600 лет до рассвета. Та, что вернулась

— А если я откажусь?

— Ты уже согласилась, когда коснулась руки Милы. Обратного пути нет до конца обучения.

Из толпы наставников вышла женщина. Рыжие волосы, острые скулы, глаза цвета болотной воды. Она смотрела на меня так, будто видела в зеркале — и это отражение ей не нравилось.

— Твоя прабабка тоже так кричала, — сказала она. — А потом приняла свою судьбу. И ты примешь.

— Кто вы?

— Я Лоухи, — она усмехнулась. — Буду учить тебя колдовать. Ты уже похожа на меня. Это кровь говорит.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Земля под ногами стала мягкой, как живая плоть. Я опустила взгляд — трава под моими ступнями почернела, и из неё потянулись тонкие белые корни. Они обвили мои лодыжки, поднимались выше, к коленям.

— Что вы делаете?! — крикнула я.

— Мы ничего, — сказал старик. — Это место не отпускает, пока ты не примешь его.

Корни сжимались, и я чувствовала, как они тянут из меня что-то — не кровь, не силу, а память. В голове одна за другой гасли картинки: моя квартира, двор-колодец, рабочее кресло, лицо начальника, запах кофе по утрам. Они тускнели, как старые фотографии, и я понимала: это плата. Место не возьмёт меня, пока я не отпущу то, что держит меня там.

Но оставался Андрей. Его лицо я помнила ярко, до каждой морщинки у глаз. Корни дёрнулись, пытаясь вытянуть и это воспоминание, но оно не поддавалось. Я вцепилась в него мысленно, как в якорь.

— Не трогайте его, — прошептала я.

Лоухи наклонила голову.

— Твоя связь крепка. Это редкость. Но ты всё равно примешь.

И тогда я услышала его голос. Не в голове — снаружи, далёкий, искажённый, но живой. «Анна!» — донёсся он сквозь толщу миров, как крик сквозь толщу воды. Корни дрогнули. Старик открыл белые глаза чуть шире — впервые на его лице промелькнуло подобие удивления.

— Твой муж, — сказал он. — Он зовёт тебя.

— Отпустите меня к нему, — прошептала я.

— Поздно. Но ты можешь сделать так, чтобы он тоже был здесь. Позже. Когда будешь готова.

— Я хочу вернуться сейчас.

— Тогда примешь. И пройдёшь путь до конца. Иначе ты застрянешь здесь, а он — там, и вы никогда не встретитесь. Ни в этой жизни, ни в следующей.

Корни сжались сильнее, и я почувствовала, как колени подгибаются. Я упала бы, если бы Мила не подхватила меня под локоть — её рука была ледяной, но твёрдой.

— Решай, — сказала Лоухи. — Или уходи обратно в землю, как твоя прабабка, или становись собой.

Я закрыла глаза. В темноте под веками я увидела его. Андрей сидел у костра, сжимал в руке мою заколку и смотрел в туман. Его губы шевелились: «Анна, Анна, Анна…»

— Хорошо, — прошептала я. — Я принимаю. Шестьсот лет. Но когда они закончатся — я вернусь к нему. На тот же рассвет. Клянусь.

Слова сами сорвались с губ, и мир дёрнулся. Корни разжались, втянулись обратно в землю с влажным чавканьем. На моих лодыжках остались красные следы, похожие на ожоги, и из них сочилась не кровь — прозрачная, пахнущая болотом жидкость. Земля под ногами снова стала твёрдой.

Старик кивнул.

— Мудрое решение. Теперь ты — ученица.

— Плата принята, — добавила Лоухи, и я почувствовала, как внутри что-то обрывается. Невидимая нить, связывающая меня с прошлой жизнью, лопнула и осыпалась пеплом. Я больше не помнила, как пахнет офис. Не помнила, какое было небо над городом в тот день, когда мы уехали. Только Андрей. Только он.

Чуть поодаль стояла высокая женщина в плаще, мерцавшем мокрой рыбьей чешуёй. Её лицо казалось вырезанным из светлого дерева — такое же гладкое и неподвижное, но глаза были разными: один смотрел прямо на меня, другой — куда-то вбок, в туман, будто видел то, чего не видели остальные.

