Истоки моих поступков. Книга 2

Главным образом — в моменты, когда мне что-то дарили. И истерика во мне происходила не столько из-за того, что меня не устраивал чем-то подарок или купленная вещь, а тем, что намеренно испортить её было очень доступным, лёгким способом создать много боли и дарителю, и себе. Это было как ядерная кнопка — и прям под рукой. А я же уже говорил, что у меня были такие привычки, как сунуть палец в опасную дверную щель — ну и всё в таком духе, касающееся задирания к опасности, трепания себе нервов.

Охватывающее меня в такие моменты состояние, кроме того, активировало ещё и «генитальный невроз» — уже затрагиваемую в моём рассказе вещь, о которой позже будет больше. Дальше я, в принципе, буду писать на всю эту тему всё больше и больше, и с каких-то пор, когда она станет в моей истории поважнее, у меня даже появятся другие, относящиеся к ней, нарицательные и неологизмы.

В общем, портя подарки или планируя это сделать, страдание, запускающее истерику, главным образом у меня шло от эмпатического воображения ощущений дарителя от моей порчи его подарка. Ну а в истерике я иногда терял самоконтроль — и совершал то, чего не хотел.

***

Из предновогоднего вечера мне помнится, как я лежал на полу в средней комнате, и пульками, которые постепенно терялись, стрелял по каким-то мишеням из игрушечного пластикового револьвера. Его мне подарил один из тех двух знакомых отца — то ли Дима Артошкин, то ли Лёша Васильев, которые оба были художниками. Сейчас я должен сделать очередную заметку, касающуюся их.

По инфантильному пьющему маленькому Диме Артошкину сомнений нет. А вот со вторым — странное. Имя «Лёша Васильев» было у меня на слуху всё моё раннее детство. Мужик с чуть ли не седеющими длинными волосами, затянутыми в резинку, который приходил к нам на два или три Новых года подряд в гости — вот его я всегда и знал за Лёшу Васильева.

Но после написания уже всех текстов я позадавал маме вопросы, и она сказала, что он никогда к нам не приезжал. Кроме того, Лёша Васильев, что я тоже узнал уже после того, как написал всё, — это муж той самой знакомой моей мамы, жившей в Саратове на Рахова, на дне рождения которой мама с отцом и познакомились. Мама дружила с ней, а отец — с этим Лёшей, как я понял. В биографии родителей я записал эту информацию тоже уже на этапе правки орфографии.

Так вот, вернусь на Льву Кассиля и Новый год. Отец в то же время подтверждает, что Лёша Васильев в гостях у нас был. Ну, ещё бы — я же не придумал.

В итоге я сделал простое действие: ввёл в поисковик «Алексей Васильев художник Саратов». Выдало именно то лицо, которое я помню с Новых годов в те мои ранние годы — тысяча девятьсот пятьдесят второго года рождения, на четырнадцать лет старше родителей, известный местный художник. Так вот, почему же мама утверждала, что его не было у нас в гостях? Никаких прямых вопросов про прошлое я ей задать не мог — она сразу закрывалась. Но в один момент мы разговорились, и всё выяснилось. Было два Лёши Васильевых — суперсовпадение такое. Отец имел ввиду Лёшу-художника, видимо. А мама Лёшу художника даже никогда с тех пор и не вспоминала: он для неё — совсем неважный персонаж.

Про основного Лёшу Васильева мама рассказала, что у него шизофрения и что он из своей семьи в итоге отселился в какое-то творческое уединение. Тоже творческий. Шкатулку с украшениями, которая стояла у нас на пианино, делал он.

Но я основного Лёшу Васильева, получается, никогда не видел. Только художника. У художника есть страница во «ВКонтакте». Впечатляет увидеть надпись «в сети десять минут назад» и сравнить с тем, когда он был последний раз у нас в гостях. Вот, в тот Новый год, скорее всего.

.:.

___Часть 18.

.::.

…1998 — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

.:::.

>>> Часть 18 текст 1. Новый год,,, Гремлины на Фрунзе,,, диваны,,, всё ещё могут быть хронологические ошибки,,, с бабВалей последний раз на электричке,,, сплин,,, зубодёрня,,, Титаник — начало.

.::::.

