Истоки моих поступков. Книга 2

А отец его, кстати, как моя мама во взрослости мне рассказала, был в своём детстве, наоборот, прям как раз хулиганистым пацаном, и это именно с ним в тот момент был мой дядь Валера, когда//// ннигж и кги п огйосяиъмшкз ляйгпвлзькз. \\\\

Лёша в основном тусовался либо с Бобрами, которых я вообще даже в лицо не помнил, потому что они к нашему дому почти не ходили, либо с двумя сыновьями Петровых, которые жили после Фатюшкиных. Ну и продолжал Лёша ходить с отцом на Волгу — естественно умел плавать, и всё это меня тоже впечатляло.

Также опять появлялась на нашей лавочке толстая девочка Катя. Но это уже последнее лето. Постоянно она жила в Санкт-Петербурге, и это вот в связи с ней я впервые услышал про этот город.

Одним вечером там у дедов мы все смотрели телевизор, и ближе ко сну я просил посмотреть ещё. Там был необычный фильм, где какие-то странные привидения летали по каким-то туннелям, у них были хвосты, а головы похожи на лампочки. Они были все серые, и там среди них был этот самый молодой, и его звали похоже на мою фамилию, и вот его голова была особенно похожа на лампочку, что кто-то в фильме так и назвал его — Лампоголовый. «Охотники за привидениями». Я стал хотеть посмотреть его полностью и по-нормальному, без всяких «ложись спать». Всегда самые интересные фильмы шли, когда надо было ложиться спать.

***

Фатюшкины жили без телевизора и без всяких удобств, в одной из половин своего дома. А в другой жила ещё одна семья — мужик с тёткой, — и они вроде бы жили ещё хуже, и мужик там пил. У них не было детей или внуков, и поэтому с соседями в округе они контактировали меньше, и когда были на улице — сидели всегда на своей лавочке.

Но один раз тот мужик откуда-то припёр велосипед, и он через моих взрослых дал мне его на время. Это был двухколёсный примитивный подростковый эс-эс-сэрский велосипед со средними по диаметру колёсами, и я едва доставал ногами до земли, когда пробовал. Я сам ещё равновесие не держал, и меня возила мама за руль. Лёша, естественно, ездить уже умел. Я без конца пытался проехать на нём самостоятельно. На пару дней велосипед был в нашем полном распоряжении, и можно было взять его в центр.

Надо было раньше всё это описывать. У меня на этом месте была заметка — про какого-то пацана, как-то связанного с велосипедом… Ещё про космос. А пока я дошёл до того, чтобы начать описывать, я в конце двадцать четвёртого года уже ни хера не помню. Какой точно велосипед, какой точно пацан… Всё сгинуло нахер.

Помню только про космос, и то ассоциативно: жаркий день, я на велосипеде на площади, пока мама по делам в администрации, что-то про парк, про какие-то памятники, доски почёта и изображения космонавтов где-то… Может на каком-то бетонном ограждении в парке. И всё это связывается с Гагариным, с той песней «Файнал Каунтдаун», с планетарием, а также с космическим отделением в энгельсском музее, в котором я уже тоже побывал, и там была сферическая капсула для возвращения из космоса. Всё это смешивалось в одну космическую кашу в голове и воспринималось не как что-то историческое, а как мифологическое. Представьте начало фильма «Властелин колец», и только вместо всех этих Исильдоров и Средиземья — космонавты, ракеты, космос. Что-то канувшее в историю и ставшее легендой.

А про пацана, возможно, я имел ввиду следующее. Это был как-то связанный с тем Лёшей пацан, слегка старше меня, и он пришёл с другой улицы. А возможно, вот он был на велосипеде и давал пробовать проехать и мне. Пацан, хоть и почти моего возраста, при этом был даже более уличный, чем Лёша, а уж тем более я. Это получается первый мой контакт именно с абсолютно чужим пацаном, никак не связанным ни знакомством родителей, ни соседством, ни детсадом. Он жевал жвачку и у него были какие-то раскованные манеры. А я же, как всегда, хотел быть взрослым и уверенным, и, как я писал, был склонен подхватывать манеры, и вот я подхватил его раскованные манеры — и потом, когда взрослые вышли на лавочку, демонстрировал их в своём поведении. БабКлава с кем-то сидела, наверно с Фатюшкой, и порицающе сказала ей: «Смотри, как подхватывает».

