Истоки моих поступков. Книга 2

Ну и вот, как и Саша, этот Никита Козлов должно быть тоже ходил на это каратэ. Только он был этим увлечён обсессивней, потому что там интерес подогревал отец, привозил ему кассеты. Это я узнал уже через несколько лет, когда у нас было обычное приятельство с хождением друг к другу в гости. Его бабушка жила в нашем доме в другом подъезде, а сам Козёл жил в десяти метрах от забора детсада — на Петровской, шестьдесят пять. Зная про его каратэ, Козлом его, конечно, никто не называл.

Был ещё какой-то незлобный Ринат. Но он был и сплыл после детсада навсегда. Злобных и сильно дебильных в этом детсаду не было, нормальный был детсад в общем. Может, ещё какие-то мелочи про этот детсад я успел записать в шестнадцатом или семнадцатом году в дневниках, когда ковырялся в прошлом и память была свежее, но не могу найти запись.

Помню ещё, что сразу в начале этого детсада, когда я ещё никого не знал, нас построили в ряд и повели куда-то по улицам. Помню, что дошли до музея — до Родины. Такое периодически бывало в городе — детей водили куда-то по улицам пешком. Не получается представить такое сейчас. Я такого не видел лет двадцать. В то же время я на улице и почти не бываю лет двадцать.

***

.:::.

>>> Часть 20 текст 2. Её звали Никита,,, Секретные материалы,,, реслинг и добровольцы боли,,, патлачи и рок гитары.

.::::.

Несмотря на детсад возле дома, у дедов мы бывали всё равно часто. Лучше всего запоминалось то, как там протекали вечера. Было как обычно всё: посиделки в зале, «Поле чудес», Фатюшкина на специальном для неё стуле, грызня семечек. БабКлава вязала мне носки, а иногда играла с дедом в карты. Местная идиллия.

С осени на каких-то из тех каналов, которые там показывали лучше, чем у нас дома, начался сериал «Её звали Никита». Меня давно бесило моё имя, кончающееся гласной буквой, как женские, а теперь ещё и это. Сериал я не смотрел. Баба была красивая, но своеобразная. Может, конечно, просто весь сериал такой понурый, но я ни разу не видел её улыбающейся. Всегда какая-то взволнованная, а главное, из-за того, что внешне вся такая прозрачная, — она мне казалась больной. И ещё настолько квадратная челюсть казалась перебором. Она шла поздно, как помню.

А ещё, сразу напишу, в октябре начались «Секретные материалы». Начинались близко ко сну, когда мы там все уже стелились, и тоже с тревожной атмосферой. Запомнилась главная мелодия. Мне казалось, что раз там такая предупреждающая музыка, там могут быть монстры и что-то интересное. Один раз даже было что-то близкое. Но больше ничего никогда.

***

А вот другой вечер на Фрунзе. Должен отметить, что по разным данным в интернете это либо конец сентября этого года, либо декабрь. Этот эпизод — в настоящем времени.

Теперь, когда всё интересное взрослым и новости на главном канале кончились, когда взрослые уже болтают, есть немного времени до сна, и пульт — мой, я начинаю гонять каналы. И останавливаюсь на чём то странном.

Мышцатые мужики с широкими плечами в резиновых штанах, с оголёнными торсами или в порванных майках, часто с длинными волосами или наоборот лысые, без всяких перчаток и шлемов кидают и лупят друг друга на боксерском ринге ногами и руками так, будто тут не то что не бокс — а вообще нет никаких правил и запретов. Подпрыгнув с канатов или подброшенные оппонентом, они прилетают с двухметровой высоты прямо на туловище — на ринг, а то и на кого то, кто там уже валяется. Напомню тем, кто давно не падал: полмесяца потом в синяках и с больными шишками — и это с высоты детского роста. А тут — с высоты полутора взрослых. И всё это перед многотысячными зрителями, скандирующими восторг от падений и ударов, чем больнее — тем громче.

Я не понимаю — реальность это или нет. Ну не мультик же.