В праздничные дни приходили другие знакомые родителей — скорее всего та неинтересующая меня девочка Инга с родителями. И я боюсь, что ранее я поспешил с воспоминанием про кассету родительской свадьбы. Возможно, только на этот Новый год нам её принесли. И она в таком случае получается была второй моей по счёту видеокассетой, а не первой. Просто она была первой на Льве Кассиля — потому что «Король Лев» же хранился и так останется у дедов, пока не появится видеоплеер.

Десятого января показали по телевизору фильм «Гремлины», и мы все на Фрунзе смотрели его вечером. Говоря «все на Фрунзе», я почти всегда имею в виду меня, бабКлаву с дедом и маму. Отец там бывал очень редко — и когда мы в праздники с мамой туда ходили, он обычно уезжал к бабВале.

Дивана с зелёными подушками в зале на Льве Кассиля уже не было — его ранее перевезли к дедам на Фрунзе, я писал. Это уже сидя на нём на Фрунзе я тогда в конце августа простриг себе плешь. Но от комплекта с диваном остались кресла с зелёными подушками. А также оставались и останутся на всю Льва Кассильную историю те шесть клетчатых подушек, которые я задействовал в постройке лабиринта. Сам диван от них — это, кстати, видимо, тот, на котором спал дед в зале на Фрунзе. На Фрунзе в зале — два дивана на этот момент истории, и так будет до конца.

Подушки не просто так упоминаю — с ними будут связаны различные эпизоды на протяжении всей истории. Часть детства.

Целыми днями, когда мама не водила в детсад, а сама ходила по делам, я всё сидел в зале, часто на этих самых подушках, перед телевизором и листал без конца книжки про динозавров, которые мне надарили. Был рай.

Меня сейчас — это я пишу на этапе правки орфографии — посетило подозрение, что я мог выстричь плешь на Фрунзе в конце этих новогодних праздников перед продолжением детсада, а не к сентябрю ранее. Возможно, только в эти праздники я получил первые книги про динозавров и открыл для себя тему раскопок и их костей. Я тут иногда целый день трачу, чтобы уточнить какую-то хронологическую деталь — настолько мне прошлое кажется важнее, чем моё дерьмовое настоящее и ещё более дерьмовое будущее.

А на этом месте в черновом варианте текста от сентября двадцать третьего года был абзац-отчаяние, в котором я намекал читателю, что я в таком дерьме, что это неминуемо повлияет на изложение. Я сейчас на этапе коррекции орфографии удалил этот абзац и постараюсь всё-таки удержать остаток событий до школьной биографии на удовлетворительном уровне.

***

Я был у бабВали — и мы снова, последний из двух или максимум трёх раз с ней за жизнь, ездили на электричке. Был снег и серость. Мы ходили по тому базару Шарик недалеко от неё — коротали там время, явно вот перед электричкой, ходящей там пару раз в день — и дальше пошли к станции, на которой я никогда больше не был, называющейся «Примыкание».

Очень промзонистое место — какие-то теплотрассы, перекидные через пути конструкции, под серым небом. Пока ждали, там ещё ехали поезда, гудели провода и прочий Сплин… Я не понимал географии, конечно, вообще, но видимо мы отъехали либо в Комсомольский, либо наоборот в район Политеха.

Мы вышли, и там прямо рядом был какой-то девятиэтажный дом. Снова была тема «у всех всё одинаково» — все эти подъезды, планировки квартир. Мы зашли к какой-то бабВалиной знакомой. Квартира была такая же, как у соседей тёти Ларисы — вся тёмная, на тёмную сторону. Уже тогда, как и всегда потом, я думал, как же вот некоторые люди, должно быть, мучаются в таких квартирах по сравнению с нашей солнечной Льва Кассилей или тётей Ларисой. Это же совсем другое настроение, совсем другая жизнь — жить на тёмную сторону.

***

Снова я как-то раз сидел и что-то грыз на кухне, и у меня зашевелился зуб. И снова мы с мамой пошли в детскую городскую стоматологию. Я уже помнил и знал, что будет пиздец — и он и был опять.

По моим выпадающим зубам мы ходили в стоматологию раз шесть, и никакой анестезии никогда не было, и я там ревел всегда, но удивительно: у меня вообще не осталось страха перед лечением зубов, в то время как та хуйня на письке попросту определила жизнь.

