600 лет до рассвета. Та, что вернулась

— И ты хочешь их увидеть?

— Я хочу понять, почему меня тянет в такие места. В городе я чувствую, что задыхаюсь. А здесь… спокойно. Как будто я вернулась туда, где должна быть.

Он замолчал. Я знала, что он не понимает, но не осуждает.

— Иногда кажется, что ты ждёшь чего-то, — сказал он тихо. — Какого-то знака.

— Может быть. Моя бабушка говорила, что в нашем роду были женщины, которые уходили в лес и не возвращались. И что их не хоронили, потому что они «ушли в чудь».

— Ты думаешь, это правда?

— Я не знаю. Но хочу узнать.

Костёр треснул, выбросив сноп искр. Одна упала мне на руку, но я не почувствовала боли. Только тепло. А может, и тепла не было — просто я перестала различать.

Андрей подбросил дров. Внезапно он встал, подошёл к краю пустыря, к берёзе с рваной корой, и провёл по ней рукой.

— Смотри, — сказал он. — Здесь кто-то вырезал. Недавно.

Я подошла. На стволе, свежие, ещё сочащиеся соком, темнели знаки. Не буквы — руны. Такие же, как на бересте у меня в кармане. Одна из них — «связь». Но была и другая: кривая, с тремя ответвлениями, похожая на детский рисунок дерева. Я не знала её значения, но от её вида у меня заныло в груди.

— Туристы не режут руны на берёзах, — сказала я.

— Может, местные? Реконструкторы?

— Может.

Я сфотографировала руны на телефон. Экран мигнул и погас — аккумулятор сел мгновенно, хотя показывал половину заряда. Я убрала телефон в карман. Внутри нарастало беспокойство, липкое, как паутина.

— Что ж, тогда будем ждать твоих огней, — сказал Андрей, явно пытаясь разрядить обстановку. — Но если увижу старуху с косой — сразу уезжаем.

Я улыбнулась, но улыбка вышла кривой.

— Договорились.

Вечер навалился быстро. Солнце ещё не село, а сумерки уже поползли из болота. Мы сидели у костра молча. Я сжимала в кармане чужую бересту и чувствовала, как нить на запястье пульсирует.

— Ложись, — сказал Андрей. — Я посижу ещё.

— Ты сегодня слишком заботливый.

— Ты слишком бледная.

Я не стала спорить. Залезла в палатку, забралась в спальник. Ткань пахла домом — сухим теплом, стиральным порошком. Но под этим запахом, едва заметно, проступал другой: торф, гниль, чёрная вода.

Я закрыла глаза.

Сон не шёл. Я слышала, как Андрей подбрасывает дрова, как трещит костёр, как он тихо напевает что-то себе под нос. А потом — между треском поленьев и его голосом — я услышала его.

Детский смех.

Тонкий, переливчатый, он донёсся со стороны болота. Замер. Снова возник. Андрей не слышал — он продолжал петь. Я села в спальнике.

Смех повторился. Теперь ближе.

Я выглянула из палатки. Андрей сидел спиной ко мне, смотрел в огонь. За его спиной, на границе света и тьмы, мне почудилась маленькая фигурка. Светлое платье, босые ноги. Она стояла, чуть склонив голову набок, и смотрела на меня.

Я моргнула — фигурка исчезла. Только ветка качнулась на берёзе.

— Андрей, — позвала я.

— М?

— Ты ничего не слышал?

— Вроде нет. Птица какая-то, может.

Я не стала говорить про смех. Забралась обратно в спальник, натянула край до подбородка.

Шёпот вернулся. Теперь он шёл не из кармана — из-под земли. Я слышала голоса — много голосов, тонких, как детские, старых, как сама земля. Они переговаривались на языке, которого я не знала, но смысл просачивался сквозь кожу: «Пришла, пришла, отмеченная…»

Красная нить на запястье стала горячей. Я прижала её к губам — она пахла дымом и чем-то сладким.

В ту ночь я не спала. Лежала с открытыми глазами, слушая, как тишина становится всё плотнее, всё глубже.

А потом, уже под самое утро, когда свет за стенкой палатки начал сереть, я услышала шаги. Лёгкие, детские. Они обошли палатку, остановились у входа.

Я знала: то, что придёт завтра, изменит всё. И я не могла этому помешать. И не хотела.