Несмотря на то что я ещё не умел толком ездить, и уж тем более мне нужен был небольшой велосипед, мы с мамой как-то раз вышли с Фрунзы, пошли по Полиграфической в сторону первой школы — там в районе с названием «Живые и мёртвые», в хрущёвке вдоль дороги на первом этаже был магазин, там были велосипеды, — и с мамой что-то произошло, или ей впарили, и в общем мы купили огромный уродский велосипед с самыми большими колёсами, какие только могли быть. Он был без верхней перекладины и складной. Судя по интернету, модель называлась «Салют». Большое седло, багажник и чехол для инструментов. Прям колхозный велосипед. Мы его довезли до Фрунзы, один раз с ним может куда-то выходили недалеко, а потом он начал стоять в гараже у дедов всю жизнь. Только единожды с ним будет эпизод в школьные годы.

***

.:::.

>>> Часть 19 текст 3. Последние походы к Семёновой и пентатоника вечеров,,, кролик на Фрунзе,,, Мухтар укусил,,, видик на улице,,, женщина с ведром отстоев,,, я дебил носорог и стыд перед Аней,,, заметка про стыд и позор.

.::::.

Скорее всего, это было уже последнее лето, когда мы ходили в гости к маминой однокласснице Семёновой и её дочке Яне. В те годы, на дни рождения — преимущественно мои — они бывали у нас в гостях на Льве Кассиля, и отец видел эту Семёнову, потому что потом, когда её вспоминали, он часто шутил над размером её десны — вдвойне больше высоты зуба. Ну а там, у их дома номер девяносто три по улице Революционной, нового вспомнить уже нечего. Пока мама с ней стояла, болтала, я скучал где-то возле их палисадника под тополями, а вдалеке с их горы был виден Саратов. Походы к Семёновой происходили по вечерам, когда над всем частным сектором внизу стелилась дымка от костров — повсюду жгли хворост из дворов — и их запах на всю жизнь ассоциировался с летними вечерами в малоэтажных районах, вообще с летом, с девочками, а ещё почему-то даже с лесом, а также чем-то связанным со стариной — каким-то то ли язычеством, то ли просто славянством, а ещё с пентатоническими мелодиями на флейтах. Связь со славянщиной могли создать неоднократные походы в том возрасте в музей в Энгельсе, где были экспозиции со всякими лаптями, макеты избушек и прочей деревянностью.

Ещё на Фрунзе было то, что на один день у нас откуда-то появился белый кролик. Я с ним нянчился в доме, носил на руках, хоть и боялся, что укусит за палец. И в этот же день к нам туда пришли Семёнова с её Яной, либо Марина с её Олей. Марина — я её упоминаю впервые — это белобрысая мамина одноклассница. Ещё раз она будет в моей детской истории, кажется, только один раз в школьные годы. У неё была эта дочка Оля, такая же как и Яна — старше меня на пару лет, которую я за жизнь видел только несколько раз тогда в раннем детстве и в общем-то не общался.

Ну и вот, то ли они, то ли Семёновы, заглянули к нам на Фрунзу ненадолго, и эта то ли Оля, то ли Яна, тоже, нянчась с кроликом, взяла его за уши. Я возмутился: «Так нельзя», но она сказала, что можно, что именно так их и берут. Ну а дальше кролик был пока пущен посидеть в уже достраиваемом гараже, а я сам куда-то отвлёкся — может на обед или телевизор. А потом выяснилось, что кролика больше нет. Я ревел, и почему-то пришли те соседи Петровы, и их толстокостная самка-матка тётя Таня Петрова утешала меня, говоря, что это они его взяли, потому что у них скот и другие кролики, и у них ему будет лучше. Позже стало выясняться, что кролик, видимо, улизнул из гаража и убежал по тропинке в сторону Персидской, где из двора Петровых постоянно выскакивал их агрессивный пёс, и вот он его и съел. Петровы, кажется, дали взамен какого-то кота, но и кот куда-то быстро делся.

