Пепел и сумерки. Том 2. Раскол вечности

Каждый новый рывок давался с усилием, которое можно было бы назвать чудовищным. Лёша чувствовал, как боль пронизывает каждую жилку, каждый нерв, как будто весь лес, все ветки, земля и воздух давят на него одновременно. Но в его сознании жила единственная мысль, как яркий, болезненный огонь: он должен довести Сашу до города, даже если это потребует последней капли сил и воли.

Лёша наклонился к ней, поднять её полностью на руки он не мог — нога почти не слушалась, каждая попытка согнуть её резала болью, мышцы дрожали от истощения. Он сжал зубы и осторожно подхватил её за плечи, направляя к земле, чтобы та слегка касалась земли ногами. Она была почти без сознания, тело тяжело обвисло, и Лёша понял, что любая ошибка может стоить им жизни.

Он сделал первый шаг — нога словно превратилась в свинец, каждое движение отдавалось ударом по спине и коленям. Саша скользила вперед, слегка помогая руками, но её сила была едва заметной. Лёша едва держал равновесие, каждую секунду рискуя упасть.

Когда нога больше не слушалась, он присел на землю, удерживая Сашу на коленях. Сердце билось так, что казалось, оно вот-вот выскочит из груди, дыхание было прерывистым, а руки стонали от напряжения. Он перевёл её немного вперёд, потом снова сделал попытку встать, с трудом опираясь на сломанную конечность.

Так они продвигались по лесу: маленькие рывки, короткие паузы, боль, усталость и отчаяние. Каждый сантиметр давался с нечеловеческим усилием, но выбора не было. Лёша знал, что если они остановятся слишком надолго — битва, магия, шёпот — всё поглотит их мгновенно.

Каждый рывок стоил Лёше слишком дорого, но в голове была одна мысль, сильнее боли и усталости: он должен довести Сашу до города. И несмотря на весь ужас, истощение и почти полное бессилие, он продолжал двигаться.

Грохот битвы усиливался, и каждый удар магии отзывался в земле тяжёлой, глухой вибрацией. Лёша знал: чем ближе они к городу, тем выше вероятность, что их сметёт вместе с лесом, с каждым деревом, с каждым кустом.

Он попытался идти быстрее, но ноги предали его. Сломанная конечность не слушалась, мышцы отказывались работать, словно окаменевшие, а каждая попытка подняться вызывала невыносимую, пронзающую боль, которая разливалась по спине и грудной клетке. Он рухнул на землю, едва удержав Сашу, чтобы она не ударилась. Тяжесть её тела казалась невыносимой, будто она была сделана из свинца, и Лёша чувствовал, как с каждой секундой его силы утекают, оставляя лишь пустоту и острую боль.

Попытка подняться снова обернулась лишь катастрофой: мышцы не слушались, дыхание сбивалось, голова кружилась, а мир вокруг рассыпался на глухие всполохи света и звука. Он ощутил, как тело пронизывает ледяное онемение, каждый нерв словно кричит от усталости, а боль вплелась в каждую клетку. Казалось, что весь мир сдавливает его, давит изнутри и снаружи одновременно, оставляя лишь одно — безысходность.

Он лежал, пытаясь схватиться хоть за что-то, что могло бы дать опору, но вокруг был лишь лес, шевелившийся и дышавший, чуждый и враждебный. С каждым новым глухим раскатом магии он понимал: шансов у них нет. Ни силы, ни времени, ни пути назад. Всё, что оставалось, — это страх, холодный и глухой, как тьма, что окутывает сознание.

И в этой тьме Лёша почувствовал, что он почти один. Саша без сознания, тело тяжкое и неподатливое, а до города ещё целая вечность. Каждое движение давалось с чудовищным усилием, и мысль о спасении казалась теперь почти невозможной — как дотянуть руку до обрыва, когда под ногами нет опоры.

Впервые за долгое время он позволил себе подумать: я не справлюсь.

Звук далёкого удара прокатился по земле.

Я не смог защитить Валеру. Не смог предотвратить смерть Виктора… я загнан в угол. Сдаться сейчас… будет верным решением. Ведь так?.. Саша без сознания… а я полуживой… до города ещё очень долго, у меня нет и шанса.

