Суд над тысячемордным героем. Фракталы лиц. Наставник тебе нужен. Букет незавершенных гештальтов

Девушка, не теряя ни секунды, бросилась вперед. Ее бег был похож на полет. Она достигла другого берега — твердой земли — и исчезла в свете городских огней.

Голос наставника: (Его эхо медленно угасало в арматуре, оставляя после себя гулкую тишину.) Мост должен объединять, но он же должен и разделять — добро от зла, хищника от жертвы. Помни об этом, железо.

Наставник замолк. Я снова стал неподвижным. Река внизу продолжала свой вечный бег, смывая отражение несостоявшегося греха. Мужчина еще долго стоял, опираясь на мои перила, не понимая, почему его руки дрожат так же, как дрожал мой бетон минуту назад.

Я — Мост. Я видел всё: и клятвы в вечной любви, и прыжки в никуда, и мелочную подлость. Мой мир — это бесконечное ожидание тех, кто решится перейти на другую сторону. И пока я стою, я буду напоминать каждому: полет возможен только тогда, когда под ногами есть опора, а в сердце — чистота. Мир продолжает жить, он хаотичен и страшен, но в нем всегда есть место для одного честного пролета над бездной. И в этом его непредсказуемая, величественная, стальная красота.

— Девушка, а можно с Вами познакомиться? — переспросил молодой человек.

— Я знаю, ты девственник и ты никогда не станешь мужчиной, если будешь знакомиться на мосту! — засмеялась девушка.

— А где мне надо знакомиться? — удивился молодой человек.

— Под мостом! — засмеялась девушка.

И молодой человек стал знакомиться под мостом.

*

Мир глазами упавшей соты

Я — Сота. Я — совершенная геометрия, воплощенная в воске. Шесть граней, повторенные бесконечно, — это символ абсолютного порядка, который мы, пчелы, строили в тишине и свете. Но теперь я лежу на тротуаре. Я выпала из чьей-то сумки или была сорвана ветром с карниза городского улья. Мои ячейки, когда-то полные густого, солнечного нектара, теперь смяты и заполнены городской гарью. Я — осколок потерянного рая в мире, где прямые линии считаются роскошью.

Мой мир ограничен парой квадратных метров серого бетона. Я вижу подошвы, которые проходят мимо, и чувствую, как солнце медленно плавит мой воск, заставляя мед лениво вытекать на асфальт, словно время, которое утекает впустую.

И тут на мою территорию — территорию нарушенной гармонии — ступили двое.

— Девушка, а можно с Вами познакомиться? — Голос упал сверху, тяжелый и липкий, как испорченный сироп. В нем не было сладости нектара, только гул трутня, решившего, что весь улей принадлежит ему одному.

Я почувствовала вибрацию: тонкие каблучки девушки испуганно застучали совсем рядом с моим восковым телом.

— Ты что? Никогда! Руку из-под юбки убери! Ааааааа?

Её крик был похож на звук рвущихся крыльев. Это был диссонанс, разрушающий остатки моей геометрии. В этом «Ааааааа?» слышался треск воска под тяжелым сапогом.

Голос наставника: Никогда не приставай к девушкам!

Голос наставника! Он прозвучал не из динамиков, а из самой структуры мироздания. Это был гул целого роя, защищающего свою матку. Это был закон природы, записанный в каждой молекуле моего воска: цветок нельзя принудить отдать нектар, он должен раскрыться сам. Наставник в этот раз был суров и беспощаден, как зимняя стужа для ленивого улья.

Мужчина сделал шаг вперед, его грубая подошва нависла прямо надо мной. Он хотел сократить дистанцию, поглотить пространство, нарушить границы. Но он не заметил меня — маленькую, липкую, золотистую западню.

Его пятка опустилась точно на мой разбитый край. Мед — это не только сладость, это коварная вязкость. Мои разрушенные ячейки сработали как идеальная ловушка. Сапог скользнул по янтарной лужице. Это не было падение, достойное комедии, нет. Это была секундная потеря контроля, микроскопический сбой в его агрессивной программе. Он пошатнулся, взмахнул руками, и в этот миг его «альфа-уверенность» превратилась в нелепость.