***

Один раз с Алиной, Аней и уже Алёной мы, как всегда, играли в какие-нибудь дочки-матери вчетвером — и, несмотря на всю бдительность взрослых, произошла какая-то фигня, связанная с псом Мухтаром из Аниного двора. Они его там то ли отстегнули побегать по двору, то ли ещё что-то, а я как раз — что было очень редко — оказался на территории их двора за воротами. Он там подбежал как-то близко ко мне, и я машинально его забоялся и побежал прочь, вопреки знанию, что от собак бежать нельзя — и, короче, он сильно залаял, был весь чёрный и громкий там сзади меня, прям у жопы, и ему поэтому даже необязательно было меня кусать — я в любом случае уже расплакался. Ну, ничего он особо не укусил, я даже не понял, что произошло. Я просто испугался и растерялся — и из-за этого и расплакался. Прям на глазах Алины и, главное, Ани и её строгой мамы — повёл себя как маленький и не контролирующий ничего. А за слёзы, как я говорил — и вдвойне стыдно. Оставило шрам, в общем, и решение быть более обижающим со слабоумной Алиной за это. В моей лодке «Слабость» я чувствовал себя одним, и мне нужны были попутчики.

Был скоротечный эпизод с чьим-то телевизором и нашим видиком, вынесенным на улицу. Наверное, было так. У Гавел появился переносной телевизор, либо просто маленький телевизор, а во дворе у них была длинная переноска с розеткой. Кто-то из взрослых инициировал попробовать вынести наш простаивающий видик и снова попробовать запустить «Короля льва» (все знали, что я давно без него изнемогаю). Не пошло — снова синий экран. Но я продолжал говорить и говорить про этот мультик, и ещё я рассказал Алине, что там после «Короля льва» должен быть мультик с драконами, который мне — в тему увлечения ящерицами — хотелось посмотреть даже больше. Она подтвердила. Через месяцы, когда разберусь в видике и кассетах получше, я пойму, что она вряд ли поняла, что я имею в виду, и просто согласилась, не вдумываясь в то, что я сказал. Никаких там драконов не должно было быть — это просто у Яны, очевидно, была записанная кассета с двумя мультиками подряд.

Когда мы играли с девочками, там, в обеденное время, поднимая свободную руку почти до горизонтального положения, постоянно проходила странная маленькая женщина с эмалированным, закрытым крышкой ведром. Такие вёдра привычно видеть в столовых, больницах и в детсадах — а внутри там сваренное сразу на кучу ртов первое блюдо. Но про содержимое ведра этой женщины нам было известно, что там какие-то пищевые отходы, а откуда — скорее всего, из больницы на Полиграфической, — и потому от этой женщины было противно. Непонятно также, куда она это несла — по Фрунзе она всегда просто проходила и исчезала под горой, на Персидской. Я догадывался, что это могло быть на корм каким-нибудь свиньям.

Женщина эта была ещё и немая, и мы над ней по-детски подиздёвывались — говорили что-нибудь хулиганистое, а она не могла ответить. Ну, в смысле, я и Алина этим занимались — и даже только когда без Ани. С порядочной Аней такое наше развлечение могло даже нас рассорить. А ещё эта женщина странно и сморщено выглядела. Я с тех пор стал замечать, как неврологические и физические беды часто идут в связке.

В какой-то день — по уже не вспомнить какому случаю — к нам на Фрунзу съехалась вся тамошняя родня, особенно по дяде Валере, какие-то дальние совсем родственники. Взрослые готовили застолье во дворе, а я от скуки и от желания выделиться взял во дворе узкую деревяшку и, как дурак, бегал с ней, приставив ко лбу — воображал себя носорогом. В конце концов я не нашёл ничего интереснее, чем сымитировать удар рогом в кирпичную стену дома. Кончилось раной на лбу — я ходил, зажимая рукой, и мне было стыдно, потому что это видела Аня.

Небольшая заметка на тему моего использования слов «стыд» и «позор». В эпизоде про Мухтара я написал «стыд», хотя сослался на эпизод с воздушным шариком, а там я использовал слово «позор». Я очень слаб в семантике слов, но, по идее, стыд — это про самоупрёк, а позор — про переживание насмешек и порицания.

До недавних пор (я это пишу на этапе коррекции) у меня слова «стыд» в тексте почти не было. Хотя по сути мне бы следовало, наоборот, использовать только это слово, а не «позор». Ведь если вы заметили, не было ещё ни разу, чтобы в описываемой ситуации, в которой я называю своё переживание «позором», кто-нибудь со стороны реально надо мной насмехался или порицал.

