Пепел и сумерки. Том 2. Раскол вечности

С трудом таща Лёшу, она наконец дотащила его до поваленного ствола. Спиной прижалась к холодной, шероховатой коре, ощущая её твёрдость сквозь одежду. Тело дрожало, руки дрожали, дыхание сбивалось, но она знала: даже малейший звук сейчас мог стать фатальным. Вокруг тянулась тишина, прерываемая лишь глухим рокотом битвы и шорохом разрушающихся деревьев, и Саша ощущала, как напряжение воздуха буквально давит на грудь. Каждая секунда казалась вечностью, и в этой тишине, среди хаоса, единственной опорой оставался Лёша, тяжёлый, безжизненный, но всё ещё её ответственность.

— Лёша… пожалуйста… — она тронула его лицо ладонью. — Проснись, я тебя умоляю…

Но он оставался неподвижным, словно между его сознанием и этим миром лежал непроницаемый, плотный слой тьмы, который невозможно было пробить. Любая попытка почувствовать его отклик гасла почти мгновенно, оставляя только тяжесть беспомощности в груди.

Саша прижала его ближе к себе, ощущая тепло его тела сквозь одежду, хрупкую связь, которая ещё держала её самого. Она не знала, сколько ещё продержится этот лес, и хватит ли у неё сил самой выдержать. В воздухе витала опасность, и каждая дрожь земли, каждый глухой раскат казались предвестниками нового удара.

Но она знала одно: она не оставит его. Даже если весь мир вокруг рухнет, даже если сама она будет разорвана, она не бросит его. Его жизнь была в её руках, и в этом простом знании скрывалась сила, способная устоять перед хаосом.

Саша не замечала времени. Минуты и секунды сливались в один непрерывный поток глухого гула, дрожи и вспышек света, разрывающих лес. Всё это происходило словно по ту сторону стекла, в другом мире, чуждом и диком. Здесь, в её маленьком шатком пространстве, полном страха и напряжения, существовал только он — Лёша.

Она тащила его медленно, рывками, каждое движение давалось ценой сил, которых, казалось, уже не оставалось. Иногда ей казалось, что лёгкие отказываются работать, что грудная клетка не сможет сделать вдох. Руки сводило, плечи ныли, ладони обдирались о ткань его одежды. Но каждый раз, когда желание остановиться становилось почти невыносимым, в памяти всплывал его голос — спокойный, уверенный, злой, раздражённый, но живой. Этот голос был якорем, тянул её вперёд, заставляя бороться с усталостью, болью и отчаянием.

И так, шаг за шагом, она продолжала двигаться сквозь хаос, сквозь свет и тьму, сквозь гул разрушения, держась за его жизнь, как за единственную нить, что могла сохранить их обоих.

Я не дам тебе умереть. Лё, ты будешь жить… будешь… жить…

Наконец она добралась до места, которое мгновенно узнала.

Тот самый холмик, где Лёша впервые оставил её одну — небольшая впадина между корнями двух старых деревьев. Тогда это место казалось ей убежищем, тихой точкой безопасности среди лесного хаоса.

Сейчас же оно стало её последней надеждой, последним оплотом, за который она могла зацепиться. Здесь она могла хоть немного перевести дыхание, прижать Лёшу к себе и найти передышку среди непрекращающегося ужаса. Каждая травинка, каждый изгиб корней казались знакомыми, почти утешительными, как будто природа сама протягивала ей руку помощи, напоминая: пока есть это место, есть шанс выжить.

— Всё… — она почти рухнула на землю, осторожно опуская Лёшу. — Всё, мы дошли… прости, если больно…

Еды не было, воды тоже не осталось. Саша ощущала сухость во рту, каждое дыхание давалось с трудом. Дрожащими руками она собирала сухие ветки и обломки коры, аккуратно складывая их в кучу, чтобы огонь мог разгореться. С зажигалкой в руках она с трудом удерживала себя, пока маленькая искра не вспыхнула и не разожгла костёр.

Пламя быстро разгорелось, мягко освещая их обоих и отбрасывая длинные, дрожащие тени на землю и корни деревьев. Тепло проникало в её пальцы, плечи и грудь, слегка успокаивая учащённое сердце. Саша опустилась на колени рядом с Лёшей, склонившись над ним, стараясь передать хоть часть этого тепла.

