Сказка о зумере Никите

— Мыть полы, — сказал он себе. — Это же не сложно. Водичкой, тряпочкой, туда-сюда. Мама вон каждый день моет. И ничего.

Вернувшись в столовую, Никита налил воды из кадки. Холодной, почти ледяной. Сунул туда тряпку. Выжал кое-как — тонкими девичьими пальцами.

Пол был грязным. Следы от сапог, крошки, какие-то пятна. Он опустился на колени. Пол был холодным — холод пробирал сквозь тонкое платье. Платье Золушки. Грязное, рваное, с заплатками.

— Ну, — сказал он тряпке. — Давай. Дружить будем.

Он начал мыть.

Сначала просто водил тряпкой по полу, оставляя мокрые разводы. Потом понял, что надо тереть. Потёр — грязь не отходила. Придавил сильнее. Отходила, но не вся.

— Как она это делает? — простонал Никита. — Как?!

Он мочил тряпку снова. Тёр. Мочил. Тёр. Колени замёрзли. Пальцы покраснели, онемели. Спина болела.

Через час пол заблестел. Не как зеркало, но хотя бы не было видно следов. Никита сидел на мокрых досках, вытирая лоб подолом платья.

— Я сделал это, — сказал он. — Сам. Без камней. Без магии. Просто тряпкой и водой. Мама, ты бы гордилась.

Он хотел улыбнуться, но вместо этого всхлипнул.

Потому что впереди была стирка. Гора белья в углу. И посуда, которая ждала на кухне.

— Потом, — сказал он. — Сначала бельё.

Никита закрыл лицо руками.

— Мам, — прошептал он. — Если ты меня слышишь… забери меня домой. Я больше никогда не буду просить пельмени. Я буду сам мыть полы. Я буду помогать тебе. Только забери.

Никто не ответил. Только ветер завывал в трубе.

Никита поплёлся к грязным вещам.

Гора белья лежала в углу — огромная, серая, пропахшая потом. Он потрогал верхнюю рубаху. Влажная, холодная.

— О стиральной машинке и речи быть не может, — сказал он себе. — Всё ручками. Сказка, блин.

Он пошёл искать выход.

Коридоры были длинными, тёмными. Факелы чадили, пахли смолой. Никита шёл, открывая двери. За первой — кладовая. За второй — пустая комната. За третьей — спальня с толстым котом, который даже не поднял головы. За четвёртой — библиотека с пыльными книгами.

— Да сколько их тут? — простонал он.

Наконец, в конце коридора, он увидел высокую дубовую дверь. Дёрнул. Не поддалась. Дёрнул сильнее — с третьего раза, с натугой, с хрустом в плечах — она распахнулась.

И его ослепило солнце.

Никита зажмурился, прикрыл лицо рукой. Постоял так секунд десять, потом осторожно, щурясь, открыл глаза.

Двор был большим, мощёным булыжником. Посередине — колодец с журавлём. Рядом — деревянная кадушка и корыто. Чуть дальше — натянутые верёвки с деревянными прищепками.

А в ста метрах, за оградой, блестела река.

«Раньше воду из реки носили, — услышал он в голове мамин голос. — А теперь кинул в машинку — и всё. Не цените вы, молодёжь, комфорт».

Никита тогда отмахивался: «Мам, отстань, зачем мне стирка, у меня рейд». А теперь стоял посреди средневекового двора и понимал, что мама была права.

— Понятно, — сказал он. — Воду надо натаскать из реки.

Он нашёл два ведра. Деревянные, тяжёлые, с железными обручами. Спустился к реке по тропинке. Ноги скользили по мокрой траве, платье цеплялось за ветки.

Река была холодной. Никита зачерпнул ведро — и чуть не упал. Поставил на землю, перевёл дух. Налил второе. Взял оба за ручки — и пошёл.

Шаг. Второй. Третий.

Спина ныла. Пальцы немели. Вода плескалась через край. Через каждые десять шагов он останавливался, ставил вёдра, вытирал пот.

Взбираясь на пригорок, он чуть не упал — нога поехала по траве, ведро наклонилось, половина воды вылилась.

— Да ёлки-палки! — заорал Никита.

Пришлось возвращаться. Снова черпать. Снова тащить.

Наполнив кадушку до половины, Никита уже был похож на варёного рака. Красный, мокрый, с трясущимися ногами. Тело чесалось от комариных укусов.

— Некогда чесаться, — сказал он себе, стирая пот рукавом. — Мачеха вот-вот приедет.

Солнце клонилось к закату.

Никита взял первую рубаху. Мокрую, грязную, с какими-то бурыми пятнами. Бросил в кадушку. Нащупал кусок мыла — серого, склизкого, пахнущего дёгтем. Начал тереть.

— Что же ты не мылишься? — спросил он у мыла.