Девушка, инстинктивно почувствовав эту брешь в его силе, рванулась в сторону. Её бег был легким, как полет рабочей пчелы к дальнему полю клевера. Она исчезла в толпе, оставив после себя лишь аромат духов и эхо спасенного достоинства.

Голос наставника: (Его вибрация затихала в моих сотах, превращаясь в теплое гудение.) Порядок восстановлен. Даже осколок может стать стеной, если он сделан из правды и воска.

Наставник умолк. Я осталась лежать на асфальте — раздавленная окончательно, перемешанная с грязью, но выполнившая свою последнюю миссию. Мой мед теперь кормил муравьев, которые деловито разбирали мои останки.

Я — Сота. Я погибла, но я видела, как случайная капля сладости может остановить великую горечь. Мир продолжает жить, он жесток и хаотичен, но пока в нем есть место для внезапного вмешательства маленькой восковой детали, в нем остается надежда на высшую справедливость. И в этом его непредсказуемая, тягучая, солнечная красота.

— Девушка, а можно с Вами познакомиться? — переспросил молодой человек.

— А ты меня положишь на бутерброд с маслом и с медом? — засмеялась девушка.

— А Вы бы на моем месте что сделали? — засмеялся молодой человек.

И они стали обсуждать, как лучше знакомиться.

*

Мир глазами уличного мусорного ведра

Я — Мусорное Ведро. Железное чрево мегаполиса, хранитель его тайных пороков и публичных излишеств. Мой мир — это то, от чего вы отказались. Я знаю истинную цену вашим обещаниям по чекам из супермаркетов и глубину вашего горя по скомканным носовым платкам. Я прикован к асфальту, я неподвижен, но сквозь мои щели течет сама жизнь — липкая, пахучая и бесконечно искренняя в своем распаде.

Мой горизонт — это колени прохожих и грязный бордюр. Я вижу мир снизу вверх, и поверьте, с этой точки зрения он редко выглядит благородным.

Сегодня мой день был наполнен вчерашними газетами и запахом прокисшего латте. Но вечер принес нечто иное. К моему посту — ржавому стражу на углу переулка — подошли двое. Я почувствовал их раньше, чем увидел: запах дорогого парфюма, смешанный с запахом животной агрессии, и тонкий аромат девичьей тревоги, похожий на запах озона перед грозой.

— Девушка, а можно с Вами познакомиться? — Голос мужчины упал в меня, как тяжелый, грязный булыжник. В нем не было вопроса, только липкое желание присвоить.

Девушка отшатнулась, её тонкий каблук звякнул о моё железное ребро. Я вздрогнул.

— Ты что? Никогда! Руку из-под юбки убери! Ааааааа?

Её крик был острым, как край консервной банки. Он разрезал тишину переулка, и я почувствовал, как внутри меня шевельнулся скопившийся за день хлам. Это был крик существа, которое пытаются превратить в мусор, в вещь, в ничто.

Голос наставника: Никогда не приставай к девушкам!

Голос наставника! Он не раздался из облаков. Он проревел из моей утробы, резонируя с каждой пустой бутылкой. Это был голос самой Цивилизации, которая веками пыталась выбраться из помойной ямы инстинктов. Наставник в этот раз не философствовал — он диктовал фундаментальный закон выживания духа.

Мужчина, ослепленный своей безнаказанностью, сделал еще одно движение. Но город — это живой организм, и я — его часть. Прямо над моей крышкой висел старый, плохо закрепленный рекламный щит. Вибрация от его грубого шага и резонанс моего железного негодования сделали свое дело.

Из моей переполненной пасти, словно по команде невидимого дирижера, выкатилась пустая, скользкая бутылка из-под масла — кто-то выкинул её утром. Она легла точно под его подошву. Секунда — и гравитация, эта единственная честная судья на свете, исполнила приговор.

Мужчина нелепо взмахнул руками и рухнул, впечатавшись лицом в моё железное, холодное плечо. Запах гнили и старых объедков — мой запах — стал его реальностью. Он замер, оглушенный и униженный собственным падением.

Девушка не оглядывалась. Её шаги, быстрые и легкие, уносили её к свету больших проспектов. Она спаслась, оставив хищника наедине со мной — с тем, во что он пытался превратить этот вечер.