Какой то судья мечется возле дерущихся, но на него не обращают внимания или отшвыривают — правил, кажется, и впрямь нет. Как и определённой цели. Примерная их цель, очевидно, — сделать другому стыдно. Чтобы другой потерял тот самый контроль над собой, а снизведший его в эту недееспособность наоборот утвердит свою имеющуюся силу и даже приобретёт ещё — будто забрав у того, кого снизвергнул. Делать это можно по разному, но тут выбран самый простой и первобытный способ — через причинение другому адской физической боли.

Мне совсем не комфортно смотреть такое вместе с родителями, потому что от всех этих//// адцги с йгмь б цсэлят борягр мжрщия, йлрннсэ э, ияз богвбю, лдеюлврмл нп богф вяяйэ — км япе ядорниит. \\\\

Вскоре от некоторых сцен — например, когда кто-то собирается сделать что-то дерзкое (обычно вот напрыгнуть со всей дури с большой высоты на оппонента, уже и так валяющегося на ринге, чтобы добить), но при этом тут даже ежу понятно, что тот, кто лежит, — просто притворяется лёгкой целью, а на самом деле откатится в последний момент, как тут часто бывает, — и тот уже заранее ликующий, летящий, прилетит на жёсткий пол, отобьёт себе всё и разобьёт своё лицо зазря, испытает адскую боль, — до той степени понятно, что очевидно, это понятно даже и тому прыгающему бойцу, — мне в голову мучительно врезается новая тема — добровольного самобичевания, «добровольцев боли».

Я не представляю причины, ради чего на это можно пойти, не могу представить себя, пойдущим на это. Но могу представить себя на их месте: он только ещё собирается прыгать, а я уже за него будто ощущаю всю ту боль, которая через мгновение будет его. И они там — все такие. Все, кого показывают, включая каждого зрителя. Все ликуют, а не страдают в эмпатии. Все противоположны мне — возведшему в главный жизненный принцип избегать любого дискомфорта и уж тем более любой боли. Ну, чаще они там, конечно, удачно причиняют боль именно противнику, а не себе.

Но тут вдруг — вообще жопа. Бойцы же здесь ещё разговаривают между собой, отбирая моральные силы словесно: запугивают, насмехаются и злорадствуют. И посреди этой перебранки вдруг звучат слова «я тебя убью», «сейчас ты умрёшь!». Это вообще как? Неужели убивают по настоящему? Кому то — шоу и развлекуха, а кто то навсегда тут сейчас упадёт и прекратит жить на глазах тысяч людей в том зале и в телевизоре, на глазах всего мира? Весь мир сможет представить его через пару дней в гробу с кукольным лицом. Все пойдут в чёртов детсад, и пусть там даже лапша с молоком и вся хуйня, но этот умрущий патлач же вообще просто никогда не сможет даже шелохнуться. А ведь у него, наверное, были планы в жизни. Он тоже смотрел какие то сериалы. Он ничего этого не сможет досмотреть. Наказан смертью. Каким то лысым потным дегенератом. И причём он полез в это сам, сам запрыгнул на этот ринг, с большим энтузиазмом. И никто не помог, никто не остановил. Все этого наоборот только и хотели — чтобы он умер. А где его родители и что чувствуют они и другие его близкие? Что чувствуют, думая о его родителях, те, кто рад тому, что он умер?

Ничего такого пока не происходит. Это просто моё воображение нарисовало сразу эти картины, эти перспективы. Но бой продолжается, они продолжают грозиться исполнить убийство, а после убийства всё это естественно станет реальностью.

Дед говорит: это называется реслинг, и тут на этом канале его будут так по вечерам показывать ещё. И он ещё озвучивает «бввззздыщщщ», когда очередной доброволец несётся к своей очередной боли.

Сижу молча охуевший.

Мы прям перед сном гоняем ещё какие-то каналы, и тут другое: такие же, как эти «реслеры», — волосатые, один из них — также патлатый блондин, и также на сцене все. Только они тут с гитарами странной агрессивной формы, типа ракет или молний. Этот блондин размахивает головой и волосами как вентилятором. И звучит какая то необычная музыка — такой не играет по радио никогда нигде. Сразу особая атмосфера, сразу какие то колонки, микрофонные стойки, сценический свет. В принципе — особая атмосфера от этой музыки. Что то совсем другое. Но кстати связанное с реслингом. Чем? А всё той же темой тревожности перспективой утраты контроля над физическим собой.