Он попытался подняться ещё раз. Попытка была резкой, отчаянной, как бросок в пропасть без страховки. Но тело предало его: мышцы сжались, словно закалённый металл, колени подкосились, а каждая клетка кричала от боли. Перед глазами тут же потемнело, мир завертелся, словно его втягивали в вихрь, где нет ни опоры, ни воздуха. Сердце билось слишком быстро, а дыхание рвалось короткими взрывами, не успевая наполнить лёгкие.

Сознание оборвалось. Всё вокруг растворилось в густой тьме, где не было ни боли, ни движения, ни надежды — лишь пустота, холодная и непреклонная. И в этой пустоте Лёша почувствовал одновременно и страх, и странное облегчение: страх, что он не сможет спасти Сашу, и облегчение, что наконец можно сдаться… но это сдавшееся «я» внутри шептало, что где-то там, за этим черным занавесом, ещё есть шанс, пусть и мизерный.

Когда он открыл глаза, перед ним растянулся лес — тёмный, густой и неприветливый, но вместе с тем странно спокойный, будто весь мир замер в ожидании. Туман стелился по земле, мягкий и плотный, скрывая под собой корни и упавшие ветки, словно укрывая их от посторонних глаз. Воздух был густой, прохладный, с запахом сырой земли и хвои, но от этого не появлялось привычного тревожного напряжения — напротив, лёгкость скользила по телу Лёши, мягкая, почти обманчивая, от которой становилось не по себе.

Между высокими деревьями не было ни света, ни звука — только слабое колыхание тумана, словно лес дышал медленно, почти незаметно. Каждый шаг отдавался пустотой: земля под ногами была мягкой, почти как губка, и казалось, что она поглощает звуки его движений, лишая их эха. Лёша встал, чувствуя необычайное облегчение: боли не было, ноги слушались идеально, никакой тяжести, никакой усталости, никакого страха. Всё привычное исчезло, и оставалась только эта странная лёгкость, словно он шагнул в иной мир.

Он сделал первый шаг вперёд, не зная, куда идти, но чувствуя, что движение — единственное правильное решение. Шаги звучали тихо, едва слышно, и каждое движение тела казалось одновременно привычным и чуждым. Внутри росло странное ощущение — будто лес наблюдает за ним, молча оценивает каждый вздох, каждую мысль.

Через пару минут тишину нарушил шорох. Он обернулся. Между деревьями стояла девочка. Лет шести или семи, маленькая, хрупкая, но её присутствие было одновременно невероятно живым и жутким. Она стояла, неподвижная, с широко раскрытыми глазами, в которых не было привычного детского любопытства или удивления. В её взгляде было что-то… неправильное. Словно она видела не его, а то, что скрыто от глаз обычного человека; словно её взгляд проникал в глубины, куда не должна заглядывать душа.

Девочка не шевелилась, но лес вокруг неё казался другим: туман сгущался, ветви деревьев слегка наклонились к ней, словно прислушиваясь. Её дыхание было почти незаметным, а тишина вокруг — неестественной, густой, плотной, давящей на грудь Лёши. Каждое мгновение растягивалось; он ощущал, как его собственные мысли замедляются, как пульс колеблется в такт с этим странным лесом.

И тогда он понял: она не просто стоит здесь. Она принадлежит этому месту. Её взгляд был не просто неправильным — он был чужим, чуждым, как будто частица чего-то древнего и запретного проникла в неё и смотрела на него сквозь детское лицо.

Что ты здесь делаешь?..

Он хотел спросить, но горло будто застывало, слова не выходили. Любая попытка произнести звук ломалась внутри, обрывалась, оставляя лишь безмолвие.

Девочка вдруг резко развернулась и побежала вперёд. Лёша бросился за ней, но лес, казалось, растягивался до бесконечности: деревья сгущались, туман клубился вокруг, а каждый шаг отдавался гулким, пустым эхом, будто сам воздух сопротивлялся движению.

Лёша догнал край густой чащи, заглянув за толстый ствол дерева — и остановился, словно всё внутри замерло.

Подойдя ближе, он увидел её — маленькую, хрупкую, но уже беззащитную. Девочка лежала в глубокой яме, словно провалившаяся в самую пасть земли. Острые колья пронзили её тело, выступали сквозь грудь, живот, руки. Кровь стекала в тёмные трещины ямы, смешиваясь с грязью, и воздух вокруг дрожал от тишины, полной боли.