Лахтакка, — тихо сказала Мила у меня за спиной. — Хранительница берегового огня. Она учит видеть скрытое в воде и в пламени

Из толпы наставников выступила ещё одна фигура — не человек, скорее остов, обтянутый ветхой тканью, с пустыми глазницами, в которых горел мёртвый огонь. Веста. Она молча протянула мне маленький глиняный горшочек с сажей и сказала голосом, похожим на треск поленьев:

— Отмойся. Ты пахнешь чужим миром. Завтра первый урок.

Я взяла горшочек, чувствуя, как холод глины обжигает пальцы.

— Иди, — Мила снова взяла меня за руку. — Я покажу твой дом.

Она вывела меня из круга наставников. Они расступились, но на этот раз — провожая взглядами, в которых я прочла не злобу, а что-то похожее на голод. Долгое, терпеливое ожидание.

Я обернулась на ходу. Лоухи смотрела мне вслед, и на её губах играла странная, почти нежная улыбка. Вяйнемё закрыл глаза и стал похож на камень. Остальные стояли неподвижно, как изваяния, и только их тени жили — шевелились, ползли по земле, тянулись друг к другу, сплетаясь в один чёрный круг.

В мире Андрея, в этот самый миг, у костра, он вздрогнул от внезапной боли. Левая лодыжка заныла так, будто кто-то сжал её ледяными пальцами. Он отдёрнул штанину — на коже проступили красные полосы, ровные, как след от верёвки. «Анна, — прошептал он. — Что с тобой?» Ветка в костре треснула, и пламя на секунду стало зелёным.

Я не видела этого. Но почувствовала — тёплая волна прошла сквозь грудь, и я поняла: он знает. Или догадывается. И ждёт.

Мы подошли к маленькой избе на краю деревни. Мила толкнула дверь, и оттуда пахнуло сухими травами и временем.

— Отдыхай, — сказала она. — Завтра начнётся учёба.

— Мила, — окликнула я, прежде чем она исчезла. — Кто ты на самом деле?

Она обернулась. На секунду её лицо стало старым, морщинистым, с глазами-колодцами, уходящими в самую сердцевину земли.

— Я — первая, — ответила она. — Та, кто пришла в этот лес, когда людей ещё не было. Та, кто позвала остальных. Я — хозяйка ворот, но и пленница. Я выбираю тех, кто займёт моё место. Или освободит.

— А я?

— Ты — та, кто вернётся. Я знаю. Я ждала тебя шестьсот лет.

Она растаяла в воздухе, оставив после себя холод и запах ячменя. Я осталась одна на пороге своего нового дома, сжимая в одной руке камень-личину, в другой — горшочек с сажей, и чувствуя, как по ногам всё ещё поднимается холод от прикосновения корней. Где-то далеко, за туманом, мой муж сидел у костра и ждал. И я поклялась — он дождётся.

Конец главы 11

Глава 12. Изба

Анна

Изба стояла на краю деревни, у самой опушки леса. Маленькая, рубленая, с резными наличниками. Когда Мила открыла дверь, внутри пахло деревом и сухими травами.

Я вошла. Внутри было чисто: печь, деревянный стол, лавка, сундук. На стене — зеркало из полированного камня, тёмного, почти чёрного.

Я подошла к нему.

В отражении на меня смотрела женщина, которую я не узнавала. Моё лицо, но тоньше, острее. Скулы выступают, глаза стали больше, глубже. Волосы — ярко-рыжие, как пламя, падают на плечи тяжёлой волной.

— Это я? — спросила я.

— Ты, — Мила стояла у порога. — Но скоро станешь ещё больше собой.

— Что это значит?

— Здесь ты найдёшь то, что потеряла в городе. Силу, память, дар.

Я отошла от зеркала, села на лавку. Дерево подо мной скрипнуло — не как обычно, а тонко, жалобно, будто живое.

— Я не хочу силы, — сказала я. — Я хочу домой. К Андрею.

Мила вошла, села рядом. Её тело не касалось лавки — она парила над ней, оставляя между собой и деревом тонкую полосу тумана.

— Он будет ждать, — сказала она. — Он у костра. Он придёт. Когда ты будешь готова.

— Ты обещаешь?

— Я не обещаю, — она посмотрела на меня. — Я знаю. Это уже было. Так всегда.