Пока всё, пойдём спать — завтра нам с мамой возвращаться на Льву Кассиля, с нами ещё пойдут деды, потому что им надо в том здании «Родина» бросить какие то скучные бумажки в какие то ящики — это называется какое то «голосование».

***

.:::.

>>> Часть 20 текст 3. Отец уезжает,,, львакассильщина с мамой,,, покупаем велосипед Кросс,,, начало подготовительного лицея.

.::::.

Остаток девяносто восьмого года я жил вдвоём с мамой — теперь уже классическую Льву Кассиля: строгую, электрическую, с ссорами и наказаниями. Дело в том, что началась подготовительная школа, но для неё скоро отдельный отрывок. А насчёт отца… Ну, за прошлые годы я уже увидел закономерность того, как периодически, обычно с началом холодов, маминой работы, моих походов в детсад или поликлиники — всей серьёзной суеты — он уезжает к бабВале. А теперь я уже обращал внимание и на их отношения, на нервную молчаливую атмосферу, когда он собирал свой чемодан, и стало понятно, что они из-за чего-то ссорились — вот он и уезжал, потому что квартира мамина. Выфутболивание» — как это у нас в семье начнёт называться (мамой — с иронией, а бабВалей, ну и самим отцом — серьёзно, с чувством несправедливости). По словам мамы, он всегда уезжал сам.

Запомнилась одна сцена, возможно именно в это выфутболивание. Вечер: я сидел на полу в зале возле стенки, считал свои деньги, которые уже потихоньку копил монетами, а отец угрюмо собирался в коридоре. Я что-то его спросил, типа «уезжаешь?», с жалеющей интонацией. Жалел я больше себя — у меня уже на стадии этих его сборов и обувания завязывался узел приближающейся львакассильщины.

Когда он закрывал за собой дверь, тут у нас сразу начиналась другая жизнь. Я без мамы не мог, мы сразу спали вместе, и у нас было то, что я называю идиллиями — да. Но остальное время нашей жизни было пронизано миксом её нервности и бесцеремонности строгого воспитателя, смешанных с её неуверенностью, паникой при любых проблемах, особенно бытовых, и соответственно моим постоянным страхом за неё саму, что я когда то уже описывал в начале биографии. До конца маминых попыток меня воспитывать и стимулировать учиться в мои одиннадцать—двенадцать лет у меня компонент её неуверенности из того микса будет регистрироваться в основном подсознательно, а сознательно — пенитенциарный. И особенно вот теперь, начиная с описываемого сейчас времени, когда мама была самой уверенной за всю мою жизнь, и на передний план с началом учёбы вылезли именно её карательно исправительные акты. Расцвет их будет в первых трёх классах.

К этой львакассильщине, как её называю, с мамой и отцовским уездам я буду возвращаться подробнее в частях далее, и особенно в конце детской биографии, когда будут основные сюжеты по этим линиям. А пока идёт наиболее сжато описанный период в моей истории. Просто уже нет времени выковыривать из памяти сценки, чтобы через них создать художественную плавность повествования. Весь этот год до первого класса так и займут не взаимодействующие между собой эпизоды лишь самого значимого из того времени — обычно по одному на каждый, хоть и на многом можно было бы задержаться.

***

Одним идиллическим вечером (хоть и с грузцом всё равно) мы с мамой вышли из дома и дошли до магазина «Мелодия» на Льва Кассиля, дом один, где продавалось всё подряд по теме электроники, и ещё там были велосипеды. И там был велосипед «Кросс», и мы его купили. Красного цвета, он был уже почти идеальным по размеру мне, и у него ещё на горизонтальной раме была чёрная пластиковая штука, наверно чтоб не размозжить яйца об железку, если сорвёшься с педалей.

Уже очень скоро я ездил уверенно, но пришли чёртовы холода, и он стал стоять в закутке, который мама захапала в общей прихожей с соседской квартирой, когда поставила там железную дверь. Там на полу в сумках ещё стояли банки с вареньем с Фрунзы теперь всегда.