Конец главы 7

Глава 8. Ночная гостья

Анна

Я не спала.

Лежала с открытыми глазами, слушая тишину. Андрей уснул сразу — его дыхание стало ровным, глубоким, с лёгким присвистом на выдохе. Раньше это убаюкивало. Сейчас — нет. Сейчас каждый его выдох казался мне отсчётом времени, которое утекало сквозь пальцы.

Тишина давила на уши. Не просто отсутствие звуков — живая, плотная тишина, которая втягивала в себя всё: шорох спальника, моё дыхание, его дыхание, удары сердца. Она была как вакуум — и в этом вакууме я слышала только одно: далёкий, едва различимый шёпот. Тот самый, что доносился из-под земли днём. Теперь он шёл из тумана.

Я вылезла из спальника, приоткрыла полог палатки.

Туман поднялся.

Плотный, молочный, он стелился по земле, не поднимаясь выше колен. Холод ударил в лицо, но я не чувствовала его — или не обращала внимания. Моё тело как будто онемело, остались только глаза и уши.

Куртка осталась в палатке. Я вылезла без неё, в одной тонкой кофте. Ноги сами понесли меня к камням.

На пороге палатки, прислонённый к серому валуну, лежал камень. Я замерла.

Он был небольшим, с ладонь, но я знала — это он. Тот самый. Камень-личина.

Лицо на нём было вырезано грубо, но узнаваемо: закрытые глаза, тонкие губы, гладкие щёки. Как у младенца, но древнее. Когда я наклонилась, мне показалось, что губы дрогнули. Не от ветра — ветра не было.

Я хотела отшатнуться, но рука потянулась сама. Пальцы коснулись камня.

Он был тёплым. Слишком тёплым для камня, пролежавшего всю ночь в тумане.

Я отдёрнула руку и быстро пошла обратно, забралась в палатку, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

Открыла глаза — камень лежал у входа.

Я зажмурилась. Досчитала до десяти. Открыла.

Камень лежал на том же месте. Но теперь на нём была вода — капли, как слёзы, стекали по вырезанным щекам.

— Андрей, — прошептала я.

Он не ответил. Даже не пошевелился. Его дыхание осталось ровным — слишком ровным, как у человека, который не спит, а лежит без сознания. Я потрясла его за плечо. Он не проснулся.

За стенкой палатки что-то шевельнулось.

Шаги. Медленные, шаркающие. Они обошли палатку, остановились у входа.

— Андрей! — на этот раз громче. Бесполезно. Он спал мёртвым сном — или просто не мог проснуться.

Шаги затихли. Я сидела, вглядываясь в серую ткань палатки. Туман прижимался к ней снаружи, и мне казалось, что в нём есть лицо. Детское. С огромными, слишком серьёзными глазами.

А потом я почувствовала холод. Не сквозняк — холод, который пришёл изнутри, из самой глубины груди, и сконцентрировался у моего лица. Будто кто-то стоял передо мной, невидимый, и дышал.

Полог палатки приоткрылся сам.

В проёме стояла девочка.

Лет десяти, в светлом льняном платье, с русыми волосами, заплетёнными в две косы. Босая. На ногах — чёрная земля. Она стояла неподвижно, склонив голову набок, и смотрела на меня серыми, почти белыми глазами.

— Ты меня видишь? — спросила она. Голос был тонким, как у ребёнка, но с чем-то ещё — с чем-то старым, древним.

— Вижу, — ответила я. Мой голос не дрожал. Я сама удивилась.

— Хорошо. Значит, я не ошиблась.

Она вошла в палатку — не откидывая полога, просто просочилась сквозь ткань, как туман. Села напротив меня, поджав под себя босые ноги. От неё пахло ячменём и гнилыми яблоками. Сладко, приторно, до тошноты — и всё равно я не могла отстраниться. Запах обволакивал, как дым.

— Кто ты? — спросила я.

— Мила. Я выбрала тебя.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду. Давно жду. Твоя бабушка обещала прийти, но не пришла. Теперь ты вместо неё.

Она говорила спокойно, почти равнодушно. Но в её глазах я увидела что-то ещё. Не злобу. Не голод. Тоску. Бесконечную тоску, которая не умещается в детском лице.

— Почему бабушка не пришла?

— Испугалась. Многие пугаются. А ты — нет. Ты ещё не знаешь, чего бояться.

