Весёлый сперматозоид

— Ку-ку! Ку-ку! Ну, это типа кукушка над ней издевается — дразнит, а эта ей отвечает. Не зря ей в Малых бобрах прозвище дали Кукуиха…

Я футбол досмотрел, пузырь допил, и уже было хотел спать лечь, как вдруг ко мне брат приехал. «Ява» у него. Он у меня типа такой деревенский байкер.

— Эй, Сенька! (это меня так зовут) Эй, Сенька, — орет, — тебя Кукуиха за околицей в Малых бобрах ждет. Просила передать, что у тебя еще десять минут есть.

И тут до меня дошло. Вспомнил я, что у меня сегодня с Манькой первое свидание на сеновале. Любовь из меня, как рванет, словно наступательная граната. Сердце в клочья — жах! Да как загудит мать его ети — как пожарный насос. Кровь по шлангам как попрет, у меня даже глаза, как у рака вылезли. Так мне любви захотелось, что алкоголь в моем организме прямо без следа перегорел — будто я и не пил ничего. Схватил с гвоздя картуз. Надел пижнак с карманами, чтобы было куды семечки класть. Кирзовые сапоги, да к брату на заднее сиденье, как на коня вскочил.

— Гони, — ему кричу. -Давай Колян, гони! Любовь мою комары жруть до самых костей — спасать надо!

По дороге к Канонихе за самогоном заехали, чтобы тело Маньки дезинфицировать от возможного поражения малярийной инфекцией. Ну, так нам наша фельдшериха Светка -Пипетка говорила во время лектория. Я тоды четко запомнил — что во избежание поражением вирусом малярии, необходимы профилактические процедуры по наружной и внутренней обработке организма спиртосодержащими жидкостями.

Во! У нас вокруг Малых и Больших бобров (это в нашем колхозе деревни такие) кругом сплошные болота. Ну, эти самые бобры и нарыли их. Где лес был, теперь прямо настоящие топи. А комаров просто жуть и все как один малярийные. Прямо по кулаку.

Несемся мы в Малые бобры благо недалече — километров пять будет.

— Гони Колян, — кричу я брату, — Маня моя погибает — любви хочет.

Ехал как-то с братом на мотоцикле. Брат в шлеме, а я сзади. Скорость сто. И вот я решил на дорогу посмотреть. Откуда вылетел такой «телец» я не успел увидеть, но удар был такой, будто мне электричка на полном ходу в глаз попала. Я с мотоцикла слетел, будто меня на нем не ехало. Метров пятьдесят на заднице по грунтовке прокатился. После того дня спасения я две недели гематому носил величиной с ладонь. Теперь, как вижу майских жуков, бью их совковой лопатой, чтобы жизнь они мне не портили…

медаль за отвагу

…не помню я своего деда. Напрягаю память, а вспомнить ни как не могу. На моей детской фотографии он крепко держит меня, прижав к груди, будто боится уронить. На фото -мне всего два года. Я маленький и лысенький, и как все дети такого возраста чудной и милый. Я сижу у него на руках, а он прижимается ко мне своей морщинистой щекой, поросшей седой недельной щетиной и видно, как на его глазах блестят слезы счастья. Я не помню, как он умер.

Сейчас мне уже пятьдесят пять. Я пережил своего деда ровно на четыре года. Он умер, через год, как была сделана фотография. Умер тогда, когда ему было всего пятьдесят один год. Он умер через шестнадцать лет после войны. Шестнадцать лет — осколок немецкой мины предательски крался внутри его тела и с каждым днем капля за каплей, забирал его силу и здоровье. Он не был героем. У него не было наград, как у тех ветеранов, которых мы видим на день победы со звенящими и сияющими «иконостасами золотых медалей». Дед не воевал на «передке». Он не врывался во вражеские траншеи и ДОТы с ножом, штыком, гранатой. Он не косил врага с пулемета и не давил его гусеницами танка. Он был простой военный шофер. Дед крутил баранку фронтовой полуторки, на которой он доставлял на «передок», снаряды, продукты, медикаменты. А назад — вывозил раненых бойцов. Ему ни разу не пришлось стрелять во врага. За всю войну дед не убил ни одного фрица. Ни одного!

В снег, в дождь и в стужу под бомбежкой и обстрелом «Мессеров» и «Юнкерсов» крутил он руль фронтовой «полуторки», приближая мою Родину к Великой победе. День и ночь колесил он по фронтовым дорогам, подбираясь ближе к Берлину. Он хотел там — у стен рейхстага закончить победителем эту проклятую войну.