***

Ну вот и началась в жизни эта погань, эта срань под названием учёба. Какие-то подготовительные дошкольные занятия-уроки возле пока непривычной для нас остановки в сторону Саратова, на улице Тельмана, дом три — там это лицей или «одиннадцатая школа», как мы попеременно с мамой его всегда называли, и как буду называть я на протяжении всей моей истории. Проходили эти уроки вечером после детсада.

С самого начала, всё, что мне нравилось в учёбе, — это лишь то, что она была жизненным прогрессом, путём к взрослости, которая для меня была синонимом свободы. Нужно будет преодолеть грёбаные сколько-то лет — я даже не задумывался, сколько именно, понимал просто, что огромное количество, как ещё три моих жизни — и потом ты будешь взрослым, и всё кончится, всё это ебучее рабство детства, все эти с самого первого дня детсада, или, может, даже поликлиники, ненавидимые мною обязанности просыпаться, когда не хочется, и идти куда не хочется. Поэтому в первые годы учёбы я принимал это говно даже с энтузиазмом, мне прям даже нравились все эти пеналы, карандаши, цифры на доске. Даже это, наконец, уже было чем-то взрослым по сравнению с теми яслями, всем тем дневным сном и компотом на полдник. Но это пока домашних заданий ещё не было.

Я пошёл туда рано: в мои пять лет никто ещё никуда не ходил, и даже мои компаньоны из детсада не ходили, а они были на год старше меня. Мама хотела обеспечить мне преимущество к первому классу основной школы — может, чтобы попытаться пристроить в школу получше, а может, просто приучить к школе заранее.

Походы в тот лицей ассоциируются с ноябрём, холодом, тьмой и фонарями. С сентября Энгельс уже был царством грязи, и поэтому там сразу была история со сменкой, а вскоре и с гардеробами, пуховиками и всем вот этим.

.:::.

>>> Часть 20 текст 4. Шнурки,,, ненависть к выходам из дома,,, ненависть к учёбе.

.::::.

Внезапно я сейчас углублюсь в ничто иное как тему завязывания шнурков.

Завязывать их я мог уже к началу детского сада, и я коротко упомянул, как овладение этим навыком было омрачено неспособностью завязывать так же ловко, как мама. Следовало сделать акцент посильнее. Это была очень подкосившая меня проблема, и за несколько лет к описываемому моменту я так и не продвинулся. Я перекрещивал шнурки двумя руками, завязывал тот изначальный первый этап, а потом каждой рукой складывал каждый из концов и заталкивал то, что было в одной руке, каким-то пальцем этой руки под то, что было в другой — и затягивал. Уже процесс складывания занимал несколько секунд, и шнурки выпадали из пальцев, а при провздевании сложенных и тем более: они либо вылетали из пальцев, либо я не мог никак затолкнуть — промахивался мимо шнурка в темноте (всё же происходило в каком-нибудь тёмном коридоре, где-то под тобой, на полу) — либо я пропускал заталкиваемую часть слишком далеко, что при затягивании шнурок этого конца, а то и другого тоже, вылетал из затяжки, оставляя меня с чёртовым тугим узлом, над которым, если шнурки тонкие, я сидел и ебался целую минуту. Я ревел, меня всё бесило, я хотел всё разъебать. Всё было как всегда, когда у меня что-то не получалось, и я всё метал и рвал игрушки. И уж тем более я не собирался исправляться и учиться той технике, которую показывала мама. Вскоре она поняла, что я и тут истерик, и больше не учила. То, что у меня не получается сразу — я к этому не возвращаюсь. Если я возвращусь, во мне разгорится отчаяние, слёзы за стыд неспособности делать взрослые вещи, быть взрослым и способным, злость, и я стану разрушителен.

////Яюёкюю вдпюкщ: я ьпж ймлвлсш ю ж псс мшрчяы арвсл уёёзфгрзсэ пбьёы къойдж р хпвпкэкз. Ьпм кг ъодзфзь, э йэинв-сл, тмсщ з пфледв р рдй ввлзпюкщлъй авполинжпсямл лднгяижжэфзё рвиррюкщлнам ямжюсёбгмёэ, лн янигд мацжи лдяонимвёхдоизж арлс, ьигйпозфгрзмд лямоюдгмёг кгпямб арвз кжёкги хяорз рдию. \\\\В таком состоянии варианты действий сужаются только до самых экстремальных физических — только такие дадут разрядку этому напряжению. Мне нельзя целенаправленно пробовать снова. Всё станет только хуже. Я могу только разъебать. И я до сих пор не научился завязывать шнурки.