Она протянула руку.

— Коснись. И ты всё узнаешь.

Я смотрела на её ладонь — маленькую, бледную, почти прозрачную. Под тонкой кожей не было ни вен, ни костей — только серый свет, который пульсировал в такт моему сердцу.

Внутри меня боролись страх и странное доверие. Я понимала, что если коснусь — обратной дороги не будет. Но одна мысль перевесила всё: а если не коснусь — вернусь ли я? Вернусь ли в город, в бетонную коробку, к удушающей привычке? Или останусь здесь, на пустыре, и всю жизнь буду жалеть, что не узнала?

— Что ты возьмёшь? — спросила я. — Какую плату?

Мила улыбнулась. Впервые. Улыбка была детской, светлой, но от неё у меня похолодело в груди.

— Я возьму твою способность видеть в темноте, — сказала она. — По-настоящему видеть. Ты больше не сможешь различать лица в сумерках. Тени станут для тебя одним сплошным пятном. Но зато ты будешь видеть нас. Всегда. Даже при свете.

— А если я откажусь?

— Тогда ты проснёшься. И забудешь этот разговор. И проживёшь всю жизнь, чувствуя, что потеряла что-то важное. Но не сможешь вспомнить, что именно.

Я перевела дыхание.

— А как же Андрей?

— Он не увидит, — Мила мельком глянула на его неподвижное лицо. — Он не готов. Ты будешь его проводником. Если захочешь.

Я закрыла глаза. В темноте под веками я увидела лес. Другой лес — не тот, что за палаткой. Древний, тёмный, полный глаз, которые смотрели на меня и ждали.

Я открыла глаза и протянула руку.

Мои пальцы коснулись её ладони.

Мир взорвался.

Белый свет, зелёные вспышки, голоса, зовущие меня по имени — не тому, что в паспорте, а тому, что было записано на бересте задолго до моего рождения. Я падала, летела, растворялась. Я видела лица — сотни лиц, старых, молодых, детских. Среди них — моя прабабка, рыжая, как я. Она протягивала ко мне руки и говорила: «Не бойся, девочка. Мы ждали».

А потом — тишина.

Я почувствовала, как из меня что-то вынули. Не грубо — осторожно, как вынимают занозу. Свет в глазах померк, тени стали гуще, и я поняла: Мила взяла своё. Теперь сумерки для меня — одна сплошная чернота.

Я открыла глаза.

Мила сидела напротив, всё так же спокойно.

— Ты приняла, — сказала она. — Теперь ты наша.

— Я не ваша, — ответила я. — Я — своя.

— Это одно и то же.

Она встала, не касаясь земли, и поплыла к выходу. У полога обернулась.

— Не зови его, — сказала она тихо. — Он не услышит. Туман разделяет. Но когда-нибудь… Когда-нибудь ты сможешь позвать. Только не сейчас. Сейчас ты ещё слабая.

Она вышла в туман. Полог упал, отсекая свет.

Я осталась одна.

Последнее, что я увидела, — лицо старухи в тумане. Она стояла за Милой, невидимая для неё, и смотрела на меня. Чёрный платок, глаза белые. Старуха с заправки. Она улыбнулась — жёлтые зубы, редкие, страшные — и исчезла.

В мире Андрея, в этот самый миг, у костра, он внезапно проснулся от холода. Спальник Анны был пуст и ледяной. Но он ещё не знал. Он только сжал в пальцах маленькое чёрное перо, пахнущее её духами, и прошептал её имя.

Конец главы 8

Глава 9. Пропажа

Андрей

Я проснулся от холода.

Не от утренней сырости — от холода, который шёл изнутри, из самой глубины костей. Он пробирал сквозь спальник, сквозь куртку, сквозь кожу — и скапливался где-то под сердцем, тяжёлый, как ртуть.

Я повернулся.

Рядом никого не было.

Спальник Анны лежал пустым, смятым, но когда я протянул руку и коснулся его — отдёрнул пальцы. Он был ледяным. Не просто остывшим — ледяным, будто его вынули из проруби и бросили сюда. Будто в нём никто никогда не спал.

— Анна? — позвал я.

Тишина. Даже эхо не ответило — звук упал и утонул в тумане, как камень в болоте.