На мгновение весь ужас остался за пределами круга света. Здесь, среди разрушенного леса, был лишь он и она, живые, хрупкие — и всё же существующие. Тепло костра разлилось по их телам, создавая ощущение уюта, почти забытого, словно маленького чудесного дыхания среди хаоса.

Пришло время посмотреть на ногу.

Она подняла штанину — и резко втянула воздух. Стопа была распухшей, сильно. Под кожей виднелись неправильные линии — пальцы были вывернуты, два из них под странными углами. Один палец был явно сломан — смещение чувствовалось даже без профессионального взгляда. На тыльной части стопы проступали синюшно-фиолетовые пятна — кровоподтёки глубоко под кожей, значит, сосуды повреждены. Кожа на щиколотке натянулась так, будто там внутри что-то раздувалось.

Саша выдохнула, сжав зубы.

Это плохо. Ужасно…

Он, наверное, сказал бы что-то вроде «ничего страшного», но она не была Лёшей. Она была другой — осторожной, тревожной, ощупывающей мир вокруг и пытающейся держать под контролем страх, который скрывался глубоко внутри.

С лёгким, почти робким движением она коснулась опухшей стопы. Пальцы её дрожали, будто сами не решались на это, но всё же прикоснулись к коже и ткани, пытаясь ощутить, что именно произошло.

Лёша даже не дёрнулся. Его тело оставалось неподвижным, словно отключенное от боли, от реальности, от всего, что происходило вокруг. Только лёгкое напряжение в мышцах выдавалось, как тихий шёпот боли, которую он пытался проглотить.

— Прости… — прошептала она. — Тебе так больно. Больше, чем мне когда-либо приходилось испытывать…

Её руки дрожали, но она осторожно нащупала пульс на стопе. Слабый, но всё ещё был. Значит, кровоснабжение не полностью перекрыто. Значит, есть шанс. Значит, есть надежда.

Саша сняла с себя шарф и аккуратно начала фиксировать стопу, пытаясь хотя бы немного уменьшить подвижность. Каждое движение давалось с огромным трудом: руки дрожали от холода, усталости и бесконечного напряжения, но она не останавливалась.

— Потерпи… — тихо шептала она, хотя Лёша даже не мог услышать. — Ты ведь всегда говорил, что я слабая… ну вот. Видишь? Я могу. Я могу… ради тебя. Лё… ради тебя…

Огонь костра потрескивал, отражаясь в её влажных глазах и освещая линии усталости на лице. Она продолжала работать, пока не сделала всё, что могла в этих условиях — надежно зафиксировала стопу, приподняла ногу, чтобы уменьшить отёк, согрела её, насколько позволяло тепло костра. Её знаний хватило лишь на то, чтобы предотвратить самое худшее, но этого было достаточно, чтобы сохранить шанс на жизнь.

Когда работа была окончена, силы покинули её. Она опустилась рядом с Лёшей, обняла его и закрыла глаза — не чтобы уснуть, а чтобы хотя бы на мгновение забыть о хаосе вокруг. Чтобы дать себе право на минуту покоя среди разрухи.

Она была на пределе. Каждый мускул, каждая клетка кричали усталостью и страхом. Но она дошла. И теперь, зная, что сделала всё возможное, больше не собиралась отступать.

Глава 23.2 Тень агентства

Я всё ещё не могу отделаться от образов Чёрного Леса. Они не уходят — наоборот, становятся яснее с каждым днём. Белое и серое… то, что я тогда едва различил. Они не просто существовали — они наблюдали, медленно, методично, будто с интересом изучали меня. Я чувствовал этот взгляд не глазами, а чем-то внутренним, древним, что пробудилось во мне в ту ночь. То чувство, которое я испытал, когда увидел их — это не случайность, и не галлюцинация.

Мне точно не показалось, я видел их. И их присутствие не было случайностью. Теперь я понимаю это слишком хорошо. Они подошли ко мне ближе, чем к любому другому человеку, и я не знаю, почему. Или… может быть, знаю, но сам боюсь признаться.

Это не был страх — это было что-то большее. Как если бы меня взвешивали. Оценивали. Как если бы я стоял на тонкой грани между смертью и тем, что намного хуже смерти.

Но одно ясно абсолютно точно: все наши протоколы, инструкции и методы — смешны. Беспомощны. Слепы.