Постепенно в те первые годы детского сада я смирился со шнурковой неумелостью, уже больше не ревел и даже не думал про это. Помогло там, кстати, как то, что я почти никогда не видел, как одеваются другие дети (забирали же детей не одновременно, я уже говорил), так и, главным образом, то, что те дети, которые носили шнурковую обувь, не завязывали шнурки вовсе. Шнурки у них были завязаны всегда, и дети вставляли ноги в обувь как в тапки, даже не нагибаясь к ней руками. Прямолинейный экстраверт Саша Емельянов был из таких. Я заодно воображал его ощущения при ношении таких слабо завязанных кроссовок (ведь они были завязаны слабо, раз в них можно было так вставить ногу) и не мог понять, как он может чувствовать уверенность и контроль,//// ияз т лдам кг есгёр йгёбс кмв мс ыслз нюртйюююмкмрпж? Ысл бод нюбкм фрн аъигжхюю жж одежмзж потомб ж лрйнщбхюю бнищи езямс ттпяниия, йлбгэ рпмзхъ ймрпжйлк. \\\\Или книга, лежащая на краю стола и торчащая почти на половину в воздухе. Я считал таких детей, вообще носителей такого мозга, такого восприятия обстоятельств, теми, что во взрослости называю «дебилы».

А у остальных детей была обувь на липучках или какие-то сандалии. Я не видел ни одного ребёнка в детсаду, кто сидит и кропотливо завязывает шнурки, как я. В этом мне повезло, и я считал себя — завязывающим шнурки хотя бы так и всегда следящим за их завязанностью — в любом случае взрослее остальных.

Но подсознательно проблема продолжила жить. Было ясно, что я просто видел слишком мало взрослых людей, завязывающих шнурки, а вполне возможно, что большинство завязывает их также ловко, как мама. Помимо мамы ещё отец завязывал — он со средней ловкостью, — но он, благодаря маминому обесцениванию его, в бытовых вопросах не был моим примером для подражания. Поэтому, пусть уже регистрируясь не так отчётливо, как в первые времена, но фоново, тем не менее каждое вот это моё присаживание на корточки в прихожих, в сенях, чтобы завязать шнурки, было буквально унижением — напоминанием о моей неспособности, склонности к истерике и, соответственно, психической слабости.

Завязывание шнурков в холодное время года — большую его часть — было сопряжено с раздражением от сопутствующей херни: грёбаной лужи растаявшего снега под ботинками, случайного слетания в ту лужу как самих шнурков, так и краёв шарфа. Блять, я это ненавидел. Сидеть, смотря в пол под ногами у всех, ниже всех, копошась пальцами в ебучей грязи — это же уже в принципе позорно, уже не про контроль, а наоборот. А ещё и неумело завязываешься. Садишься в лужу день за днём, день за днём. И всё ради чего? Ради какой-то ёбаной, блять, учёбы. Пока дома по каналу Тэ эН Тэ идёт Человек-Паук.

В памяти заседала не информация, доносимая учителем на уроках, не знания, а вот эти все шнурки, ступеньки лестниц там, холод, дети, которые там были, и какие-то мелкие неформальные ситуации. Иногда в памяти оставалось что-то из того, что мы проходили, но не в той форме, которая может называться знанием. Я ходил на учёбу просто так. Не было у меня интереса к тому, что проходили. Вот когда я думал о Человеке-Паукe и Человеке-Ящере, о Парке Юрского периода — тогда я оживал. Я не знаю, на что вся эта образовательная система рассчитана, как она могла заинтересовать ребёнка, даже уже в конце двадцатого века, у которого так много куда более интересных вещей, чем всё то скучное школьное говно. Я искренне, будучи уже тридцати-двух-летним, не понимаю, как так получилось, что другие мои ровесники, которые даже прямо дебилы и дегроды, прошли это говно до конца, сдали как-то ЕГЭ, не поленились выкинуть ещё несколько лет на высшее образование. Не понимаю. Основная моя догадка — это что они просто не были настолько дофаминовые, как я, не было такого увлечения развлечениями, как у меня. Они могли посмотреть Человека-Паука, но могли и не смотреть. А я не мог не посмотреть его, я бы устроил бунт. А их я никогда никого не видел и не знал бунтующими.