Её глаза были широко раскрыты — не живые, не совсем мёртвые, а странно пустые, с лёгким, холодным блеском, словно отражающие саму смерть. В них не было ни страха, ни боли, ни надежды — только немой, непроглядный ужас, который разрывал на части душу любого, кто смотрел.

Лёша замер. Сердце разрывалось, но тело не слушалось. Он хотел кричать, пытался крикнуть её имя, бежать, вырвать её из этой ямы — но каждый шаг давался с трудом, словно он сам погружался в вязкую, ледяную смолу. Страх сжимал грудь, сковывал горло, блокировал разум.

Он видел каждую деталь — маленькие пальцы, изогнутые в неестественной боли; волосы, пропитанные кровью и грязью; выражение лица, которое не принадлежало ни живому, ни мёртвому. Оно было чужим, но жило в его сознании, словно въевшись туда навсегда.

И тогда, в этой тишине, до боли реальной и невозможной, Лёша понял: он снова потерял кого-то, кого должен был защитить. И снова оказался беспомощным. Каждая клетка его тела кричала, сердце готово было разорваться, а разум колебался между отчаянием и яростью.

Я… снова не смог защитить. Даже её. Я не смог… защитить. Всех, кого я пытался спасти или защитить… умирали.

Эта мысль сдавила его сильнее, чем любая боль.

— Ты убил эту девочку?

Голос прозвучал тихо, почти спокойно, но в его спокойствии таилась ледяная угроза. Лёша резко обернулся — вокруг никого не было. Деревья стояли неподвижно, туман медленно стелился по земле, и казалось, что каждый звук отражается в нём несколько раз, будто лес сам повторял слова.

Но ощущение присутствия не покидало его. Оно было словно плотная тьма, скользящая вдоль его спины, холодная, но невесомая. Лёша почувствовал, как воздух вокруг будто сжимается, давит на грудь, а лёгкие сопротивляются дыханию. Внезапно показалось, что кто-то стоит прямо за ним, но невозможно было увидеть ни силуэт, ни тень — только ощущение взглядов, пронизывающих до костей.

Внутри головы застучало что-то холодное и чуждое, словно кто-то — невидимый, но совсем рядом — скользнул через мысли, обшарил воспоминания, почувствовал страх. Лёша понял: этот голос не принадлежал обычному человеку. Он исходил из существа, способного существовать там, где не должно быть живого, и при этом влиять на разум без прикосновения.

Он попытался заговорить — шёпот в голове усилился. Казалось, голос буквально скользит по стенкам черепа, проникает в каждую клетку и одновременно остаётся за пределами реальности. Холодный, спокойный, но опасный. Лёша ощущал, что это существо знало о нём всё, видело всё, что он пытался скрыть от самого себя, и при этом играло с ним, как кошка с мышью.

И хотя вокруг никого не было, Лёша чётко почувствовал лёгкое движение воздуха у себя за спиной — как будто кто-то сделал шаг. Он не видел силуэта, но его тело инстинктивно напряглось: каждое чувство кричало, что это существо близко, сильнее всего, что он когда-либо встречал.

— Нет. Я не убивал её. Я пытался…

— Пытался что? — перебил голос, тихо, но каждый звук отозвался в груди тяжёлым ударом.

— Пытался спасти. Я шёл за ней… надеясь догнать. Надеясь защитить.

— Ты думал о себе? — голос стал ближе, словно скользнул по самому позвоночнику. — Как ты мог защитить ребёнка там, где сам едва держался на ногах?

— У меня… не было выбора. Я делал то, что должен был.

Наступила пауза, но она была не пустотой — она давила, сжимала грудь, затягивала каждую мысль в череду вопросов и сомнений. И вдруг голос снова прозвучал, мягче, почти тихо:

— Ты спасатель, парень?

— Нет. Но я обязан был хотя бы попытаться.

Тишина снова накрыла лес. Он ожидал ощутить тяжесть чужого присутствия, но вместо этого почувствовал странную лёгкость: как будто лес сам подхватил его дыхание и дал возможность перевести дух. И хотя это ощущение было зыбким и неустойчивым, оно дало крошечную искру — намёк на то, что не всё потеряно.

Но прежде чем Лёша успел понять это, земля под ногами дрогнула. Сначала едва заметно, потом всё сильнее, как если бы сама реальность разламывалась. Он споткнулся, попытался ухватиться за что-то, но под ним зияла пустота.