Мы бьёмся с тем, что не понимаем, как дети с палками против шторма.

Я эту беспомощность почувствовал слишком остро, когда стоял посреди леса и понимал: если они захотят — от меня ничего не останется. Ни тела. Ни памяти. Ни следа.

Но они ушли.

Они оставили меня живым. И это — единственная загадка, которая для меня действительно важна.

Почему?

Неужели просто так? Сомневаюсь.

Не бывает таких совпадений.

С того момента меня не отпускает мысль: если они почувствовали во мне что-то… значит, это что-то есть.

И если я смогу это найти — я перестану быть беспомощным.

Я должен перестать.

…Мысль оборвалась на резком стуке в дверь.

Три глухих удара. Не нервных — выверенных. Таких, что делают только люди, привыкшие входить туда, где могут лежать трупы.

— Хартман? — раздалось за дверью.

Голос знакомый, но не тот, которого я хотел слышать. Я сразу узнал его — агент Марков. Старший, упрямый, с тяжёлым взглядом человека, который в леса ходит не ради отчётности.

— Открыто, — сказал я.

Дверь медленно приоткрылась, и Марков вошёл, переступив порог так, будто проверял, не стоит ли тут мина. Он осмотрел комнату, задержал взгляд на моём лице.

— Вид у тебя… — он прищурился. — Как будто ты там умер вместе с ними.

Я усмехнулся, хотя это не было похоже на смех.

— Почти, — тихо ответил я.

Марков шагнул ближе. Он пах мокрой формой и холодным воздухом — как и все, кто вернулся из зоны поисков. Он не был впечатлительным, но сейчас в его лице была осторожность.

Та, что проявляется только тогда, когда человек чувствует: перед ним что-то сломанное.

— Я слышал запись, — сказал он. — Ту, что успел поймать твой дрон, до того как его вырубило.

Он замолчал. Я видел по глазам — он не верил в то, что услышал. И больше не верил ни во что привычное.

— Это… что это… было? — спросил он наконец.

И вот тут я почувствовал раздражение. Острый, ледяной укол.

Он тоже ищет ответы. Но ответы — мои. Это я стоял перед ними. Это меня они «оценивали». Не его. Не штаб. Меня.

— Ты думаешь, я знаю? — ответил я. — То, что появилось в лесу… не относится к нашим категориям.

Марков долго смотрел, будто пытаясь понять, не скрываю ли я что-то.

А я скрывал.

— Послушай, Даниэль, — начал он осторожнее. — Тебя проверят психологи. Это стандарт. Ты сам понимаешь.

— Понимаю, — сказал я, ровно.

Я понимал — но не собирался рассказывать им правду.

Марков вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Люди в штабе говорят… ты видел что-то в тумане. Что-то белое. И серое.

Я посмотрел на него. Его голос дрогнул — впервые за все годы, что я его знал.

— Видел, — сказал я.

— И ты выжил. Один.

Он выдохнул тихо, почти неслышно.

Это был страх. Но страх — не за меня.

Страх передо мной.

Меня это… почему-то успокоило.

— Даниэль… — Марков понизил голос. — Ты точно в порядке?

О да. Вот этот вопрос. Самый глупый в подобных ситуациях.

Я поднял глаза и встретил его взгляд так, чтобы он почувствовал — я ещё здесь. Но уже не тот, кто был вчера.

— Нет, — сказал я честно. — Но это хорошо.

Марков нахмурился.

— Хорошо? Ты серьёзно?

Я улыбнулся. Медленно. Неспокойно.

— Потому что теперь я знаю: если мы хотим понять, что в этом лесу… мне нужно быть не таким, как прежде.

Он отступил на шаг. Я видел — он даже не осознал этого. Инстинкт.

— Даниэль… — осторожно повторил он. — Ты пугаешь меня.

— Привыкай, — сказал я. — Нас всех скоро будет пугать кое-что куда хуже.

Он посмотрел на меня. Посмотрел таким взглядом, будто видел не меня, Хартмана, а тех существ. Обглядев меня, он подошёл к выходу.

— Я помогу тебе, если ты попросишь. Не затягивай с этим, Хартман.

Он молча закрыл дверь, а я задумался над его словами.