Я не знаю, когда и в каком году это было: — бои шли за Кенигсберг. Разорвавшаяся немецкая мина, прошила куском рваного металла двери полуторки. Раскаленный осколок пробил ему в живот, застряв в желудке. Я даже не знаю, что в ту минуту он испытал. Страх? Боль? Я даже сейчас стараюсь представить его боль, но не могу — мне больно только от одной мысли. Я не знаю что почувствовал дед тогда, как острый, словно бритва кусок фашистской стали, пробив двери, солдатский ватник и живот, оказался у него в желудке. Что он думал тогда? Ведь дома остались жена и двое маленьких сыновей. Да и было ему всего тридцать три года — возраст Христа. Сейчас, когда я пишу эти строчки, я представляю, как теплая кровь, пульсируя, стекает под солдатским бельем вниз по ноге, наполняя левый сапог. Я даже слышу, как кто-то из бойцов кричит, открыв дырявые двери фронтовой полуторки.

— Санитара! Шофер! Мужики Данила ранен, — кричит красноармеец. Он подхватывает на руки тощее, измотанное фронтовыми дорогами тело моего деда.

— Ваня там, письмо, передай. Пусть Полина, Володя, Шурик….

Шепчет дед и теряя сознание, проваливается в черную бездонную яму. Аккуратно сложенный треугольник падает в дорожную грязь.

Успел. Успел боец подхватить самое дорогое, самое драгоценное, что было у рядового солдата — письмо. Нельзя, чтобы Полина, чтобы Володька и Шурик переживали. Нельзя чтобы думали, что он убит. Им важно знать, что их батька, и мой дед еще жив. Важно знать, что он бьет ненавистного врага, не жалея своей жизни.

Повезло. Полевой хирург, заштопав рану, небрежно бросил кусок окровавленного железа в таз, а когда тот пришел в себя, он, положив руку деду на лоб — говорит:

— Держись браток! Будешь жить….

Не знал он тогда, что в суматохе фронтовых буден, там, в стенке желудка, словно вор, словно коварный злодей, притаился маленький, с булавочную головку кусок фашистского железа. Не заметил! Не почувствовали уставшие руки военного хирурга этот осколок. Зашил, полагаясь на здоровье и волю к жизни русского солдата.

А дед выжил! Вопреки всему выжил! Выжил и через пару месяцев снова сел за баранку фронтовой полуторки. И вновь помчала она его по дорогам войны навстречу победе. Его солдатская доля так и прошла бы не замеченной и скромной до самого конца войны. Не было у него наград кроме значка «Гвардия» и «Отличный шофер». Так и вернулся бы дед с фронта к своей Полине с пустой гимнастеркой- без наград. Но солдатская судьба все же подарила ему шанс стать героем.

Впереди был Кёнигсберг. Разрезая жирную осеннюю глину, разбитой танками дороги, дед ехал на передовую. Кузов машины под завязку забит ящиками с боеприпасами.

Увязла «старушка». Как раз в десятке километрах от линии фронта — увязла. Не стал ждать тягач или танк. Решил сам вытащить. Домкрат, доски, ветки скинутый ватник и ремень. В руках лопата- ведь он фронтовой шофер, который не просто боец Красной армии он — Бог фронтовых дорог! Он надежда бойцов — он спасение раненых. За работой не заметил, как подошли сзади. Это были фашисты. Дуло немецкого автомата уперлось в живот. Туда, где всего лишь месяц назад торчал кусок острого рваного металла. Холодок пробежал по спине. Дед почувствовал, как огромная капля ледяного пота, скользнув между лопаток, по позвоночнику, шмыгнув, под пояс солдатских кальсон. Лопата выскользнула из рук и дед, подняв глаза к небу — подумал только об одном:

— Вот и все! Прощай Полина! Прощайте Шурик и Владимир…..

Но опять не судьба была умереть ему почти в самом конце войны. Не судьба. Немецкий офицер, заикаясь от страха, достал листовку и протянул деду, поднимая руки вверх.

— Кamrad, Hitler kaputt, Krieg ein Ende, — говорит он, и отдал деду автомат.- Аlles Krieg…

Семнадцать фрицев, сложив оружие в кузов полуторки, принялись толкать ее до самой линии фронта. Все эти километры, они толкали машину до самой передовой. Фрицы уже не хотели воевать, они хотели жить! Хотели вернуться к своим семьям и к своим любимым фрау. Целым взводом, проклиная Гитлера, они сдались простому рядовому солдату. Не генералу, ни майору, а простому первому попавшемуся военному шоферу.