***

В феврале в тот год в России в кинотеатрах вышел «Титаник» — и, наверное, был ажиотаж. Я сейчас прочитал, что наши телеканалы много лет скупились купить права, чтобы его показать, поэтому в те дни по телевизору показали двухсерийного предшественника. Но я ещё был мал, чтобы про это всё знать.

Мы с мамой были у дедов на Фрунзе, и это был вечер девятнадцатого февраля. Вот тогда я впервые услышал слово «Титаник». По Первому каналу после вечерних новостей его показывали. В тот момент я посчитал, что это и есть тот самый новый фильм. Там была сцена, где главный, как я тогда посчитал, герой кидал утопающим в воду стулья со словами: «Хватайте, это вам поможет». Только когда увижу главный фильм, пойму, что в тот вечер у дедов показывали какой-то другой.

У меня про мысли, зародившиеся в тот вечер, тот урывочный просмотр — хоть и не оригинального «Титаника» и, значит, не оригинального Джека Доусона, вообще не Джека Доусона, точнее сказать — есть отдельные записи в дневнике в начале две тысячи семнадцатого и осенью двадцать первого года. В обоих — про психологию моих комплексов. Джек Доусон и «Титаник» у меня сильно связаны с моим чувством неполноценности. Вот отрывок из семнадцатого года:

«…на подобных вещах, как этот фильм, с таким содержанием и таким героем, как этот Джек, впору помещать, как и какой-нибудь „Parental Advisory“ или „не пытайтесь повторить это“, ярко выделенным шрифтом предупреждение, которое, в отношении таких персонажей, как этот Джек, гласило бы: „не допустите в себе мечты стать таким, как он, потому что если вы уже не такой, то вы всё равно никогда им не станете“».

Также в семнадцатом году есть наблюдение про то, что я — на основе этого «Титаника» и вообще таких драматических фильмов с любовными линиями — узрел (наивно, конечно) закономерность, что за романтическое счастье нужно серьёзно пострадать. Этот бред я в молодости использовал и в обратном направлении: видел в отсутствии у меня романтического счастья надежду на то, что судьба мне это зачтёт и избавит за это от других страданий и какой-нибудь мучительной гибели. Это, конечно, совсем бредово, но, назло, обстоятельства реализовывались именно так — мне буквально во всём остальном везло — и я потому не торопился образовываться и чистить себя от надуманных убеждений.

Ну а в две тысячи двадцать первом я писал про всё это в целом — и про то, что в «Титанике» для меня тонул не корабль, а моя самооценка.

***

.::.

________________Мне 5 лет.

.:::.

>>> Часть 18 текст 2. День рожденья,,, конец первого детсада,,, первый день во втором детсаду,,, везде всё тает,,, лежал с мамой в больнице,,, поликлиника и мамин трепет.

.::::.

День рождения — пять лет. Какие-то гости. Лет до семи моих мама всегда звала гостей на праздники. Всё новые книги по динозаврам. Я всё больше переключался с млекопитающих на рептилий, хоть и продолжал рисовать тигров и других кошачьих. Вообще, много рисовал. Сохранилось много примитивных рисунков. В основном звери и динозавры. Проработанными рисунками с тенями я увлекусь в первых классах школы.

В детсаду нас выгуливали уже ближе к дальнему концу двора. За забором из простой сетки-рабицы там было видно двор частного дома внутри квартала — это не тот дом, который уже выходит на Персидскую, а именно внутри квартала — и меня всегда интересовало, как к таким домам-надо проходить. Никаких мини въездов в кварталы я не видел. А таких широких кварталов с кучей явно внутренних домов и дворов — полно в городе. Причём даже в центре: весь пятиугольный квартал, огороженный улицами Льва Кассиля, Халтурина, Театральной, Коммунистической и площадью Свободы, был большущий и явно со скрытыми в нём домовладениями. Но я никогда не был внутри там нигде.