Поможет? С чем он сможет помочь мне? Разве я не единственный, кто сможет остановить всё это?

Я поймал себя на той мысли, что начал завышать себя. Смотреть на людей сверху вниз. Но я также понял, что делаю это не просто так.

Всё таки я пережил хаос. Но… это только начало. Впереди нас всех ждёт что-то, до ужаса странное.

Нужно сменить мысль.

Сегодня в офисе я просидел почти шесть часов, пересматривая данные, карты, спутниковые снимки. Всё, что я делал раньше — протоколы, отчёты, стандартные процедуры — оказалось ничтожным, по сравнению с этим. Никто не подготовлен к тому, что там есть. Никто, кроме меня.

Я чувствовал, как что-то во мне меняется. Это чувство… нельзя назвать страхом. Скорее это осознание того, что я должен действовать иначе. Если обычные люди слепы — я буду видеть. Если обычные люди слабы — я стану сильнее.

Я начал записывать собственные наблюдения, строить схемы, сопоставлять аномалии с исчезновениями людей. В этих схемах уже появлялись идеи, которые раньше я бы счёл невозможными: контроль, принуждение, воздействие на силы, что прячутся в лесу. И чем дольше я этим занимаюсь, тем яснее понимаю: я не могу останавливаться.

Я слышу их шёпоты иногда ночью. Возможно, это игра моего разума. Возможно, они следят за мной. Но я не боюсь. Я начинаю понимать: чтобы справиться с этим, я должен принять всё, что я есть, и то, что могу стать.

Я стану тем, кто сможет действовать там, где остальные погибнут. Если мир не готов — мир будет вынужден подчиниться.

Сегодня я впервые осознанно испытал странное удовлетворение, когда думал о том, как использовать силу, о которой пока могу только догадываться. Это чувство похоже на холодное пламя. Страшно, но… возбуждающе.

Я понимаю: путь к контролю будет долгим. И цена будет высокой. Но я готов заплатить её.

Глава 24. Перезагрузка

Лёша вырвался из темноты резко, будто его вытолкнули из глубины ледяной воды, где он висел без сознания и времени. Воздух вернулся в лёгкие тяжело, рвано, а вместе с ним — чувство, которое он когда-то назвал бы страхом.

Но этот страх был… неправильным.

Он не обрушился волной, не захватил горло и не заставил сердце бешено колотиться. В нём не было паники, ни дрожи, ни той острой грани, что чувствует обычный человек, когда сталкивается со смертью. Напротив — страх будто пробивался сквозь плотную пелену, которую тьма давно окутала его разум. Он был глухим, приглушённым, тягучим… как будто кто-то шептал его напрямую в глубину сознания, минуя тело.

Он ощущался не в груди — а где-то дальше, глубже. Как отдалённый тягучий звон, который не становился громче, но и не позволял забыться.

И именно этим он пугал сильнее всего.

Страх был слабым, но не безобидным. Неуправляемым. Неярким, но неизбежным — и его приглушенность лишь подчёркивала масштаб беды. Лёша понимал: если бы он чувствовал эмоции как раньше, его бы парализовало. Но теперь он просто знал, что должно быть страшно, даже если тело и разум отказывались реагировать по-человечески.

Грохот битвы ворвался в его сознание, как удар по пустому металлическому корпусу. Где-то позади, за холмами, где земля давно перестала быть спокойной, продолжалась схватка Альвиона и Грисумбры. Каждый их удар отзывался в земле тугой, тяжёлой вибрацией, от которой воздух дрожал, а деревья выгибались, будто пытаясь избежать неизбежного конца.

Мир звенел от напряжения, как натянутая струна, готовая лопнуть.

Лёша медленно сел, оглядываясь. Страх не кричал — он висел над ним, словно тень от ножа, который ещё не упал, но его приближение ощущается каждым нервом.

Если мы останемся здесь — нас просто разорвёт волной.

Мысль пришла ясная, холодная, как вода по венам. Он поднялся, чувствуя, как тело встречает каждое движение сопротивлением, и повернулся к Саше, которая лежала неподвижно рядом.

— Саша… — голос прозвучал хрипло, будто он не пользовался им целую вечность.

Он наклонился, коснулся её плеча, почувствовал тепло — слабое, живое. И резко потряс её, возвращая из того же густого мрака, из которого только что выбрался сам.