Это очень запутанный психологический клубок. Смешанно всё: начиная от того, что я описывал в самом начале про психологию плача, что я описывал про//// пйнщбэлзв оёпызж \\\\на пляже, кончая, в общем-то, любой другой частью моей истории, даже никак не выглядящей связанной с темой позора и стыда. Потому что это уже просто жизнь, уже просто то, что есть. То, в чём замешано всё.

И вот это «то, что есть» — моё переживание стыда как позора — можно было бы грубо назвать просто «бредовым убеждением» (и там, где это бредово максимально, как, например, в эпизоде с Мухтаром, где никто даже и не думал надо мной насмехаться, я всё-таки, во избежание подозрений в иронии, заменил «позор» на «стыд»). Но это не бред. Это просто то, что потребовало бы объяснение длиной во всю мою биографию — и только её бы пришлось написать наоборот.

Но зачем это делать, если можно прочитать её в правильном направлении линейно и самому (если, конечно, у вас есть мозги, а я смог передать достаточно) почувствовать ответ? Кстати, да, есть вещи, объяснение которым можно только почувствовать.

***

.:::.

>>> Часть 19 текст 4. Фантазии о друзьях пока один дома,,, испугался лягушки и задавил,,, съел весь сервелат неэкономно,,, хулиган Серёжа на Фрунзе,, драка.

.::::.

Я думаю, деды уже вышли на пенсию к тому моменту, а первую половину дня пропадали они на даче. Мамы, как уже говорил, тоже до обеда часто не было, и я сидел в доме один — большим счастьем чему могло быть только сидеть там не один, а с нравящейся ровесницей. Эта не ремарка «из взрослости» с тоном сожаления, а реальные мои фантазии с самого раннего детства, и от которых тогда не страдалось. Как я говорил, я всегда, оставаясь один, мысленно был с кем-то. Если я даже во взрослости, и даже после молодости, когда фантазии уже невоплотимы, всё равно склонен бродить по квартире, воображая сценки молодёжной романтической домашней идиллии, то в детстве, рискну предположить, что просто не запомнил, я мог даже общаться голосом с воображаемыми невидимками и со стороны выглядеть как шизофреник с голосами.//// Пяймшвинпия \\\\и подобное — ведь были же, а также всякая беготня, прыготня и резвление по дому. А это же всё тоже с воображаемыми компаньонами, а не сам с собой, хоть я в повествовании и прибавляю к названиям этих занятий слово «ауто-».

Лучше всего помнятся состояния — да, это точнее называть именно «состояниями» — когда я ходил по дому и вёл для неё экскурсию. Желание, чтобы она оказалась у меня дома, было вообще самым основным всегда. Я бродил, смотрел на вещи и думал, как бы я ей рассказывал их истории. Когда сидел, смотрел фильм и начиналась реклама — я воображал её сидящей рядом, и мы делились мнениями о просмотренном и предположениями, что будет дальше. «Она» — да кто угодно. В то время — в основном Аня. Но могла быть и Алина. Иногда, потом, это были даже мальчики, и даже какие-то взрослые (в самом начале первого класса будет пример). Но чаще, конечно, те, кто приятней — и поэтому девочки. Это было желанием компании, а не половое. И потому это не мучило. Наоборот, я чувствовал себя хорошо. Страдание одиночество стало доставлять тогда, когда в организме уже остро завелась потребность полового. Без компании жить можно. Компанию можно вообразить. Я, вот, например, сейчас это печатая, воображаю читателя. А вот без полового — жить нельзя. И объяснять тут почему — всё равно что объяснять, почему у тебя болит сломанный палец. Словами не объяснится. Этимологии слова «пол» — достаточно.

При выключенном телевизоре в доме было тихо, и были эти разные комнаты — и до сих пор детские страхи, что вот может откуда-то из-под пола кто-то вылезет. Но было солнечно, лето, и поэтому нормально. Но один раз я прохожу через среднюю комнату, где наша с бабой кровать и два холодильника, и там смотрю на пол — а там по ковру прыгает лягушка. Это было очень мерзко: одно дело — лягушки на улице, а другое — в доме. Я нафиг испугался почему-то, и схватил тапок и стул, и каким-то образом придавил её тапком, а на тапок поставил стул ножкой и ещё встал на этот стул, вроде, для уверенности. Когда взрослые потом пришли и убирали это — я не видел, что там стало с лягушкой. После, от этого поступка, на мне какое-то время была тяжесть маленького «греха». Тогда от взрослых были часты разговоры про грех, про то, что чего-то делать нельзя — иначе ад, и всё такое. В случае лягушки успокаивало только соотнесение её с каким-нибудь домашним вредителем, как мыши. Это вот на улице я бы не посмел… Но всё равно — убил существо умышленно. Существо с глазами и головой, в которой, может быть, были даже какие-то мысли, и тоже представления о том, какие вещи делать — грех. И теперь эта лягушка смотрит на меня с рая и знает за нарушителя заповедей. А ещё, по какому-то поверью, после раздавливания лягушки должен был пойти дождь.