Он провалился в темноту. Сердце подпрыгнуло, глотка сжалась, а в глазах вспыхнула последняя искра сознания. И среди бездны, холодной и полной страха, он почувствовал лёгкое касание — едва заметное, но настоящее, словно кто-то протянул руку, предлагая удержаться.

И тогда он понял: даже здесь, в этом безмолвном мраке, где казалось, что всё потеряно, есть шанс. Маленькая, почти незаметная надежда. Она была слабой, но она была.

Глава 24.1 Этот вид я не забуду никогда

Я была рядом с Лё, когда начала слышать это. Мы бежали из леса, в сторону города. Он почувствовал опасность и разбудил меня.

В один момент я начала слышать странный шёпот, он звал меня на помощь. Но он был в стороне, где бились насмерть те странные сущности, от вида которых у меня пробирают мурашки.

Внезапно я начала чувствовать боль. Голова раскалывалась изнутри, словно кто-то водил по ней невидимым ножом, но ни один нерв не мог вырваться. Я пыталась кричать, но голос не подчинялся — и тогда поняла: это не совсем я кричу. Кто-то или что-то берёт мои звуки, тянет их наружу и скручивает в вопль, которого не могло быть.

Мир вокруг меня дрожал, хотя я не чувствовала земли под ногами. Каждое дерево казалось живым, наблюдающим, каждое движение воздуха — сигналом опасности. И в этой дрожащей тишине возникли лица — фрагменты прошлого, смятые и странно чужие. Я видела себя ребёнком, но чужим взглядом: глаза, полные удивления и страха, руки, пытающиеся схватить что-то недосягаемое. Лёша… его фигура мелькала там, но не как человек, а как тень, которую я знала и боялась одновременно.

Я шла сама, но не своей волей. Нога за ногой, шаги давались с чужой точностью, будто внутри меня кто-то расставлял приоритеты. Страх смешался с холодной ясностью: если я откажусь, всё кончено. Не для меня, а для нас. Я пыталась сопротивляться, но попытки были четны, как ветер перед бурей.

И тогда я увидела её. Девочку. Маленькую, изломанную, но с глазами, которые кричали не словами, а пустотой. Я знала, что она не может быть здесь, что это невозможно. Но память возвращалась сама: заброшенный дом, крик, который я успела услышать… все фрагменты прошлого и настоящего слились воедино.

Эти воспоминания давили мне на самое больное: сострадание. Это случилось в детстве, мне было около тринадцати лет. Я встретила эту девочку у нас во дворе, она помахала мне, подзывая к себе, и начала бежать. Из детского любопытства, я побежала за ней.

Мы бежали долго, но пока бежала, заметила странную вещь: вокруг, в городе, не было ни одной машины на дороге, и людей тоже.

Но я старалась не обращать внимание, и хотела догнать эту девочку. Она забежала в лес, и я пошла за ней. На улице уже было темно, я побоялась заблудиться, поэтому взяла из кармана несколько белых резинок для волос, и начала развешивать их по деревьям, пока бежала.

Мне стало очень страшно, ведь мы были далеко в лесу. Одни. Беззащитные. Но я продолжала бежать за ней.

Позже, она остановилась у какого-то здания. Я остановилась и у меня началась сильная отдышка. Я обратила внимание на девочку. Но она пропала. Я осмотрела весь лес взглядом, но так и не нашла её.

— Девочка! Ты где? — Начала кричать я, в надежде на ответ.

Я подумала, что она вошла в этот дом. Я долго думала, стоит ли мне пойти внутрь дома, или же лучше уйти. Я приняла решение уйти, и как только пошла по тем резинкам, со стороны того самого дома я услышала дикий крик.

Это та девочка? — подумала я, и начала паниковать. В срочном порядке я забежала в этот дом, ни о чём не задумываясь. И как же я жалею, что сделала это.

Перед собой я увидела расчленённый труп этой девочки. Её голова лежала на печи, а глаза были широко раскрыты, напоминая смерть.

Все части тела были разбросаны по дому, светом была практически сожжённая свеча. Описать мой ужас тогда — было невозможно. Меня стошнило, я почти потеряла сознание.