— Саш, просыпайся… нам надо уходить. Прошу тебя…

Она открыла глаза медленно, будто сквозь туман.

— Что?.. Что… случилось..? — спросила она хрипло.

— Нам срочно нужно уходить… пойдём.

Они двинулись в сторону города, стараясь держаться подальше от грохота, который уже не казался звуком — это было дыхание катастрофы. Лёша чувствовал, как каждый удар магии вибрирует в костях, но он продолжал идти, подхватив Сашу под руку, пока та приходила в себя.

Первое время она шагала ровно, молча, словно тоже инстинктивно понимала: выжить — значит двигаться. Но спустя всего несколько десятков метров её шаги начали сбиваться. Она словно стала тяжелее, будто воздух вокруг неё превратился в вязкую смолу.

Лёша услышал, как её дыхание меняется — становится судорожным, неровным.

— Саш? — он обернулся.

В этот момент она остановилась окончательно, словно ударилась о невидимую стену. Её руки дрогнули, а затем резко метнулись к вискам — не просто схватили голову, а впились в неё, как будто пытались удержать её от распада.

И то, что произошло дальше, Лёша не смог бы забыть, даже если бы его разум стерли подчистую.

Саша выгнулась вперёд, будто кто-то невидимый схватил её за череп изнутри и потянул вниз. Пальцы её дрожали, а ногти впивались в кожу. Лицо исказилось — не просто болью, а чем-то таким, что стоило выше любого человеческого терпения.

Будто её разум ломали у него на глазах.

— Саша?! — голос Лёши дрогнул, что случалось редко. — Что с тобой?!

Она уже не слышала его. И, возможно, вовсе не была здесь. Её взгляд затуманился, ускользнул, сместился куда-то сквозь Лёшу, мимо него, дальше — туда, где, как он знал, не существовало ничего, что может воспринять человеческий разум. Зрачки дрогнули, ушли вверх, словно её сознание кого-то увидело… выше, глубже или ближе, чем позволено живым.

Она раскрыла рот, и вместе с выдохом родился звук.

Это был крик, но не человеческий. Он был слишком ровным, слишком пронзительным, будто тянулся не из лёгких, а из самого основания её существа. И длился так долго, что Лёше казалось — он слышит не голос Саши, а вопль самой боли, запертой в глухих глубинах, откуда никто не возвращается прежним. В этом звуке не было воздуха — только натянутый до предела ужас, который не расходится волнами, а как будто проникает сквозь кожу.

Лёша замер. Вся его природа — тёмная, изломанная, давно не знавшая обычных эмоций — отозвалась сначала слабым, едва уловимым дрожанием, потом — пустым, хищным вниманием. Он не боялся так, как боятся люди. Его страх был приглушённым, словно придавленным веками тьмы. Но даже он почувствовал, как что-то холодное скользнуло по его позвоночнику.

Саша осела на колени почти без звука, будто её тело потеряло связь с собственным весом. Она покачивалась взад и вперёд с той медленной, навязчивой монотонностью, что напоминает детское укачивание — только её движения были слишком резкими, слишком отчаянными, словно она пытается вырвать себя из мира, который перестал быть её домом. Пальцы судорожно вцепились в волосы, дрожа не от боли, а от невыносимой внутренней перегрузки, как будто чужая мысль проникла в её голову и теперь раздвигает её изнутри.

Земля под ней вибрировала, но не от битвы вдалеке — от того, что происходило с ней самой. От напряжения, которое излучало её тело, словно оно больше не могло вместить то, что рвалось наружу или, наоборот, пыталось проникнуть внутрь.

И тогда Лёша почувствовал это сам.

Тонкую, почти изящную боль — как лёгкое прикосновение ледяной иглы к виску. Боль, не причиняющая вреда, но обозначающая присутствие. Мгновение спустя она повторилась — чуть глубже, чуть настойчивее. А затем, когда он попытался отстраниться, он услышал.

Шёпот.

Не громкий и не явный — он словно скользнул по поверхности его сознания, оценил, тронул осторожно, будто тестируя границы. Шёпот не имел голоса, пола, направления. Он был просто… фактом. Присутствием. Наблюдением. Чужой мыслью, которая не требовала слов, чтобы быть узнанной.

Шёпот был тихий. Вкрадчивый. Слишком близкий.