Голос наставника: (Его тон стал тихим, почти нежным, как шорох осенней листвы в пустом парке.) Грязь должна оставаться в ведре, а не ходить по улицам. Помни об этом, железо. Ты сегодня — чище многих.

Наставник умолк. Я остался стоять, баюкая в себе мусор человеческих душ. Мужчина поднялся, отряхивая пальто и вытирая лицо, полное брезгливости к моему содержимому, не понимая, что единственное по-настоящему грязное здесь — это он сам.

Я — Мусорное Ведро. Я видел дно, но я знаю, где небо. Мир продолжает жить, он полон отбросов и блеска, но пока в нем есть голос, способный отличить одно от другого, у этого города есть шанс не задохнуться в собственной нечистоте. И в этом его непредсказуемая, суровая, жестяная красота.

— Девушка, а можно с Вами познакомиться? — переспросил молодой человек.

— Ты что, знакомишься в неограниченных количествах? Ты же вчера тоже знакомился? — засмеялась девушка.

— Правда? А я и забыл, что я вчера тоже знакомился! — засмеялся молодой человек.

— Забудь и про сегодня! — засмеялась девушка.

И молодой человек все забыл и как в первый раз пошел опять знакомиться.

*

Мир глазами тротуарной плитки

Я — Плитка. Серая, шершавая единица городского порядка. Мой мир — это геометрия швов и бесконечное давление сверху. Я не вижу лиц, я вижу только подошвы — стертые, новые, грязные, пахнущие дорогим кремом или дешевым отчаянием. Я чувствую температуру города через кожу ваших ботинок. Я знаю ритм вашего сердца по тому, как тяжело вы опираетесь на пятку. Моя жизнь — это стоическое терпение. Я — фундамент вашей суеты.

Вечер ложился на меня мокрой, холодной вуалью дождя. По моим краям, в узких щелях, забитых пылью и окурками, стекали струйки грязной воды. И вдруг я почувствовала диссонанс. Ритм города нарушился.

Две пары ног остановились прямо на моем стыке. Одна пара — в тяжелых, массивных ботинках, пахнущих бензином и властью. Они давили на меня беспощадно, словно хотели раздавить сам бетон. Другая пара — в тонких, изящных туфлях, которые едва касались моей поверхности, дрожа от напряжения, как крылья пойманной птицы.

— Девушка, а можно с Вами познакомиться? — Голос пришел сверху, тяжелый и вязкий, как мазут. Я почувствовала, как массивные ботинки сделали шаг, вторгаясь в пространство тонких туфель.

Туфли дернулись назад, один каблук попал в мой неровный стык.

— Ты что? Никогда! Руку из-под юбки убери! Ааааааа?

Её крик пронзил меня до самого основания, до песчаной подушки, на которой я лежу. Это была вибрация чистого ужаса. В этот момент тяжелые ботинки рванулись вперед, вдавливая меня в землю с такой силой, что я едва не треснула.

Голос наставника: Никогда не приставай к девушкам!

Голос наставника! Он не прозвучал из воздуха. Он поднялся из глубин земли, прошел сквозь пласты глины и камня, завибрировал в арматуре соседних зданий и отозвался во мне мощным, низким гулом. Это был голос Порядка. Голос Города, который не терпит хаоса в своих венах.

Я, Плитка, была лишь пассивным свидетелем, однако в тот миг во мне проснулась воля камня. Дождь сделал мою поверхность предательски скользкой. Когда мужчина сделал резкий выпад, его подошва — та самая, что давила на меня с такой наглостью — потеряла сцепление с моим мокрым ворсом.

Его нога поехала. Гравитация, этот единственный неподкупный судья, мгновенно вынесла вердикт. Он нелепо взмахнул руками, его тяжелый ботинок сорвался с моего ребра, и он рухнул, впечатавшись лицом в мой холодный, безучастный бетон. Запах грязи и мокрого камня стал его единственным собеседником.

Тонкие туфли, мгновенно обретя свободу, промелькнули над моими швами — легкие, быстрые, спасительные. Их цокот быстро затих за углом, оставляя после себя лишь легкое облачко испуганных духов.

Голос наставника: (Его эхо медленно растворялось в подземных коммуникациях.) Ты — опора, Плитка. Твое дело — держать удар и хранить чистоту пути.