Ели выбежав из дома, я побежала обратно, глядя на резинки. Тот вид я не забуду никогда. Это сломало мою психику, я начала бредить. Мне начинало казаться, что за мной кто-то бежит.

Я помню только то, что споткнулась, и потеряла сознание, очнувшись уже в машине скорой помощи. На меня смотрела заплаканная мать, но я не подавала виду, что очнулась. Я хотела подслушать их разговоры.

— С ней всё будет в порядке, Марин. Не переживай. — Это был папа.

— Почему она вообще оказалась там… и как ты нашёл её, Вить?

Виктор немного помолчал, и затем сказал:

— Неважно. Главное, что нашёл.

В машине пахло больницей, я всегда ненавидела этот запах. Я поняла, что больше никогда не смогу забыть ту девочку. И вот, сейчас я вспомнила о ней.

Её искажённое лицо из-за тусклого освещения, кровь, стекающая с печи. Я не спала ночами, не могла выбросить этот вид из головы.

Мир вокруг дрожал, а я не чувствовала ни земли, ни воздуха. Шёпот всё сильнее тянул меня к себе, я пыталась сопротивляться, кричать — но голос не подчинялся. Мои руки двигались сами, шаги шли не моей волей. Страх и боль переплелись так густо, что я почти перестала понимать, где я, а где воспоминания.

И тогда всё сжалось, резко, как будто кто-то оборвал нить. Сила вырвала меня из кошмара. Я почувствовала удар по плечу, резкий, но твёрдый — Лёша. Я слышала только шум и вибрацию вокруг, но сознание уже не держало контроль. Тело упало, ноги отказались слушаться. И всё потемнело.

В темноте я ощущала только присутствие Лёши рядом и тяжесть собственного тела. Страх, шёпот, ужас прошлого — всё ушло на второй план, растворилось в пустоте сознания. Я почти не понимала, где кошмар, а где реальность. Но в глубине оставалась лёгкая искра — чувство, что мы всё ещё живы, что кто-то рядом защищает.

И тогда наступила тьма.

Глава 25. Погрешность

Лёша лежал на холодной земле, и холод этот был не просто ощущением кожи — он проникал глубже, словно сама почва медленно втягивала его в себя. Камни под спиной давили, но боли почти не было. Тело ощущалось чужим, размытым, будто его границы стерлись, а плоть стала чем-то вторичным, необязательным. Осталась только тьма — густая, вязкая, обволакивающая, как тёплая смола.

Покой был. Настоящий. Слишком настоящий, чтобы быть честным. Он держался на тонкой грани, и Лёша чувствовал: стоит сделать одно движение, одну мысль — и всё рухнет.

Сознание возвращалось рывками.

Воспоминания не приходили — они вонзались.

Лица вспыхивали резко, без переходов. Искажённые криком рты. Глаза, полные ужаса и непонимания. Треск веток под ногами. Тупая, влажная тяжесть удара, когда что-то внутри другого человека ломается навсегда. Он не видел крови — но чувствовал её запах, металлический, въедливый, будто он впитался в лёгкие и остался там навсегда.

Страх не накрывал волной. Он висел.

Как лёд в тумане — прозрачный, острый, медленный.

Я не могу чувствовать так, как раньше, — мысль возникла сама, без эмоций, как сухой факт.

Эти силы не просто калечат тело. Они стирают меня как человека.

Он попытался вспомнить, каким был раньше. Не получилось. Образы распадались, будто принадлежали кому-то другому. Человеческое — тепло, сомнение, жалость — утекало, растворялось в этой тьме, становилось чем-то далёким и ненужным.

Но одно имя удерживало его.

Саша.

Её лицо возникло слишком чётко — и от этого стало больно. Не физически. Где-то глубже, там, где раньше было сердце. Крик. Резкое движение. Падение, которое он не успел остановить. И удар — его собственный. Ошибка, ставшая точкой невозврата. Но ошибка ли?

Тело дрогнуло, словно хотело сжаться, исчезнуть, но разум остался холодным, собранным. Он видел цепочку событий без оправданий: мужчина в лесу, девочка в яме, он сам — сломанный, почти мёртвый, загнанный, как зверь. Это не было судьбой. Это была западня, и каждый шаг в ней он делал сам.

Лес вокруг был тёмен не из-за отсутствия света.