Помоги мне. Иди сюда. Пожалуйста…

Лёша вздрогнул. Шёпот звучал так, будто произносился не языком, а мыслью. И чем отчётливее он становился, тем сильнее Саша билась в своей агонии — словно именно этот голос терзал её разум, впиваясь в него когтями.

И в этот момент Лёша понял: страх, что он чувствовал до этого, был ничто.

— Что происходит… — выдохнул он, оглядываясь. — Что за шёпот?..

Шёпот не был слышимым. Он проникал напрямую в сознание, минуя уши, скользя по извилинам и трещинам памяти, перекрывая собственные мысли. Каждое слово было не словом, а требованием, которое не просило — оно командовало. Лёша ощутил, как его разум дрожит, словно тонкий лёд над бездной, готовый в любой момент треснуть.

Саша вдруг остановилась. Внезапно, словно оглушённая электрическим током, она замерла. А потом, медленно, бесстрастно, поднялась. Её тело двигалось без малейшего сопротивления, словно было всего лишь инструментом, ожившим под чужим управлением. И она двинулась прямо в сторону битвы, к месту, где сталкивались Альвион и Грисумбра.

— Стой! Куда ты?! — крик вырвался из Лёши, горький и панический, но он почти растворился в шёпоте, который теперь сжимал разум, как железные клещи.

Он бросился за ней и схватил за руку, надеясь вернуть хоть крупицу контроля, но её тело было не её собственным. Она развернулась с такой силой, что удар кулака в его лицо оглушил, заставил землю дрогнуть перед глазами. Боль взорвалась, красная и оглушающая, но была не главное — главное было пустое, бессмысленное сияние в её глазах.

Она не обернулась, не оглянулась. Ни слова. Ни намёка на сознательное действие. Только холодная пустота и движение, ведомое кем-то, кто жил внутри её головы и направлял её, как марионетку.

Лёша стоял ошеломлённый, ощущая чужое присутствие, которое давило, пронизывало и управляло. Её будто загипнотизировал… этот голос… — мысль возникла как тёмная вспышка. Но это было слабое слово среди того, что шепот навязывал прямо в сознание: он видел её не как человека, а как сосуд, пустой и чужой. И это знание сковало его сердце.

Каждое движение Саши было слишком точным, слишком чужим, чтобы быть её собственным. А шёпот… он продолжал тихо скользить по голове Лёши, оставляя после себя ощущение, что разум может быть взят, что никто не свободен здесь.

Лёша бросился вперёд, но каждый шаг давался с невыносимой, почти физической болью. Сломанная нога словно отказывалась подчиняться, каждая попытка опереться на неё отзывалась острым, пронзающим жжением, которое разливалось от бедра до пальцев ноги, словно по живой линии. Мышцы подкашивались, дрожь пробегала по всему телу, а дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, резкие всхлипы. Даже простое движение казалось подвигом: согнуть ногу, перенести вес, сделать шаг — всё давалось колоссальной ценой.

Он перегнал Сашу и на мгновение остановился, чтобы взглянуть на её пустой, чужой взгляд. В этом взгляде не было ни страха, ни разума, только холодная пустота, которая пробирала до костей. Ударить её казалось невозможным — тело сжималось от сопротивления, разум протестовал, словно запрещая причинять ей вред. Каждая клетка кричала: «Не делай этого!» Но выбора не было. Шёпот продолжал тянуть её к опасности, к месту, где могли уничтожить их обоих мгновенно.

Собрав последние крупицы силы, Лёша сделал решительный рывок. Его руки, дрожащие от усталости, нашли точку, и он нанес удар в шею. Саша обмякла, словно вся жизнь покинула её тело, и рухнула ему на руки. Тяжесть её тела была почти невыносимой, но больше, чем вес, давило ощущение ответственности и ужаса: он был вынужден силой прервать её движение, чтобы спасти их обоих.

Лёша сглотнул, ощущая вкус крови и пота во рту, и попытался подняться. Сломанная нога протестовала с новой силой, каждая клетка кричала, отдаваясь волной боли, которая прокатывалась по спине, плечам, рукам. Тело трясло от усталости, мышцы стонали, дыхание рвалось на куски. Он сделал шаг — другой, но нога почти не слушалась, и казалось, что любое движение может стать последним.