Среди детей в детсаду, как я уже говорил, был Маслёнков (или Масляков). Сейчас уже был март, теплело, было солнце и чистое небо, но ещё оставались сугробы и снег. И один раз на прогулке этот Маслёнков брал в ладони снег и растапливал в воду, а когда его спросили, зачем — сказал: «А где брать воду, если вдруг война?». Я часто подцеплял поведение других — об этом я ещё упомяну не раз — и вот в тот день после детсада, на Фрунзе — ещё было солнце, меня, видимо, рано забрали, и мы с Алиной тусовались в сугробах возле моего дома — я скопировал и исполнил перед ней то маслёнковское растапливание снега и объяснение.

По воспоминаниям, тот день с растапливанием снега в ладонях был уже одним из последних моего хождения в тот детский сад на Телеграфной улице. Мама устроила меня в тот детсад так далеко, видимо, потому что в детсадах ближе не было мест. А теперь — появилось.

***

Второй мой детсад был по адресу улица Льва Кассиля, дом десять — это через один дом от нашего. Там он весь за деревьями, и там в деревьях ещё была беседка-веранда, а рядом с ней — страшная скульптура Бабы Яги, которую я всё боялся.

Я помню, что в первый день была тренировка в маленьком спортзальчике. Там был резиновый пол и пахло резиной. По-моему, учили делать берёзку, а я её уже умел. На прогулке — было уже тепло и в весенних куртках — в первый и последующие дни я, как обычно, стоял в стороне у сетчатого там тоже забора и смотрел в сторону двора моего дома — там есть проход с Петровской улицы, и там даже могла пройти мама. Когда всех завели обратно в здание — был тревожный узел в груди из-за предстоящего обеда, как и всё остальное время в этом втором детсаду, но первый день был солнечным, и вообще весь год потом в этом детсаду у меня ассоциируется с солнечностью — для меня поэтому этот детсад был намного «легче» первого.

Я не уверен: перешёл ли я в этот детсад вот уже весной или в начале осени. Мне кажется, всё-таки в середине весны — где-нибудь в апреле — и ходил туда до перерыва на лето. Ну а лето, по воспоминаниям, было очень львакассильным и фрунзенским, никакого детсада не помнится. Тем не менее, другие события, связанные с этим вторым детсадом, я начну уже после лета.

***

Везде таял снег, первая трава. В основном — Фрунза, Алина. Возможно, я тороплюсь на один год, но вроде бы уже и тогда я мог что-то писать, и я ходил по оттаивающей Фрунзе с Алиной и с деловым видом что-то записывал в записную книжку или по крайней мере натуралистски зарисовывал. Один раз мы с мамой шли на её работу в центр, и я что-то чиркал по дороге, идя по Персидской.

В дни на Льве Кассиля я заболел, но вместо отлёжки дома почему-то вызвали скорую. Нас с мамой отвезли в детскую городскую больницу, которую у нас видно из окна — до неё пять минут. Отец подошёл пешком следом. Приёмное отделение — сразу стресс, сразу страх, что разлучат с мамой. Но нас не разлучили. Нас вместе положили в эту больницу. Это мой первый раз в больнице. В палате — несколько коек, и там были ещё мамы с детьми.

Там были уколы и вечный стресс и страх. Грёбаные эти белые халаты, грёбаный звук стеклянных пробирок. Кровь из пальца брали. Всё вот это грёбаное говно. Но хорошо, что с мамой, а то я знал, что во взрослости надо будет лежать одному — это вообще жопа, я даже не хотел думать об этом.

Постепенно я там даже уже играл с какими-то пацанами. Отец передавал передачки и приходил под окно и махал. Неделю мы там где-то лежали. Вернуться домой было как в рай — лучше чувства нет.

Я уже давно не посвящаю каких-либо значительных отрывков поликлинике, но это не значит, что её не было. Медкарта моя напичкана листами с нечитабельными врачебными записями, датированными теми годами, и в моей памяти поликлиника — третье по значимости место в Энгельсе после Льва Кассиля и Фрунзы.

Постоянно нужно было проходить обследования: любое поступление в детский сад, школу и прочее подобное, а также просто плановые обязательные обследования означали одну и ту же насильственную рутину на полторы—две недели ради какой-то ебучей справки. Но на этом не заканчивалось. Врачи обязательно что-то находили и назначали прийти опять через какое-то время. Так запускалась бесконечная кабала.