Тьма здесь была иной — древней, плотной, живой. Она не просто окружала — она наблюдала. Между стволами что-то шевелилось, не имея формы, и Лёша вдруг понял: если он закроет глаза, она не исчезнет. Она станет ближе.

И тогда он услышал их.

Два голоса. Не внутри головы — глубже. Там, где сама реальность натянута, как гнилая ткань.

Один — хриплый, изломанный, будто прошедший через века боли и утрат. В нём была усталость, тяжёлая и давящая, как груз мёртвых эпох.

Другой — пустой. Лишённый интонаций. Холодный настолько, что от него внутри что-то немело, будто сама мысль о жизни была для него бессмысленной ошибкой.

Лёша вспомнил их сразу. Не потому что хотел — потому что не мог забыть.

Это были не просто существа. Не просто источники магии. Их слова не звучали — они вдавливались в мир, заставляя воздух вибрировать, а землю под ним едва заметно дрожать. Казалось, если они заговорят громче, лес рассыплется, как гниль под сапогом.

Он не был для них собеседником. Не был избранным. Даже не был фигурой.

Он был движением пыли, случайным колебанием. Муравьём, которого можно раздавить, даже не заметив — или оставить жить, просто потому что не имеет значения.

И от этого было страшнее всего.

— Смотри, как течёт время, — произнёс Альвион, голос его звучал словно сотни лет, наполненный холодной мудростью. — Мы наблюдаем, и всё, что ты называешь жизнью, лишь вспышка в океане вечности.

— И что ты видишь? — хриплый, но точный голос Грисумбры резал пространство, как древнее клинковое прорезание. — Ты называешь это светом, а я — серым туманом, и всё же мы глядим на одно и то же. Мир терпит, мир горит, и нет различий между тем, кто страдает, и тем, кто наблюдает.

— Различие есть, — тихо ответил Альвион. — Не в смертях, не в боли, но в том, кто помнит и кто выбирает. Мы — хранители, и свидетели. Ты стремишься разрушить, я — удержать. Но разве суть отличается? Вечная дилемма, что рождается с первыми вздохами мироздания.

— Дилемма? — Грисумбра усмехнулся, но смех был беззвучным, пустым. — Мыслишь категориями смертных. Нет у нас дилемм. Есть лишь баланс, и мы — инструмент этого баланса. Сила, что течёт через время, не спрашивает о правде или лжи, о добре или зле. Она просто есть. И кто остановит её, кроме самой вечности?

Тогда кто ты, Грисумбра? — тихо, почти шёпотом, промелькнул Лёша в своей голове. — Что значит быть вечным?

Голос Альвиона вторгся, мягкий и бесконечно далекий:

— Быть вечным — это наблюдать. Безмолвно, спокойно. Видеть, как мир теряет свои формы, как существа приходят и уходят. И понимать: всё — иллюзия формы, а истина — лишь движение, неизменное и равное для всех.

— А я? — Грисумбра, холодный, острый, почти злой в своей бесконечности, ответил так, что Лёша почувствовал дрожь в костях: — Ты не вечен. Ты — краток. Но твоя краткость — твоя сила. Я мог бы сломать тебя, но зачем? Сила без цели — лишь эхо пустоты. Ты — инструмент, и через твоё движение течёт наша воля.

Слова Грисумбры не закончились — они осели.

Лёша не сразу понял, что перестал дышать. Грудь была сжата, будто на неё положили каменную плиту. Воздух существовал, но тело забыло, как его втягивать. Каждый вдох приходилось вырывать силой, и от этого в горле возникал сухой, царапающий жар.

Дрожь прошла по костям — не мышечная, не от холода. Казалось, сами кости откликнулись на голос, как струны, по которым провели ржавым ногтем. Зубы сжались до боли, челюсть свело, и на мгновение ему показалось, что она треснет.

Тьма внутри шевельнулась.

Она не вырывалась — наоборот, прижалась к нему, как что-то родное, но чужое одновременно. Словно его собственное тело узнало этот голос раньше разума и приняло его без сопротивления. От этого стало тошно. Не от страха — от понимания.

Инструмент.

Слово не звучало, но отпечаталось где-то под рёбрами. Там, где раньше было ощущение «я». Теперь там была пустота, аккуратно вырезанная, ровная, как след от хирургического скальпеля. Лёша попытался удержаться за мысль, за имя, за память — и почувствовал, как они скользят, не находя опоры.