ПРОКУРОР: (В ярости) Вы — «лишний человек»! Вы — тень Николаевского Петербурга, случайно не смытая волной революции! Ваша скорбь — это контрабанда!

АХМАТОВА: (Поднимается) Если моя скорбь — контрабанда, то ваша власть — это забор, который орел перелетит, даже не заметив. Вы судите меня за право на слезы? Но слезы — это единственная валюта, которая не обесценится, когда ваши «счастливые газеты» превратятся в труху.

ФИНАЛ: ПАМЯТНИК

(Стена тюрьмы начинает светиться изнутри. На ней проступают слова: «И ТУТ, ГДЕ Я СТОЯЛА ТРИСТА ЧАСОВ…»)

СУДЬЯ: (Голос слабеет) Приговор… Признать Ахматову виновной в бессмертии. Приговорить к вечному стоянию у стен истории.

АХМАТОВА: (Обращаясь к залу, её голос становится мощным, как колокольный звон) Не судите с вашей колокольни, господа прокуроры. Ваша высота — это куча навоза, моя — это эшафот, ставший троном. Когда-нибудь вы захотите поставить мне памятник. Ставьте его здесь, у этой стены. Где я стояла, когда другие молчали. Где петелька интереса превратилась в удавку, а крючок боли — в стальной стержень нации.

(Звук ветра и далекого хора: «Опять поминальный приблизился час…». Ахматова медленно превращается в бронзовую статую. Прокурор и Судья рассыпаются в пыль, как старые газеты.)

ЗАНАВЕС

Суд над Мариной Цветаевой

(Трагедия в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• МАРИНА (БЕЗМЕРНОСТЬ): Коротко стриженная, в серебряных кольцах, пахнущая полынью и дымом. Её голос — это ритмический удар, её движения — это попытка вырваться из кадра.

• ПРОКУРОР (МЕРА): Человек с линейкой вместо позвоночника. Он олицетворяет быт, расписание поездов и грамматические правила.

• СУДЬЯ (ВЕК-ВОЛКОДАВ): Гигантская тень, восседающая на троне из нераспечатанных писем.

• ХОР ГОЛОСОВ: (Ахматова, Пастернак, Рильке) — они звучат как эхо в пустом колодце.

• ТЕНЬ АЛИ (ДОЧЕРИ): Маленькая фигурка, рисующая на полях протокола райских птиц.

ДЕКОРАЦИИ:

Сцена представляет собой чердачное пространство, заваленное черновиками. Потолок медленно опускается, сжимая пространство. Посреди сцены — столб, к которому привязана Муза. На полу мелом начерчена граница между «Здесь» и «Там».

СЦЕНА 1: ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АРШИН

(СУДЬЯ бьет молотком. Звук напоминает удар топора по дереву в Елабуге.)

СУДЬЯ: Слушается дело Марины Ивановны Цветаевой. Обвинение: Преступная безмерность чувств. Нарушение скоростного режима души. Несоответствие частного крика общественному шепоту. Марина Ивановна, вы признаете, что ваши чувства не вмещаются ни в одну «коробочку» этого мира?

ПРОКУРОР: (Встает, пощелкивая линейкой) Ваша Честь! Эта женщина виновна в «инфо-терроризме» страсти! В мире, где всё должно быть взвешено — от пайка хлеба до любви к родине — она предлагает нам Океан! Она не пишет — она вскрывает вены алфавита! Посмотрите на её тире — это же открытые переломы смысла! Она заставляет нас чувствовать то, чего мы боимся: бесконечность. Она — «лишний человек» в квадрате, потому что ей мало земли, ей подавай Небо, причем немедленно и без очереди!

МАРИНА: (Голос её сух и четок, как щелчок затвора) В мире мер… где даже слезы отпускаются по талонам… я выбрала Безмерность. Моя вина лишь в том, что я не умею шептать, когда внутри меня кричат горы. Вы судите меня за «крючки» моих рифм? Но это не крючки — это гвозди, которыми я прибита к собственному дару! Чтобы стать счастливым в вашем мире, нужно быть «овощем» в огороде приличий. А я — пожар, который не спрашивает разрешения у пожарных!

СЦЕНА 2: ПЕТЛЯ И ТИРЕ

ПРОКУРОР: Вы бросили быт ради Бытия! Вы кормили детей стихами, когда им нужна была каша! Ваше «инфо-умие» стоило жизней! Вы завязали «петельку интереса» на шее собственных близких!

МАРИНА: (Делает шаг вперед, пространство вокруг неё искрится) Быт — это старая газета, которой вы пытаетесь заткнуть дыру в вечности! Вы судите мать? Судите поэта! Моё материнство было — Голгофой, моё творчество — воскресением. Я жила на «канатной дороге» между Прагой и Парижем, между нищетой и бессмертием. Мои тире — это мосты над вашим болотом! Вы боитесь моих чувств, потому что они — как «колбас мировоззрения»: они переворачивают ваш уютный виртуал вверх дном!

СУДЬЯ: Но зачем такая громкость, Марина? Зачем эта «рейволюция» в каждом слове?

МАРИНА: Потому что Бог говорит со мной не прозой! Он говорит со мной ритмом! Я — «ванька-встанька» русской поэзии: вы меня бьете нищетой, забвением, смертью — а я всё равно встаю в полный рост и кричу: «Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед!». И этот черед — сегодня, в этом зале, где вы — тени, а я — единственный живой звук!