Маме тем временем поликлиника якобы давала чувство опоры, опеки, разгрузки родительской ответственности. У неё же не было поддержки: баба только паниковала и конфронтовала, дед молчал и был ни о чём, а мой отец — особенно в серьёзных вопросах, как здоровье, где у него были растаманские взгляды, — вообще не воспринимался. Ни времени, ни источников информации у неё не было, чтобы изучить что-то самостоятельно. Вот она и полагалась на этих тёток в кабинетах, которые к тому же часто годились ей в родители и вызывали доверие и на личностном уровне. Но это всё — якобы. Дело было глубже. Это себя она бы могла не лечить и запустить (что она позже и делала), а со мной, даже не запуская, а всего лишь где-то не уследив, — уже могли вмешаться контролирующие органы.

Завуалированный даже для неё же самой под чувство опоры, у неё был трепет перед государством. Вот это я интуитивно и чувствовал всегда, и это было ключевой причиной того узла в груди в детсаду. Вся моя детская история, и особенно к её концу, когда контролировать меня будет госорган, не развивающий, а подавляющий человека и его права, — связана с этой вещью. Отец боялся психушки и ментов ещё больше, и занятно, что ничего этого в итоге не помешало этим двум фобам системы оформить мне в ней нарочно самый уязвимый статус.

***

.:::.

>>> Часть 18 текст 3. Кровь из носа,,, фильмы,,, мультики детства,,, о бабе,,, о деде.

.::::.

Я подсчитал, сколько слов в тексте в каждом описанном году, и вот этот девяносто восьмой, а особенно его весна (на этом месте я хотел переходить уже к лету), — самая короткая часть. Поэтому я решил собрать всю мелочёвку воспоминаний, которую не нашёл куда вставить, и вставить её сейчас здесь. Возможны резкие переходы от темы к теме.

Я заметил, что совсем не упоминал в биографии про мою кровь из носа. Раз двадцать или больше за всё детство у меня она текла из носа, и кончится это только примерно к девяти годам. И сразу забегу вперёд, потому что всё равно не могу гарантировать и описывать не буду: будто бы был эпизод в районе первого или второго класса, что в ходе уроков или просто ругани мама звездарезнула меня по лицу, и у меня тоже пошла кровь. Это вполне могло быть, потому что чего только не было с ебучими уроками, и точно будет эпизод в таком духе в детстве позднее.

А в моменты идиллий с мамой, как я их называю, у нас пополнялся наш с ней вокабуляр всё новыми и новыми словечками. Всякие «цыц» и «козастра», «гончий» — обычно про молодых котов — и многие другие, которые буду упоминать позже. А также только нам понятные фразы и интонации.

Вместе с «Морозко» ещё с самого раннего детства моим любимым отечественным фильмом был «Приключения итальянцев в России». Когда я натыкался на него на каком-то канале, особенно если он только начинался, — это был мини-праздник. Из этого фильма нас с мамой веселили фразы «По матрёшкам!», «Дед, ты — прирождённый гонщик». Фильм создавал идею о милосердном и снисходительном менталитете российских людей. Все наивны, комичны, будто делающие представление друг для друга. Никто ни к кому на самом деле не строг и не опасен. Джузеппе всё простят. Мафиози взорвёт лишь машину — хулиганство. Лев не набросится. Дед, прирождённый гонщик, только выглядит, что злится. Ольга только делает вид, что морозится перед Мироновым. Всё просто ради игры. Все гоняются, а в конце всё равно придёт справедливый взрослый и раздаст всем этим невыросшим детям поровну. Так это мне всё воспринималось. Благодаря озвучке — каким-то присущим исключительно э-сэ-сэ-сэрскому менталитету интонациям и тембрам: будто все — Левитаны. И главное — благодаря отсутствию в сценарии хоть сколько-нибудь серьёзного вреда кому-то, как было бы в аналогичном западном фильме. Ведь даже в ближайших по жанру и по наивности французских комедиях с Пьером Ришаром всё равно полно причинения реального вреда и негатива. Русские вообще все комедии в этом плане были как «Итальянцы». И это ещё подтверждалось в реальности, где все меня повсюду опекали, кроме единичных уёбков ровесников, типа Косарева.