Я вылез из палатки. Костёр почти догорел, угли тлели красным, но от них не шло тепла. Я подбросил дров — они легли на угли и не загорелись. Просто лежали, чёрные, мёртвые, будто отказывались гореть без неё.

— Анна! — крикнул я громче.

Тишина.

Я обошёл пустырь. Трава под ногами хрустела не от росы — от инея. В середине сентября. Я остановился. Мои следы на траве были чёрными, будто обугленными. Земля под ними почернела и пахла — сладковато, тошнотворно, как гнилые яблоки.

В голове зашумело.

Я заставил себя дышать ровно. Потом ещё раз обошёл пустырь, теперь по кругу, глядя под ноги. Никаких следов — ни её босых ног, ни чьих-либо ещё. Только мои, чёрные, обугленные.

Я заглянул в машину. На водительском сиденье лежала её заколка — та самая, которой она подкалывала волосы, когда мы выезжали из города. Я взял её. Металл обжёг пальцы холодом, и на подушечках выступил иней. Я дунул — иней не растаял.

И тогда я сделал то, чего не делал с детства.

Я опустился на корточки у кострища, нашёл сухую щепку, сжал заколку в пальцах и попытался высечь искру. Как учил дед: кресало, кремень, трут. Заколка — кресало. Камень — любой. Я нашёл у кострища серый голыш, ударил. Раз. Другой. Третий.

Искры летели, но гасли, едва коснувшись земли.

Я вспомнил, как Анна говорила: «Огонь — это сердце дома. Пока он горит — ты жива». Я снова ударил заколкой о камень, целясь в пучок сухого мха. Искра упала, зашипела… и погасла. Мох почернел, но не загорелся.

— Она жива, — сказал я вслух. — Она там.

Мой голос не дрожал. Я сам не знал, откуда взялась эта уверенность.

Я обошёл болото по краю. Вода была чёрной, неподвижной, как зеркало. Я вгляделся в глубину — и мне показалось, что под поверхностью что-то движется. Не рыба, не коряга. Что-то большое, медленное, с человеческими очертаниями. Я отступил на шаг, но тут же заставил себя остановиться.

— Ты там? — спросил я воду.

Поверхность дрогнула. Пошёл круг, потом второй, потом всё стихло.

Я вернулся к палатке. Её вещи лежали на месте. Куртка висела на колышке. Джинсы аккуратно сложены. Ботинки стоят у входа. Как будто она встала и вышла босиком. Но я бы услышал. Я всегда слышал её шаги.

Я сел у костра, взял заколку, прижал к губам. Металл был холодным, но мне показалось, что я чувствую запах её волос. Слабый, почти неощутимый.

— Я буду ждать, — сказал я в пустоту. — Ты слышишь? Я здесь.

Туман молчал.

Я не знаю, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. Я перестал есть. Перестал пить. Я сидел, смотрел на мёртвые угли и ждал.

А потом она заговорила со мной.

Сначала я услышал шёпот — далёкий, как ветер в кронах, но без ветра. Он шёл не из леса — из палатки. Я подполз к входу, отдёрнул полог.

Внутри было холодно. На спальнике Анны лежало чёрное перо. Я взял его. Оно было влажным, тёплым, пульсирующим, как крошечное сердце. И от него пахло не птицей — пахло её духами. Тем самым, сладковато-горьким ароматом, который она наносила на запястья перед выходом.

Я сжал перо в ладони и услышал её голос.

«Андрей, я здесь. Не бойся. Я учусь. Это долго, но я вернусь. Жди меня. Жди, пожалуйста».

— Анна! — крикнул я.

Голос исчез. Перо в моей ладони задрожало, пошло трещинами и рассыпалось чёрным пеплом, который просочился сквозь пальцы и впитался в землю.

Я остался один.

Но теперь я знал. Она там. Она жива. И она просила ждать.

Я сел у костра, сжал её заколку в кулаке и уставился в туман. Спать не хотелось. Есть — тоже. Только ждать.

На второй час — или на третий — я услышал шаги.

Они были лёгкими, быстрыми. Они обошли палатку, остановились у входа. Я встал, подошёл.

Никого.

Но на земле остались следы. Маленькие, босые, чёткие, цепочкой уходящие в туман. Я опустился на колени, коснулся одного пальцем. Земля была холодной и влажной. И ещё — она пахла ячменём. Сладко, с медовой горчинкой, как поле под солнцем.