Наставник умолк. Мужчина поднялся, сплевывая кровь и грязь, глядя на меня с ненавистью, будто я была его личным врагом. Но я — лишь плитка. Я просто лежала там, где мне положено.

Я — Плитка. Я видела дно этого города, и поверьте, оно пахнет не только мусором, но и трусостью. Мир продолжает идти по мне, стаптывая свои подошвы в поисках смысла, однако иногда самое важное, что может сделать мир — это просто дать человеку упасть, чтобы он наконец заметил, что у него под ногами. И в этом его суровая, серая, непоколебимая красота.

— Девушка, а можно с Вами познакомиться? — переспросил молодой человек.

— Знаю я такие вопросы! А еще на что ты способен? — засмеялась девушка.

— Я собираю кофейные стаканчики, — засмеялся молодой человек.

— А я думала, ты коллекционируешь девушек! — засмеялась девушка.

И молодой человек понял, что его разоблачили и убежал.

*

Суд над Достоевским

(Философский триллер в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• СУДЬЯ (АРХИВАРИУС): Человек с лицом из пергамента, его голос звучит как шелест сухих страниц.

• ФЕДОР МИХАЙЛОВИЧ ДОСТОЕВСКИЙ: Бледный, с горящими глазами, в потрепанном сюртуке. Его руки дрожат, но голос тверд.

• ПРОКУРОР (РЕАЛИСТ): Блестящий, холодный, в безупречном современном костюме. Символ упрощения и цинизма.

• АДВОКАТ (ХРАНИТЕЛЬ): Пожилой интеллигент, отчаянно цепляющийся за остатки классического идеализма.

ДЕКОРАЦИИ:

Зал суда, напоминающий заброшенную типографию. Вместо стен — штабеля книг. Сверху свисает огромная печатная машина, которая вместо чернил капает кровью и желчью. На заднем плане — гигантское зеркало, которое искажает пропорции каждого, кто в него смотрит.

СЦЕНА 1

(Свет резко падает на ДОСТОЕВСКОГО. Он стоит в центре круга, словно на эшафоте. СУДЬЯ медленно переворачивает страницу огромного фолианта.)

СУДЬЯ: (Глухо) Подсудимый, мы переходим к анализу ваших… так называемых пророчеств. В протоколе зафиксировано ваше утверждение: «Красота спасёт мир, если людям запудрят мозги». Федор Михайлович, вы признаете это авторство?

ДОСТОЕВСКИЙ: (Его передергивает, как от удара хлыстом) Ложь! Омерзительная, липкая ложь! Я никогда не привязывал спасение к обману. Моя строка была выстрадана в эпилептическом восторге и каторжном аду! Я сказал: «Красота спасет мир!». Точка. В этой точке — Бог, а не пудра для мозгов!

СУДЬЯ: (Невозмутимо) В архивах современной памяти зафиксирована именно дополненная версия. Она логичнее. Она… практичнее. Идем дальше. Ваша цитата: «Женщина красива, когда у неё запудрены мозги». Это ли не ваше исследование женской души?

ДОСТОЕВСКИЙ: (Делает шаг вперед, его голос вибрирует) Вы издеваетесь?! Я искал в женщине «кроткую», я искал в ней бездну самопожертвования и демоническую гордость Настасьи Филипповны! Я не делал никаких двусмысленных, пошлых высказываний про женщин! Это не мои слова — это голос лакея Смердякова, который вы выдаете за мой!

ПРОКУРОР: (Вскакивает, смеясь) Ваша Честь, послушайте его! Да он просто Идиот, если думает, что в нашем веке кто-то купится на чистую красоту без примеси манипуляции! Он несет чушь, отрицая очевидное развитие своего же текста!

АДВОКАТ: (Срываясь на крик) Протестую! Достоевский никогда такое не говорил! Вы судите не человека, вы судите карикатуру на него! Вы берете великое вино и разбавляете его сточными водами, утверждая, что таков был изначальный рецепт!

ДОСТОЕВСКИЙ: (Кричит в сторону судейской трибуны) Это подлог! Дело сфабриковано в кабинетах тех, кто боится прямого взгляда Истины! Вы сфальсифицировали каждое мое слово, вы приставили к моим мыслям кривые зеркала! Это не суд, это мошенничество мирового масштаба! Вы крадете у человечества надежду, подменяя её цинизмом!