По-другому, особенный, который я видел в телевизоре с вообще самых ранних пор — года с девяносто четвёртого — был мультик с Крокодилом Геной и его песнями под аккордеон. Я уже давал понять, что он был для меня идеальным примером непереносимой мною советской кукольной мультипликации. И он был максимально львакассильным мультиком — максимально для того зала, со мной там сидящим, играющим с пуговицами в два года, максимально для того серого телевизора и для того же ассоциативного ряда, где и всякие серые мамины пальто. Я помню, как я — пока даже ещё не зная ни о какой другой мультипликации и даже цветном телевизоре — сижу, смотрю финальную песню про голубой вагон — и прям всё серо. Это надо было вставить в абзац, где про Михалкова с его «Шагаю по Москве». От этого мультика не хотелось жить, хоть я и не знал тогда, что так можно. И он навсегда связал поезда с грустью (атмосфера почти как в фильме «Вор» — о нём тоже будет), навсегда создал визуальную ассоциацию с чем-то постсоветским, каким-то пригородным пейзажем с разрухой и железной дорогой под серым небом. Об этом мультике мне ещё вспоминалось, когда я ездил в молодости в Калининград на поезде.

Ну а мелодии оттуда, несмотря на ассоциации, всё равно из тех, что я называю хитовыми, и я могу приводить их в пример ценных, когда ненавижу бессмысленный набор нот, которым для меня является большинство музыки в мире. А с Чебурашкой, из-за карих глаз и её (или его) маленьких бровей, как точка, всегда ассоциировалась та девочка Лидушка, про которую будет больше дальше.

Другой не упоминаемый мною ранее, но также ассоциирующийся с ранним детством мультик — про попугая Кешу. Мама рассказала, что его озвучивал Хазанов. Я этого Хазанова увидел в телевизоре, и после этого каждый раз, вспоминая попугая Кешу, я никак не мог отделаться от воспоминания этого крупного мужика в очках, который был даже похож на того попугая. Никакие эти мультики я вообще не понимал. Но чуть позже, вот в этом девяносто восьмом году, уже может быть, мне запомнился отдельный эпизод из этого мультика. Когда попугай Кеша начинает психовать: «Я смогу. Я докажу. Я покажу. Обо мне узнают, обо мне заговорят». Это был прям я.

От чего ещё я не мог отделаться, типа как от ассоциации с Хазановым, так это от некоторых навязчивых мыслей. В описываемом времени я уже знал про смерть, и вот я где-то ещё подцепил тему пустыни, жажды и того, что помирающий от жажды готов выпить что угодно. Я с тех пор всю жизнь, глядя на всякие гнилые лужи, всякую воду с дерьмом в унитазе, задумывался — выпил бы я это, если бы умирал от жажды?

С раннего детства в стенке на Льве Кассиля стояла какая-то детская отечественная книга про тропический лес. Почему-то называлась она «За стеклом». Когда через полгода я научусь читать, я там прочитаю о том, как натуралиста, пробирающегося через тропики, облепил миллион комаров, и он давил их тысячами за раз, став весь в итоге грязный и в крови.

Хоть я и был временно — с лета девяносто седьмого по конец девяносто восьмого — погружён в тему Человека-Паука и вымышленных супергероев в современных городах с небоскрёбами, техногенной мутацией и всякими лазерными пистолетами, я всё же параллельно шёл и по своей изначальной натуралистской линии, и мне нужно было делаться способным однажды выйти «в поле». В частности, мне вот в каких-нибудь тропических лагунах понадобится надолго нырять, я думал. Я стал тренировать задержку дыхания. Как и со всеми остальными навыками из этой серии (позже будут прыжки с высоты, кидание ножа), я не прийду в этом ни к какому успеху: стандартные полторы минуты был мой рекорд в детстве, а потом я боялся сдохнуть.

Также продолжались мои сборы аксессуаров для жизни в своём коттедже, который у меня когда-нибудь будет. Я эту тему начинал в ранних годах с инвентаризации всякой неиспользуемой посуды в шкафах. Теперь, в частности, у Бабы Клавы на одном из двух холодильников в средней проходной комнате появился фильтр для воды. Для тех лет — новинка. Видимо, кто-то подарил. Вот я к этому фильтру хищно присматривался и дал БабКлаве понять, что когда вырасту, хочу его взять. В таких ситуациях она говорила: «Ну это после меня», а когда совсем категорично (обычно в перепалках с мамой) — «только через мой труп».