Я поднял голову. Туман колыхался. В его глубине мне почудилась тень. Маленькая. Детская. В светлом платье.

— Ты Мила? — спросил я.

Тень не ответила. Но мне показалось, что она кивнула.

— Передай ей, что я жду.

Тень растаяла.

Я остался один.

Я лёг в её спальник. Вдохнул запах её духов. Он был слабым, почти неощутимым. Я закрыл глаза и попытался представить её лицо.

Оно расплывалось.

И я боялся. Не за себя. За неё.

В мире Анны, в этот самый миг, Лоухи накрыла чашу с водой ладонью и сказала: «Твой муж только что позвал тебя по имени. Не отвлекайся. Здесь это опасно». Анна вздрогнула и прикусила губу. На бересте, лежащей перед ней, проступила руна — не та, что она чертила. Чужая. Но тёплая.

Конец главы 9

Глава 10. Ячменный луг

Анна

Я падала.

Нет — не падала. Растворялась. Моё тело перестало быть моим. Я чувствовала каждую клетку, но они больше не слушались. Руки, ноги, сердце — всё существовало отдельно, и я была где-то между ними, в пустоте, где нет ни верха, ни низа, ни света, ни тьмы.

Голоса. Много голосов.

— Анна… Анна, ты пришла. Мы ждали.

— Не бойся, — голос Милы. — Ты уже там, где должна быть.

— Где? — хотела спросить я, но не услышала своего голоса.

— Дома. В настоящем доме.

Вдох. Я почувствовала воздух. Тёплый, сладковатый, пахнущий мёдом и травой. И солнце. Я почувствовала солнце на лице — сначала как тепло, потом как свет, который проникает сквозь закрытые веки.

Я открыла глаза.

Надо мной было небо. Яркое, голубое, с редкими облаками. Солнце стояло высоко, но не двигалось — застыло в одной точке, как на картине. Я смотрела на него, и оно не слепило. Оно просто было.

Я лежала на спине. Вокруг — ячмень. Высокий, золотистый, выше моего роста. Колосья шелестели, хотя ветра не было. Они шевелились сами, как живые, и тянулись ко мне, касались лица, рук.

Я села. Тело слушалось, но оно было другим — лёгким, невесомым. Я посмотрела на свои руки. Тонкие, с длинными пальцами, с метками на ладонях, которых раньше не было.

— Ты проснулась.

Голос был рядом. Я обернулась.

Мила стояла в двух шагах, склонив голову набок. Светлое льняное платье, русые волосы, заплетённые в две косы, серые глаза. Теперь, при свете дня, она выглядела почти нормально. Почти. Только тень под её ногами была слишком тёмной для такого яркого солнца.

— Где я? — спросила я. Голос звучал чужим — тише, чем обычно, с каким-то новым оттенком.

— Там, где тебя ждали, — она улыбнулась. — Пойдём.

Она повернулась и пошла, раздвигая ячмень. Стебли расступались перед ней, как вода, и смыкались за ней, не оставляя следа.

Я встала. Ноги слушались, но я чувствовала себя неуверенно — будто шла по зыбкой земле.

— Сколько я здесь? — спросила я, догоняя Милу.

— Только миг, — она не обернулась. — Но ты уже другая.

— Что это значит?

— Увидишь.

Я шла за ней, раздвигая ячмень. Стебли царапали руки, оставляя на коже тонкие белые полосы. Они пахли мёдом и пыльцой, и этот запах заполнял лёгкие, вытесняя всё остальное.

— Мои волосы, — сказала я. — Они были не такими.

— Они всегда были такими, — Мила оглянулась через плечо. — Просто ты не замечала.

— Я замечала. У меня были русые волосы.

— В городе — да, — она отвернулась. — Здесь они настоящие.

Я хотела спросить, что значит «настоящие», но слова застряли в горле. Я шла молча, глядя на её спину.

— Мила, — позвала я. — А Андрей? Что с ним?

Она остановилась. Не оборачиваясь, ответила:

— Он у костра. Ждёт.

— Он один? — сердце сжалось. — Он же не знает, где я.

— Знает, — она повернулась ко мне. — Он чувствует, что ты здесь. Он будет ждать. Он придёт. Когда ты будешь готова.

— Я хочу вернуться к нему сейчас.