На тему моей кухонной несамостоятельности я, кажется, писал последний раз до перехода в повествовании в прошедшее время — ничего я сам не готовил, никаких даже бутербродов, и даже ничего сам не доставал из холодильника. К этому моменту ничего существенного не изменилось, но в один такой день без взрослых дома в первой половине дня я, проснувшись и не увидев никакой еды для меня на столе, подошёл к холодильнику и вынул колбасу сервелат. Сервелат считалась деликатесом и в обычном случае подавалась бабой Клавой по чуть-чуть на бутерброде — на любимом у меня тогда чёрном хлебе. А тут, имея уважительную причину, я оборзел и даже не стал доставать хлеб с холодильника — решил есть в голом виде. Взял нож — это был, скорее всего, первый раз, чтобы я резал какую-то пищу — и начал отрезать кругляши. В обычном варианте бабКлава снимала не перевариваемую кожурку с каждого ломтика, но я пренебрёг этим и просто сидел и выедал мясные сердцевины, а остаток, на котором оставалось полно съестного, — выкидывал в мусорное ведро. И вот я там почти всю палку колбасы так выкинул. К обеду вернулась мама и, посетовав на такую неэкономию, начала доставать выкинутое из мусорки, чтобы скормить хотя бы Марсику.

***

На улице Персидской, в которую упирается Фрунза — то есть, в принципе, рядом — был дом, в котором жил мальчик Серёжа. По Персидской ездили машины иногда, поэтому мне туда было не разрешено. Но этот Серёжа приходил к нам сам. Ходил он в каких-то прям старых пальто, точно как люди в фильме «Вор». Белобрысый и конопатый, как я. Года на полтора старше. Только злой. Я прям сразу это понял. В нём, с одной стороны, была та дерзость и смелость, о которой я всегда мечтал, но в то же время, когда взрослых рядом не было, он прям отъявленно хулиганил и вредил. Тоже вот один раз затоптал лягушку, только ради развлечения.

К этому всё явно шло, и в итоге я с ним схлестнулся. Алина была рядом, и, может, кто-то ещё. Он меня, естественно, завалил, и я, когда встал, разревелся и побежал домой. Мега-позорище и большой шрам на моей самооценке. Я не представлял, что можно быть таким сильным, как он. Я в том конфликте, конечно же, был прав — это он начал задираться сразу, когда понял, какой я слабак. Но только обычно — в фильмах, например — те, кто правы и кого при этом побеждают, — они не плачут, а даже как-то наоборот. А я — всегда сразу в слёзы и всегда к родителям под юбку. Я иду жаловаться тем, кто меня родил в этот мир, вывел в социум и запустил уже самостоятельную инстинктивную потребность тут быть. Я не сам здесь оказался. А те, кто правы и побеждены, но не плачут и не жалуются, — я им хоть и завидовал, но считал какими-то дебилами, что ли… Раз они не видят этой логической связи, не задумываются. Я их не понимал. Ну а зависть к ним у меня — потому что именно неплачущий психотип ценился и идеализировался, и я, может быть, и включал бы его в себе иногда, ради вытекающих преимуществ, — но я не мог. Потому и «позорище». Ещё и физически слабак.

Когда он после драки ушёл, нам с Алиной мои взрослые сказали, что у этого Серёжи нет мамы — умерла. В итоге это всё создало суперстранный винегрет чувств. И мега-жаль, и ненависть, и непонимание. Я-то даже не могу представить, чтобы я продолжал жить без мамы. А он не то что жил — он жил и творил зло. И не заботился о том, что его мама подумает. Значит, родители не смотрят с небес, как в «Короле Льве»? Значит, они полностью умирают? Я был рад, что этот Серёжа к нам больше не ходил.

***

.:::.