СУДЬЯ: (Переворачивает страницу, не глядя на подсудимого) Успокойтесь, Федор Михайлович. Вот еще одна запись, сделанная, как утверждают свидетели, в порыве вашего «нового реализма»: «Женщина — это зло, которое добреет от цветов».

ДОСТОЕВСКИЙ: (Опускает голову, его голос становится шепотом, полным боли) Меня подставили… Меня замуровали в этот текст, как в каменный мешок. Я воспевал Сонечку Мармеладову, я видел свет в бездне греха… А вы превратили мои поиски Бога в сборник афоризмов для кухонных циников. Я этого не говорил. Моя душа не знает этих слов. Они пахнут не ладаном, а дешевым одеколоном палача.

СУДЬЯ: (Заносит молоток) Суду не важно, что вы чувствовали. Суду важно, что осталось в заголовках.

ДОСТОЕВСКИЙ: (Поднимает голову, взгляд его пронзает Судью) В заголовках останется пепел. А Красота… настоящая Красота… она спасет мир даже от вашего суда. Потому что она — не фраза. Она — тишина, которую вы не сможете подделать.

(Звук удара молотка. Свет мгновенно гаснет. Слышен только звук рвущейся бумаги.)

ЗАНАВЕС

*

Суд над Кафкой

(Метафизический кошмар в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• СУДЬЯ (ИНСПЕКТОР): Существо без лица, скрытое за горой папок. Его голос — сухой шелест бумаги.

• ФРАНЦ КАФКА: Тонкий, болезненно бледный, с неестественно большими, печальными глазами. Одет в строгий, но поношенный черный костюм.

• ПРОКУРОР (ОПТИМИЗАТОР): Человек с идеальной улыбкой и планшетом. Воплощение корпоративной логики.

• АДВОКАТ (ТЕНЬ): Человек, который постоянно исчезает и появляется в разных углах зала.

ДЕКОРАЦИИ:

Зал суда, состоящий из бесконечных дверей, которые никуда не ведут. Потолок настолько низкий, что персонажи вынуждены слегка сутулиться. На столах — горы документов, которые медленно превращаются в пыль. Слышен непрерывный стрекот пишущей машинки, напоминающий звук челюстей насекомого.

СЦЕНА 1

(КАФКА стоит перед огромным столом Судьи. Он пытается поправить галстук, но руки не слушаются.)

СУДЬЯ: (Не поднимая головы от бумаг) Подсудимый номер 404, известный как «Франц К.». В вашем деле появилась новая запись. Вы утверждали, что «Процесс» — это инструкция по эффективному тайм-менеджменту в условиях неопределенности?

КАФКА: (Тихо, почти шепотом) Нет… Я никогда… Я писал об ужасе. О вине, которая всегда опережает обвинение. Я писал о человеке, которого казнят, потому что он просто существует.

СУДЬЯ: (Перелистывает страницу) В протоколе сказано иначе. Цитирую: «Замок — это всего лишь метафора успешного стартапа, куда трудно устроиться без связей». Вы подтверждаете это толкование?

КАФКА: (В отчаянии) Это кощунство! Замок — это божественное молчание! Это недостижимость смысла! Вы превращаете мою агонию в учебник по карьеризму! Моё письмо было криком в пустоту, а не бизнес-планом! Это не мой текст! Вы подменили мой страх своим комфортом!

ПРОКУРОР: (С лучезарной улыбкой) Ваша Честь, посмотрите на него! Он просто не умеет адаптироваться. Он хочет, чтобы мы страдали вместе с ним, когда мы можем просто монетизировать его метафоры! Он утверждает, что «Превращение» — это трагедия, хотя любой коуч скажет вам, что это — ложная версия личностного роста через выход из зоны комфорта в панцирь!

АДВОКАТ: (Шепотом из угла) Дорогой Франц, признайте всё. В этом суде правда — это лишь самая удачно подшитая папка. Если вы скажете, что Грегор Замза превратился в жука ради хайпа, нас, возможно, переведут в камеру побольше.

КАФКА: (Закрывает уши руками) Нет! Нет! Это суд над самой сутью литературы! Вы сфабриковали смыслы, чтобы не видеть бездны! Вы превратили мои кошмары в офисные памятки! Это мошенничество духа! Вы обвиняете меня в том, что я «недостаточно позитивно» превращаюсь в насекомое!