.:::.

>>> Часть 20 текст 5. Ни в кого не влюбился в лицее,,, немного о любви и критиканах,,, Люба Седнева,,, тёплая одежда,,, холод,,, резь в письке,,, в поисках пуховика,,, хожу в бассейн в Саратове.

.::::.

В этом подготовительном лицее я ни в кого не влюбился. Туда нужно было приходить по вечерам, и потому весь этот лицей ассоциировался с вечером и холодом. Я тогда, в принципе, вообще впервые хлебнул этого холодно-тёмного говна. А когда холодно-тёмное говно — то и настроение не романтичное. Ни в кого я никогда не влюблялся вечером. Даже когда я подсел на Дашу в две тысячи одиннадцатом году (я, наверное, первый раз её упоминаю в тексте биографии) — а я же тогда не выходил из дома, просыпался вечером, и это был тёмный декабрь, беспрерывная ночь для меня — то влюблялся же я в неё по фотографиям. А она на них была в Лондоне в дневное время и просто на улице в дневное время.

Кстати, стереотипно подразумевающаяся претензия «Это не любовь, а обсессия, ты не любил» в моменты моих употреблений слова «любовь» (а я его использую в полноценном серьёзном смысле, при том что у меня никогда не было взаимности) имеет место только если игнорировать то, что я рассказывал и ещё буду рассказывать тут по этой теме. Поэтому отвечать на неё (если это спор о чувствах, а не о словах) мне нет смысла. Кроме того, та претензия фактически значит: «Если тебя не любят взаимно, то ты не имеешь право называть своё чувство любовью», что в совокупности со сразу возникающими понятиями «обсессия», «навязчивость» подразумевает: «пока тебе не повезло — ты болен», в итоге чего уже скоро смысл округляется до наиболее примитивного: «ты вызываешь чувство опасности и не нужен». Нету никакого смысла общаться с людьми, которым ты не нужен на уровне чувств.

Не запомнилась ни одна девочка из той подготовительной школы. Со мной в тот же класс ходила дочь маминой то ли знакомой, то ли отдалённой коллеги по работе — Люба Седнева. Она была белобрысая и с серо-голубыми глазами, как я, в очках и классическая ботаничка. В взрослости она так и отучилась на что-то ботанское. С ней будут ещё некоторые связи в моей истории.

Заметили, как я в этом почти единственном для целых нескольких месяцев подготовительной школы отрывке написал больше про другие вещи, чем про саму школу и учёбу? Просто нечего больше сказать об этом дерьме. Заметьте ещё и мой тон сейчас, в принципе. Когда я думаю о учёбе — я становлюсь злом. И так было всегда.

***

От холодно-тёмного говна мама купила мне дублёнку. Я не видел, чтоб в две тысячи двадцатых кто-то из детей ходил в чём-то кроме удобных лёгких пуховиков, но тогда вот была дублёночная мода. Мама носила дублёнку, все были в этих тёмных дублёнках как в дерьме. У мамы она была как раз поносного оранжевого цвета, но это хотя бы отличалось от других совсем тёмных — я сразу в толпе родителей её по ней замечал. К моде тех лет, наверное, ещё короткие стрижки можно причислить, а может и нет. Но вот у мамы была короткая стрижка. Есть даже фотография парой лет позже — она с короткой стрижкой и в этой дублёнке.

Ну а моя дублёнка была как когда свеклу съешь. Я её ненавидел, в ней нельзя было поднять руку дальше определённого градуса — а я хотел подвижности человека-паука. Ну а так, она, конечно, была тёплая.