Она встала, скользнула к двери. На пороге остановилась, обернулась. Её лицо на секунду стало старым, морщинистым, а глаза — бездонными, как колодцы, уходящие в самое сердце земли.

— Отдыхай, — сказала она. — Завтра начнётся учёба.

— Мила, — окликнула я. — Кто ты?

Она не ответила. Только улыбнулась — и в этой улыбке мне почудилась бесконечная печаль. Потом она растворилась в воздухе, оставив после себя холод и запах ячменя.

Я осталась одна.

Солнце за окном не двигалось — застыло в той же точке, что и тогда, когда я открыла глаза. Но свет стал мягче, будто день перешёл в вечер без движения, без сумерек.

Я подошла к печи. Внутри было холодно. Я вспомнила слова Весты о том, что огонь — сердце дома. Но сейчас у меня не было сил его зажигать. Я просто стояла, смотрела в чёрное нутро печи и думала об Андрее.

Он сидит у костра. Смотрит на огонь. Ждёт. Он не знает, где я. Не знает, что я стала другой. Что я, может быть, уже не вернусь.

Я вернулась к столу, села на лавку, достала камень-личину из кармана — того, что был на мне. Он был горячим, почти обжигал пальцы. Я положила его на столешницу и смотрела на вырезанное лицо. Глаза закрыты, губы сложены в тонкую линию, щёки гладкие, как у младенца, но само лицо было древним.

— Зачем я здесь? — спросила я. — Что я должна сделать?

Камень молчал. Но комната стала холоднее. Я подняла голову — за моей спиной, на стене, шевелилась тень. Моя тень. Но я сидела неподвижно.

Я замерла. Тень двигалась сама по себе. Она отделилась от стены, скользнула по полу, остановилась у камня.

— Что ты? — прошептала я.

Тень не ответила. Она просто лежала у камня, пульсируя в такт моему сердцу.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть.

Внутри меня боролись страх и странное спокойствие. Я знала, что должна здесь остаться. Что-то держало меня. Что-то, что было сильнее моего желания убежать.

Я открыла глаза. Тени не было. Камень лежал на столе, тёмный и холодный.

Я легла на лавку, свернулась калачиком, поджала колени к груди. За окном не двигалось солнце, не шевелились ветки, не пели птицы. Тишина была такой плотной, что давила на уши.

— Андрей, — прошептала я. — Я вернусь.

Никто не ответил.

Я закрыла глаза. И в тишине услышала шаги. Лёгкие, детские. Они обошли избу, остановились у двери.

Я не открывала глаз. Шаги затихли. Я почувствовала холод у своего лица — как будто кто-то стоял надо мной и смотрел.

Я медленно открыла глаза.

Никого. Только камень на столе, и на нём — капля воды, которой не было раньше.

Я протянула руку, коснулась камня. Он был мокрым. Я поднесла пальцы к губам — вода пахла болотом. Гнилью, торфом, чем-то древним и сладким.

Я убрала камень в карман, свернулась на лавке и закрыла глаза.

Сон не приходил. Но я знала, что должна спать. Потому что завтра начнётся то, ради чего меня позвали.

Я лежала в темноте, слушая тишину. И в какой-то момент мне показалось, что за стеной кто-то плачет. Тихо, на одной ноте. Я не знала, плачет ли это ребёнок или женщина, или сама земля. Я только знала, что этот плач был здесь всегда, задолго до меня, и останется здесь после.

Я заснула под этот звук. И мне ничего не приснилось.

Когда я открыла глаза, солнце стояло в той же точке. Но свет стал тяжелее.

Конец главы 12

Глава 13. Руна имени

Анна

Я проснулась от того, что кто-то дышал мне в лицо.

Тёплый воздух касался щеки, пахло мёдом и прелой листвой. Я не открывала глаз — боялась. Боялась, что если открою, то увижу над собой не потолок избы, а что-то другое.

Вдох. Выдох. Дыхание не отступало.

Я открыла глаза.

Надо мной был потолок из тёмных брёвен. Мох в трещинах слабо светился, как гнилушка в болоте. Я села на лавке. Тело слушалось, но было чужим — лёгким, гибким, с длинными пальцами. Я посмотрела на свои ладони. Метки, которые вчера были слабыми, теперь стали чётче. Спирали, завитки, линии, которых не было на моих руках никогда. Они пульсировали в такт сердцу.