>>> Часть 19 текст 5. Ненавистная подчинённость детства,,, с Алиной и Аней возимся в песке,,, с дядей Серёжей поездки и на Шумейку,,, к тёте Люсе,,, статуэтка цыганки.

.::::.

По воспоминаниям, я почти всё то лето провёл на Фрунзе. Целыми днями с девочками у палисадника. Сестру Ани — Алёну — как я говорил, уже тоже выпускали играться с нами под её присмотром. Проводить время с ними всеми было самым лучшим, что было. С родителями, ну, в частности с мамой и бабКлавой, — постоянно было напряжение, постоянно ждал какую-нибудь нежеланность. Ну, в смысле, вот они могли взять и повести в поликлинику. Или с мамой собраться и идти на Льву Кассиля. Три километра скукоты, а потом в львакассильщину, с херово там показывающим телевизором, с уборками в квартире, а может ещё и вермишелью, если отца нет. Сидишь на Фрунзе, всё нормально — и вдруг мама: «Скоро уже пойдём». Или вечером, когда интересный фильм: «Так, спать». «Идём мыть ноги и спать». Ну и прочая скучная, нежеланная или стрессогенная хрень. А девочки и вообще дети, сверстники, никогда не заставляли и не смогли бы заставить делать ничего нежеланного, с ними был отдых.

Всё это была пора активного строительства в районах частного сектора. Все что-то строили — то дом, то гараж, то баню. У Алины рядом с их престарелым голубым деревянным домом началась движуха, отец её там почти в одиночку всё делал. Через дом от них — тоже. Строили в то время не из лёгких пеноблоков, как сейчас, а из неподъёмных силикатных кирпичей, обычно светлых. Вот возле Гавел, как говорил, была куча песка и кирпичи, оставшиеся от строительства. Один раз мы там типа строили дом для себя. Я уже знал, как выкладывать кирпичи, но когда дело дошло до угла, я растерялся, а Аня знала и сделала угол. Я впечатлился и спросил, откуда она это научилась. Она сказала: «Да как-то сама это поняла». Мне было стыдно, что я не понял сам и уже никогда не пойму, потому что уже узнал от неё.

Аня выносила своих кукол Барби, Алина тоже, а я, как всегда, хотел Кена, и именно с оглядкой на ту мою специфическую причину, почему мне нужны эти куклы. И я видел, что мои приятельницы не привязаны к барбивскому масштабу и могли бы развлекаться другими наравне с Барби, а может и более, допустим, если бы там была какая-нибудь ходячая кукла с мотором. Продолжалось вот это моё подмечание того, что тем, чем другие дети развлекаются, я — занимаюсь. Что я — нёрд.

Мама иногда приезжала на дяде Серёже, то есть изредка он приезжал на своей «Бэ эМ Вэ» прямо к нам на Фрунзу к дому, и она высаживалась, или они забирали меня. Я тогда чувствовал себя самым крутым в этой «деревне», даже круче Гавел. У отца Гавел была до сих пор русская «Жигули», а тут — прям «Бэ эМ Вэ», и я говорю: «Пока!» девочкам и залезаю внутрь в салон — и это был триумф и звёздный час.

Вот один раз я так залез, и Серый куда-то нас повёз. Нельзя было, кстати, его так называть — это я просто про себя прикалывался такой кличкой. Ранее я как-то получил по губам от мамы, но не помню, как это было, поэтому не вывел в отдельный эпизод.

В том далёком детстве, как я уже замечал, я часто не имел чёткого представления о том, куда мы едем, куда мы идём, что вообще происходит и произойдёт. Мы с мамой выходили из дома, шли, болтали, а потом оказывалось, что мы шли в поликлинику. Тоже было в эпизоде с покупкой видика. Взрослые не всегда объясняли, для чего и что будет, либо я не всегда мог представить, если мы шли в новое место или происходило что-то новое. Это вот было особенное ощущение жизни, отличающее детство.

В тот раз сначала мы оказались в каком-то строительном магазине на так называемой «машинно-дорожной» — той остановке автобусов в сторону дач. Там был запах грунтовок и дерева, всё по-взрослому и комфортно. Комфортно, в основном, оттого что мама — с дядь Серёжей, а когда она с ним, мне лучше всего: она не заставит ничего делать, чего не хочу. Быть с мамой с дядьСерёжей — это как и играть на улице с детьми, отдых.