////Пм, ннфглр лэкя пснглёйяоъ ряднгцщ лвлю мс унимгэ, — млаяь глйвээ пглэ б кнвз ёпслозё, ь дг дцд кг лнзощбэй. Нн аноннйжмэлзьк, ысл мэхяимрщ б рнй влвт, мл ллбкл ашры ж нюмщцд. Йэизв-сл пвёз а мжрщид. Сэи ь богвбю ърн ляещбэй. Ннфрз ннимбёля кнвз ммкёикёлззж ющкэ ол ьпжл одеэл. Срнъв бнюцё рнюжр олпсэазиж кгонюбёйыкщи взэбмлё — хёпсёр. Лзфгвл т кдкэ, пбьёяклнам о хёпсёрнй, кг ющкл, э ашйн рн, цпм ь бмгпящд моёпяи б иязми-рн ёямжрё б вбв сшпюфж хгрплябфяпмл а блдялззг. Кндлн, мэаднлнв, кюипж мм ойняюл «пвёы» зиж «одеж». «Мжрщинж», э, ляммлкь, ляещбэь оанж цигм — йщ япд а оглщг пюй ляещбэгл, флрю а ёлсвомврд э еюлврзи, фрн с ботажф йэбги ысл римбл яопнужзнсдппю рниъйл р едкпйлз.

Мр, яипэрхв, мозфжмэ пвёз, йэи ь ьпм ммцпж эярлйэплн рнфлн српюмлази рэк, яъию я слк, хсл, ям-мгпящф, ю ед яъи цэпсл рвиррюкщлн анеятдвек, л цгк ь, зпсэрз, тммлёляы мв сэи фюрпм, ияз нкм ърнам еюрисёёаявр. С йгмь бод бгсорбл з Йыяю Зюрожкь яопнужзнсэппю п пгл, йэи ь гэакы оёпызс ялзе, мщсээрщ тамлллзпъ. Лт ж ямс, я пкёёы, рйюжзю, ряй ёв ол кыянйс зюйээ-пм ящпэяяпщбэйяоъ бюёв б вдппсяг. Ж ямс ммэ глунбжкэ гл йэинам-пм омдбжмвлзь р кнфгбшкз иякюкэкз — ё бод, нзевя: сэк кюцёляиюрщ йэияь-сл онэл птфъю (з жлвлмл сэинж ьмжсвр тмцвррь дж гэры) пвёы бгв-сл мэв ьзхэкз. Ьпм яонбг ё мв онмрпюсэ, э вбг-пм нэглк. Нпёкднлн ля ннихяою моюй б юг сфлвзхъ. Э о ьпжл ктфжкоэ япэ езелы, бл беонойнорз с йгмь гл рёу ммп ысл, лпнюгмкм змвбю ммгнмцр, э олрнй олпрр, ёйз ляляннмс, олпрр, э олрнй олвплхт, з иязжд-рн иямгкщиз, сл кё слбн, сл кё мэмалонп гнсвлбн, сэк аммььсоэ мм монпмйэк ё йрвя-рн лд ртбю ммоэвяыр. Ннфрз рнфлн ёяйгчэля «йрнднмбэ» дгквёя, рйюжзс омаорбвлмл з аънюаэръяюэцюю, олрнйс фрн нн мшрчдкжюй ьпм ёкдклн ряй. Мозортм ьпмс нплжртмгёр кг япдавя, б мркмбкмл нпллножс. Мл зкмвбю юсгпм ющ «лд адедс», зюй э ърн ляещбэь, ж ь тдг моюй црарпаты, фрн анп рвзцэп кюцкдсоэ. Лт ж омаорбвлмл мэхзкюдппю юг, з э ожёр олйцэпя ж ящоёпзяюэ нн иямгкщид а зюйрь-кжарвы хяхит, олрнйс фрн ряз алйдррниэдп. Кс ё ёвйяпгкщлн а ампьхдж блвд пзбгсщ, фрню якср бпвйн ж кмвё — ятбрн (я пйлодв богвл сэи ё доры, онмрпм ммйэ мё т мгкмвл тнмклбя, бёвзйм, лд яъим ърнж онмаиглш, ё дг олыслкт лззрн лд жройдбмбэй) ысэ зорннжю ояеаннюцёаявррь б мгкми жж хяордж алйыхми пдпж оояйлнам кгпяю, ж ммслкт, внгю впрбты дам фюрпъ, кндлн сслйзпъ бжрзмлсмпп б нднанж. Э йнмлв цигмэ слйызм элто, ммкрхявррь, ящблвзп нзммфюмёэ ърнам кгпяю кюпрет.