Я встала, подошла к зеркалу из полированного камня. На меня смотрела женщина, которую я не узнавала. Моё лицо, но тоньше, острее. Скулы выступают, глаза стали больше, глубже. Волосы — ярко-рыжие, как пламя.

— Это я, — сказала я вслух.

Отражение не ответило. Но его губы дрогнули на долю секунды позже моих.

Я умылась водой из кувшина. Она была холодной, пахла болотом. На столе появилась еда — хлеб, мёд, ягоды. Я не видела, кто принёс. Я уже переставала удивляться.

Я доела, оделась. Льняная рубаха, которую дали мне вчера. Камень-личина в кармане. Он был тёплым, почти горячим. Я сжала его — и на мгновение мне показалось, что я слышу далёкий голос. Мужской. Знакомый. «Анна!» — будто крикнул кто-то сквозь толщу воды. Я замерла. Камень смолк.

Я вышла на улицу.

Деревня казалась пустой. Улицы были прямыми, чистыми, но никто по ним не ходил. Дома стояли с закрытыми дверями, ставни задвинуты. Я заметила, что на каждом пороге лежит маленький камешек — серый, гладкий, с вырезанной руной. Я наклонилась, чтобы рассмотреть один. На камне была руна, которую я не узнала. Но когда я коснулась её пальцем, камень нагрелся, и я услышала далёкий шёпот: «Не входи без приглашения».

Я отдёрнула руку и пошла дальше.

У большой избы уже стояли наставники. Десять фигур в льняных рубахах, неподвижных, как изваяния. В центре — старик с закрытыми глазами. Рядом с ним — рыжая женщина, Лоухи. При виде меня она усмехнулась.

— Проснулась, — сказала она. — Думала, будешь дольше сопротивляться.

— Я всё ещё сопротивляюсь.

Лоухи подошла ближе. От неё пахло сухими травами и чем-то ещё — железом. Кровью?

— Сегодня ты узнаешь своё настоящее имя, — сказала она. — То, которое нельзя говорить вслух. То, которое даст власть над тобой любому, кто его узнает.

— Зачем оно мне?

— Без имени тебя здесь нет. Ты — тень, гостья, чужой дух. Имя впечатает тебя в это место. Сделает настоящей.

— А если я не захочу быть настоящей здесь?

Лоухи посмотрела на меня долгим взглядом. Её глаза на секунду стали не чёрными — белыми, как у Вяйнемё.

— Тогда ты исчезнешь. Не уйдёшь обратно — просто перестанешь быть. Твоё тело у костра истлеет за один удар сердца. Твой муж даже не поймёт, что случилось.

Я сжала камень в кармане. Он был тёплым. Живым.

— Хорошо, — сказала я. — Я согласна.

Она привела меня в свою избу на курьих ногах. Внутри пахло так, что у меня защипало в носу: травы, кровь, что-то горелое. На полках — пузырьки, пучки сушёных растений, странные камни. В углу — большой деревянный стол, весь в царапинах и тёмных пятнах.

Лоухи указала на скамью. Я села. Она поставила передо мной глиняную чашу с водой. Вода была мутной, с плавающими крупинками. От неё исходил холод — не тот, что от льда, а тот, что от глубокого колодца, куда никогда не попадает солнце.

— Смотри в воду, — сказала Лоухи. — Что видишь?

Я посмотрела. Вода была мутной, моё лицо расплывалось.

— Себя, — ответила я.

— Смотри глубже.

Я всмотрелась. Вода начала светлеть, крупинки оседали, и в глубине появилось лицо. Другая женщина. Те же скулы, тот же разрез глаз, но волосы совершенно седые, а на лице — глубокие морщины. Глаза её были закрыты. Потом открылись — белые, как у Вяйнемё.

— Это… моя прабабка? — спросила я.

— Да, — Лоухи стояла за моей спиной, я чувствовала её дыхание на затылке. — Она тоже сидела здесь. Тоже боялась. Теперь твоя очередь.

— Она хочет что-то сказать?

Лоухи помолчала. Потом наклонилась к самому уху.

— Хочет. Но я не дам. Не сейчас. Ты ещё не готова.

Она положила на стол кусочек бересты и кусок угля.

— Первая руна — твоё имя. Пиши.

— Я не знаю рун.

— Рука знает. Пиши.