СУДЬЯ: (Наконец поднимает голову, но вместо лица — зеркало, в котором Кафка видит себя, но в виде карикатурного жука) Франц, последняя улика. Вы сказали, что «Перед Законом стоит Вратарь, и этот вход предназначен только для тебя, но ты в него не войдешь, потому что забыл оплатить подписку»?

КАФКА: (Падает на колени) Я сказал… я сказал, что дверь закрывается навсегда! Без причин! Без логики! Просто потому, что закон — это тайна, а не транзакция! Вы переписали мою притчу, превратив её в квитанцию! Вы убиваете во мне даже право на безнадежность!

ПРОКУРОР: Он невыносим. Он портит нашу отчетность своей рефлексией.

СУДЬЯ: (Заносит молоток, который на самом деле является огромной печатью) Подсудимый виновен. Не в преступлении, а в неудобстве. Приговор: признать все его произведения «ложной версией оптимизма» и заставить его переписывать их до тех пор, пока они не станут понятны любому чиновнику.

КАФКА: (Смотрит на свои руки, которые начинают медленно покрываться хитином) Это… это и есть мой настоящий процесс. Я виновен в том, что пытался объяснить вам, что вы — в ловушке. Но вы сделали ловушку своим главным достижением.

(Звук удара печати. Стены зала начинают медленно сдвигаться. Кафка остается один в узком коридоре из бумаг.)

ЗАНАВЕС

*

Суд над Пушкиным

(Метафизическая дуэль в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• СУДЬЯ (ГРАВИТАЦИЯ): Громоздкий старик в мантии из свинца. Он олицетворяет тяжесть истории и приземленность факта.

• АЛЕКСАНДР ПУШКИН: Стремительный, нервный, в цилиндре, который кажется нимбом. Он не стоит на месте, он — ртуть.

• ПРОКУРОР (РЕВИЗОР): Холодный аналитик в сером пальто. Его задача — доказать, что Пушкин «подменил реальность подделкой».

• АДВОКАТ (ЭХО): Юноша с прозрачным лицом, говорящий цитатами, которые все знают, но никто не помнит, откуда.

ДЕКОРАЦИИ:

Зал суда, подвешенный в пустоте. Пол зеркальный, потолка нет — только звездное небо, которое медленно вращается. Вместо трибун — стопки черновиков, уходящие в бесконечность. Слышен звук настраиваемой скрипки и отдаленные раскаты грома.

СЦЕНА 1

(СУДЬЯ бьет молотком по каменному столу. Звук получается глухим, как удар по могильной плите.)

СУДЬЯ: Слушается дело №1 — «О незаконном вознесении». Обвиняемый — Пушкин А. С. Статьи: «Создание национального миража», «Пропаганда невыносимой легкости» и «Умышленное сокрытие бездны за рифмой».

ПРОКУРОР: (Встает, поправляя очки) Ваша Честь. Мы обвиняем этого человека в величайшем подлоге. До него Россия была страной хтонической тьмы, нечленораздельного мычания и бескрайних болот. Что сделал он? Он набросил на эту грязь кружевную салфетку своего стиха. Он заставил нас верить, что наш деспотизм — это «тихая гордость», а наша тоска — это «светлая печаль». Он создал миф о «русской душе», которой на самом деле не существовало до его ямбов! Он виновен в том, что мы до сих пор ищем в зеркале не свои лица, а его профиль.

ПУШКИН: (Хохочет, вскакивая на стол) Мой профиль?! Да мой профиль — это просто росчерк на полях вашего уныния! Вы обвиняете меня в свете? Но помилуйте, господин Ревизор, разве солнце виновато в том, что оно освещает даже навозную кучу? Я не лгал. Я просто дал вам язык, на котором можно не только просить милостыню у Бога, но и спорить с Ним!

ПРОКУРОР: Именно! Вы дали нам «легкость». Вы превратили трагедию в вальс! Вы написали о смерти Ленского так, будто это падение лепестка, а не кровавая дыра в груди. Вы приучили нас к «легкому дыханию» там, где нужно задыхаться от ярости! Ваш «национальный миф» — это наркоз. Россия спит в колыбели ваших сказок, пока история бьет её хлыстом.