— Не сейчас, — она шагнула ко мне, переплела пальцы, надавила костяшками на ладонь. Её ладонь была холодной, как лёд. — Сейчас ты должна идти. Иначе всё, что мы сделали, будет зря.

— Что вы сделали?

— Мы ждали тебя сто лет. Не заставляй ждать ещё.

Она отпустила мою руку и пошла дальше. Я смотрела ей вслед, потом перевела взгляд на свою ладонь. Там, где она коснулась меня, остался белый след, который медленно таял.

Я пошла за ней.

Конец главы 10

Глава 11. Ворота. Десять наставников

Анна

Мы вышли на край поля, и ячмень расступился, открывая вид на долину.

Деревня лежала внизу, у подножия холма. Несколько десятков домов, сложенных из тёмного дерева, с резными наличниками и крышами, крытыми дранкой. Улицы были прямыми, как стрелы, и такими чистыми, будто их вымели перед моим приходом.

Но что-то было не так.

Я смотрела на деревню и не сразу поняла, что именно меня тревожит, пока не заметила тени. Дома отбрасывали тени, но не от солнца, которое стояло прямо над головой, а откуда-то сбоку, как будто светило два светила, и одно из них было невидимым. Тени лежали косо, тянулись к лесу, как длинные чёрные пальцы.

— Что это за место? — спросила я.

— Деревня, — Мила стояла рядом, глядя вниз. — Твой новый дом.

— У меня есть дом.

— Был. Теперь этот.

Она начала спускаться по тропе, которая вилась между камнями. Я пошла за ней, чувствуя, как каждый шаг приближает меня к чему-то, от чего хотелось бежать. Но бежать было некуда — позади только поле, ячмень, который уже сомкнулся, как вода за спиной пловца.

Тропа вывела к воротам.

Они были высокими, из тёмного дерева, украшенные резьбой — спирали, звери, лица. На столбах — конские черепа. Белые, чистые, без единой трещины. Они смотрели пустыми глазницами, и мне казалось, что они знают, кто я и зачем я здесь.

У ворот стояли люди. Десять.

Они были одеты в льняные рубахи, домотканые пояса, у некоторых — платки или шапки. Их лица были правильными. Слишком правильными. Как маски, которые надели на живую плоть. Ни одного веснушчатого носа, ни одной асимметричной брови. И все они смотрели на меня.

Я остановилась. Ноги стали ватными.

— Не бойся, — Мила взяла меня за руку. — Это твои учителя.

— Почему их десять? — выдохнула я.

— По числу кругов. По числу пальцев на двух руках, которыми ты будешь брать и отдавать.

Она потянула меня вперёд. Люди у ворот расступились, пропуская нас, но не отступили — сомкнулись за спиной, отрезая путь назад. Я чувствовала на себе их взгляды — тяжёлые, изучающие, липкие, как болотная тина.

В центре стоял старик. Длинная седая борода, лицо в глубоких морщинах, глаза закрыты. Когда мы подошли, он открыл их.

Под веками не было зрачков — только белая муть, которая пульсировала, как живая. Она дышала. Она смотрела на меня, хотя смотреть было нечему.

— Мы ждали тебя, — сказал он.

Голос шёл не изо рта — из воздуха, из земли, из самих камней. Он звучал сразу отовсюду, и от этого вибрировало в костях.

— Твоя кровь звала нас, и ты пришла.

— Я… я не знала, — мой голос дрожал. — Я просто приехала в отпуск.

— Нет случайных дорог. Ты выбрала этот путь. Камень привёл тебя.

Я машинально сунула руку в карман. Камень-личина был там. Горячий. Пульсирующий, как сердце. Я вытащила его — и все десять пар глаз уставились на него.

— Ты принесла его, — прошелестел старик. — Это хорошо. Он помнит тебя.

— Что вы от меня хотите? — спросила я, сжимая камень до боли в пальцах.

— Учиться, — старик закрыл глаза. — Шестьсот лет. Ты станешь хранительницей. Или займёшь место среди нас.

— Шестьсот лет? — я отступила на шаг, но за спиной стояли они, стеной. — Это невозможно. У меня есть муж, работа, жизнь…

— Там пройдёт только ночь, — старик снова открыл глаза. — Ты вернёшься на рассвете. Но здесь ты проживёшь шестьсот лет.