Я взяла уголь. Он был горячим, только не жёг — впитывался в пальцы, как сухая земля впитывает воду. Я почувствовала, как пальцы сами начинают двигаться, выводить знаки. Я не понимала, что пишу, но каждое движение отдавалось в ладони болью. Уголь трещал, крошился, оставляя на бересте чёрные линии, которые светились слабым зелёным.

— Хорошо, — выдохнула Лоухи. — Теперь брось в воду.

Я бросила бересту в чашу.

Вода вспыхнула зелёным огнём — не жарким, а мёртвым, холодным. Пламя лизало края чаши, но не выплёскивалось. Береста сгорела без дыма, оставив на поверхности чёрный пепел.

И в этот миг я услышала голос.

«Анна».

Не Лоухи. Не прабабки. Андрей. Его голос прорвался сквозь толщу миров, далёкий, искажённый, но узнаваемый. Он звал меня.

Я вздрогнула так, что чаша качнулась. Вода плеснула через край, залив стол чёрной лужицей. Лоухи резко подалась вперёд, схватила чашу, прижала ладонями.

— Не отвлекайся! — прошипела она. — Здесь это опасно.

— Он зовёт меня, — прошептала я. — Он там, у костра, один…

— Знаю. Я слышу. Но если ты сейчас сорвёшь ритуал, он никогда тебя не дозовётся. Ты застрянешь здесь, а он — там. Навсегда.

Я заставила себя замереть. Лоухи убрала ладони. Поверхность воды снова стала гладкой, но в ней больше не было моего лица. Только чёрный пепел, который медленно стягивался в центр, складываясь в узор.

— Твоё имя записано, — сказала Лоухи. Голос её звучал глухо, будто она сама испугалась того, что произошло. — Теперь тебя здесь знают.

— А раньше не знали?

— Знали, но не могли назвать. Теперь могут. — Она наклонилась к моему уху, и её дыхание обожгло холодом. — Имя — это власть. Никому не давай свой ключ. Даже ему. Особенно ему.

— Почему?

— Потому что он позвал тебя, и ты услышала. Значит, ваши имена уже сплетены. Если он узнает твоё — ты станешь его тенью. Если ты узнаешь его — он станет твоей. Вы не готовы.

Пепел в чаше дрогнул, сам собой высыпался через край и упал на стол, рассыпавшись в идеальный круг. Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Круг пульсировал, стягивался в точку, и в этой точке я увидела крошечную фигуру. Человек. Стоит у костра. Ждёт.

— Андрей, — прошептала я.

— Да, — кивнула Лоухи. — Это его круг. Мой тебе подарок: ты можешь смотреть на него раз в год. Не больше. Не пытайся говорить — он не услышит, а ты потратишь силу.

Я протянула руку к пеплу. Он был тёплым. Фигура в кругу стояла неподвижно, но я знала — он жив. Он ждёт. Он верит.

Сколько он уже там? Час? Два? Для меня — день. Для него — вечность.

— Убери, — сказала Лоухи.

Я отдёрнула руку. Пепел снова стал просто пеплом.

— Завтра придёшь снова. Будем учить первую руну защиты.

Я встала со скамьи. Ноги не слушались, но я шла к двери. На пороге остановилась.

— Лоухи, — позвала я, не оборачиваясь. — А ты своё имя кому-нибудь отдавала?

Тишина. Я думала, она не ответит. Но потом она заговорила — тихо, как будто себе самой:

— Отдала. Однажды. Поэтому я здесь.

Я не стала спрашивать, кому. Вышла, прикрыв дверь.

За спиной, в избе, погас зелёный свет.

На улице меня встретил серый день. Солнце стояло в той же точке. Я пошла к своей избе, сжимая в кармане камень-личину. Он был горячим. Пульсировал в такт моему сердцу.

Внутри избы я села на лавку, закрыла глаза. В темноте под веками я увидела его. Андрей. Он сидел у костра, сжимал в руке мою заколку. Его губы шевелились: «Анна, Анна, Анна…»

— Я здесь, — прошептала я. — Я вернусь.

Камень в кармане потеплел ещё сильнее. Или мне показалось.

За окном не двигалось солнце. Но где-то там, за туманом, в другом мире, у моего мужа дрогнула тень — и на секунду легла не в ту сторону, куда светил костёр. А потом всё стало как прежде.