Мыло не ответило.

Он тёр. От души. С нажимом. Пятна не отходили. Тёр сильнее — ткань начала протираться.

— Чёрт с тобой, — сказал он. — Пусть будут пятна. Главное — чистая.

Полоскал в той же воде — потому что менять было некогда. Вода стала мутной, серой, с хлопьями пены.

Рубаха. Юбка. Ещё рубаха. Полотенце. Какие-то тряпки, назначения которых Никита не понял. Стирал уже кое-как, на автомате.

Выжимал плохо — вода капала ручьями. Развешивал на верёвках — криво, некоторые вещи падали на землю, и он поднимал их, стряхивал песок и вешал снова.

Никита отошёл на шаг. Посмотрел на свои труды. Мокрое бельё висело рядами, как флаги на параде. Кое-где — пятна. Кое-где — дырки.

— Годится, — сказал он.

Он доковылял до чердака.

Ноги волочились по полу. Руки висели плетьми. Он поднялся по лестнице, держась за перила, потому что сил не было даже дышать.

Чердак встретил его запахом пыли и сена. В углу стояла почти голая лавка. Одна подушка — тонкая, жёсткая, набитая чем-то подозрительным. Ни одеяла. Ни простыни.

Никита рухнул на лавку. Подушка противно скрипнула под ухом.

— Мам, — прошептал он, проваливаясь в темноту. — Я так устал…

И заснул. Мгновенно. Как выключатель щёлкнул.

Он спал глубоко, без снов, как человек, который впервые в жизни сделал за день столько, сколько не делал за последние несколько лет.

А в это время к замку подъезжала мачехина карета.

Глава 5. Колодец, колодец — дай воды напиться

Карета была старой, скрипучей, с облезлыми гербами на дверцах. Лошади устало перебирали копытами. Кучер, маленький сгорбленный старичок, дремал на козлах.

Внутри пахло застарелым табаком, потом и кожей. Сёстры сидели напротив мачехи, морщась от тряски. Окуневая вертела в руках кружевной платок, но мысли её были далеко.

— Пошевеливайся! — крикнула мачеха, стуча в стенку кареты. — Ты как улитка ползёшь!

— Не могу быстрее, матушка, — проскрипел кучер. — Лошади устали.

— Плевать мне на твоих лошадей! — рявкнула мачеха. Она высунула голову в окно, щурясь в сумерки. — Вечер уже. А эта дрянь, наверное, и половины не сделала. Я её выпорю. Выпорю, как сидорову козу!

Окуневая девица сидела рядом, теребила кружево на платье.

— Маменька, — вкрадчиво сказала она, — а может, не надо пороть? Она и так какая-то странная сегодня.

— Молчать! — оборвала её мачеха. — Сама разберусь.

Веснушчатая, сидевшая напротив, ковыряла родинку и молчала. Она всегда молчала, когда мачеха злилась. Только глаза её блестели в темноте кареты — в предвкушении.

Карета остановилась.

Лошади фыркнули, тряхнули гривами. Кучер слез с козел, кряхтя и охая, и отворил дверцу. Мачеха вышла первой — тяжело, грузно, опираясь на поданную руку. Следом, шурша юбками, высыпали сёстры. Окуневая поправила чепец. Веснушчатая ковырнула родинку.

— Ну, — сказала мачеха, оглядывая двор, — посмотрим, что сделала эта бездельница.

Вечерние тени лежали длинными полосами. Солнце уже село, и только багровая полоска тлела на горизонте. Ветер шевелил мокрое бельё на верёвках, оно хлопало, как грязные флаги.

Мачеха не пошла в дом. Вместо этого она свернула к бельевым верёвкам. Бельё висело — серое, мокрое, кое-где капающее на землю. Рубахи, юбки, полотенца — всё вперемешку, как попало. В воздухе пахло сыростью, речной водой и дегтярным мылом.

Мачеха подошла ближе. Нахмурилась. Остановилась у первой рубахи — той самой, с бурыми пятнами, которые Никита так и не смог оттереть.

— Пятна, — процедила она сквозь зубы. — Не выстираны.

Она потянула ткань на себя, рассматривая. Пальцы её нащупали дыру — там, где Никита тёр слишком сильно, пытаясь вывести грязь.

— И протёрла, — добавила она тихо, почти ласково. Но в этой ласковости было что-то змеиное.

Она пошла дальше. Рубаха. Пятна. Юбка. Протёртость. Полотенце. Ещё пятна. Каждая следующая вещь добавляла складку на её лбу. Пальцы сжимали ткань, кулаки белели.

— Кадушки, — сказала она, оборачиваясь.

Вода так и осталась в кадушке. Мутная, серая, с хлопьями пены и какими-то тряпками, которые Никита забыл вытащить.