Почти.

На лавке, рядом со мной, лежало чёрное перо. Я взяла его. Оно было тёплым и пахло бензином.

— Ты слышал меня, — прошептала я. — Ты слышал.

Перо дрогнуло и рассыпалось пеплом.

Конец главы 13

Глава 14. Ожидание

Андрей

Я сидел у костра и смотрел на палатку.

Костёр давно погас. Я подбросил дров, но они не загорались. Лежали чёрные, мёртвые, и от них не шло тепла. Я оставил их. Бесполезно.

Туман стоял стеной. Он не рассеивался, не редел — просто висел, плотный, молочный, живой. Я смотрел в него, и мне казалось, что он дышит. Втягивается и выдыхается, как огромные лёгкие.

Я потерял счёт времени.

Свет не двигался, но тяжелел. Тени не менялись. Мир застыл.

Я перестал есть. Перестал пить. Я только сидел у мёртвого костра, смотрел на палатку и ждал.

Внутри неё лежали её вещи. Куртка на колышке. Джинсы аккуратно сложены. Ботинки у входа. Как будто она встала и вышла босиком.

Но я бы услышал.

Я всегда слышал её шаги.

Я закрыл глаза. В темноте под веками я увидел её. Анна стояла на поле, среди высокого ячменя. Её волосы стали рыжими, яркими, как огонь. Она смотрела на меня, улыбалась, протягивала руку.

— Анна! — крикнул я.

Она не слышала. Или не могла ответить.

Я открыл глаза. Туман стоял на месте.

Я снова закрыл их.

Ничего.

Я не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Я знал только, что она там, где я не могу её достать.

В какой-то момент я услышал шаги.

Они были лёгкими, быстрыми. Они обошли палатку, остановились у входа.

Я встал. Подошёл.

Никого.

На земле остались следы. Маленькие, босые. Я опустился на колени, коснулся их пальцем. Земля была холодной. И влажной. Как будто кто-то только что стоял здесь.

Я поднял голову. Туман колыхался. В его глубине мне почудилась тень. Маленькая. Детская.

— Анна? — позвал я.

Тень исчезла.

Я остался один.

Я вернулся к костру, сел на землю. Подтянул колени к груди. Мне было холодно, но я не чувствовал холода. Мне было страшно, но я не знал, чего именно.

Я боялся не за себя.

Я боялся, что она не вернётся.

Я закрыл глаза и провалился в дрёму.

Мне приснилась река. Чёрная, медленная, с берегами, заросшими ивами. На том берегу стояли люди. Серые, безликие, их лица были как пустые маски. Один из них отделился от толпы и пошёл по воде. Он не шёл — он скользил, не касаясь поверхности.

Когда он приблизился, я узнал его. Это был мой дед, умерший десять лет назад. Но он выглядел моложе, чем при жизни. И глаза у него были белые, как у той старухи на заправке.

— Ты не должен здесь быть, — сказал он. — Возвращайся.

— Я ищу Анну.

— Её здесь нет. Она ещё жива. Но если ты будешь искать слишком долго, то останешься с нами.

Он протянул руку. Пальцы были длинными, костяными, с чёрными ногтями. Он толкнул меня в грудь. Я упал в воду и проснулся.

На футболке, прямо на сердце, было мокрое пятно. Пахло тиной. И ещё — чем-то сладким, как гнилые яблоки.

Я снял футболку. На коже, там, где было пятно, проступила руна. Та самая, что я видел на камне-личине.

Я сжал кулаки. Я не знал, что это значит. Но я знал, что это не просто так.

Я встал, подошёл к палатке, залез внутрь. Лёг на её спальник. Вдохнул запах её духов. Он был слабым, почти неощутимым.

— Вернись, — прошептал я. — Пожалуйста.

Никто не ответил.

Я закрыл глаза. И в темноте под веками я снова увидел её. Она стояла в каменном круге, вокруг неё — люди в льняных одеждах. Она была другой. Волосы горели огнём, на руках — метки, на лбу — знак.

— Анна, — прошептал я.

Она не слышала.

Я открыл глаза. Туман стоял стеной. Костёр не горел.

Я сел у палатки, сжал голову руками и стал ждать.

Я не знал, что каждый час здесь — сто лет для неё.