И получил дед тогда свою первую и последнюю медаль. Не простую медаль. «Медаль за отвагу». Получил! А после того как пал Кёнигсберг, дед был демобилизован. И вернулся весной сорок пятого в родное село. И обнял он жену Полину. Обнял сыновей своих Владимира и Шурика. Вернулся, чтобы поднять детей, возродить из руин родной колхоз и посадить огромный сад, о котором он мечтал на той проклятой войне. Шестнадцать лет осколок, словно червь точил его здоровье. Шестнадцать лет боль не покидала его, словно мстила ему за что-то. За что? За то, что дошел до Германии? За то, что ни одного раза не выстрелил во врага?

Умер дед тогда, когда было ему всего пятьдесят один год. Ему было всего пятьдесят один год! Никто не мог поверить, но это так. Болезнь забрала у него все здоровье. Почти перед самой смертью, дед сильно постарел. Испещренное морщинами лицо семидесятилетнего старика стало ему наградой за эти страшные и тяжелые годы испытания на суровых дорогах войны. Рак желудка на месте ранения, забрал его.

И осталась лишь память. И осталась лишь пожелтевшая тех лет фотография. Дед молодой в гимнастерке в пилотке, и с единственной медалью — «За отвагу».

арбуз

Вы любите арбуз, как люблю его я!? Не просто так по- простецкому, по-деревенски, а всеми фибрами организма, страждущего влаги и фантастического наслаждения. Так, как любят его не простые жители планеты Земля, а так, как любят его пришельцы, летящие к нам со всех планет в период урожая. Всеми неистовыми урчаниями, и сладострастным предвкушениями вашего организма. Всеми распухшими сосочками вкусовых рецепторов, со взбесившимся взрывом сочной и прохладной плоти. Когда ты, изнеможенный жаждой и палящими лучами крымского солнца, словно усталый заблудший в барханах путник, из последних сил прикасаешься губами к этому источнику природной влаги. Когда с безумной страстью и вселенским аппетитом ты впиваешься зубами в эту хрустящую сладкую субстанцию. В её природную плоть, что взрывается на языке, миллионами маленьких фонтанчиков, орошая струями своими всю ротовую полость. Когда проглотив, ты чувствуешь не пищу а каждую молекулу глюкозы, которая шурша пузырьками кислорода, впитывается тебе в кровь. До неистового исступления: когда сладкая прохлада, словно снежная лавина, скользит по пищеводу. Когда обрушивается она, горным потоком в мрачную темень, пищеварительного тракта, и тысячи внутренних «ручьев» несут это великолепие туда, где арбузный сок, отдав тебе все витамины, словно по повиновению волшебной палочки превращается в янтарную урину, ту урину, которая наполнив твой сосуд, мечтает покинуть твой организм. И воистину ты — уставший от ожидания опорожнения давит на «врата» твоего мочевого пузыря с такой силой, что глаза твои лезут из орбит словно на тебя наступил слон. А когда, вырвавшись на волю, ты словно писающий мальчик из города Амстердама, ощущаешь воспарение души в тот миг когда струя поднимается выше твоего роста и ты, освободившись от тяжкого бремени, можешь написать влагой своей слова любви своей женщине.

Или, лучше сказать, вы можете не любить арбуз больше всего на свете, кроме блага и удовольствия? Является ли он постоянным возмутителем вашего спокойствия и вашего мочевого пузыря, ваших чувств полноты и острого желания — желания стремительного опорожнения? Способный во всякое время, и при любых обстоятельствах волновать, возбуждать вас, как возбуждает нога хулигана вздымающая сильным пинком, до неистовства, обглоданные арбузные корки валящиеся всюду на улицах Краснодара и Сочи.

Арбуз — это божественный плод, это подлинный источник жизни, при поедании которого вы мгновенно отделяетесь от земли, забываете о житейских проблемах. Здесь ваша жажда исчезает, растворяется в пламенном эфире арбузного сока. Если вас мучит мысль о рутине работы, о потерянной банковской карте, или о слабости ваших сил, вкусив арбуз, вы забываете про всё. Если когда-нибудь ваше душа жаждала любви и упоения, в арбузе эта страсть вспыхивает в вас с новой неукротимой силой. Если когда-нибудь в ваших мечтах мелькал пленительный образ, забытый вами зимой, забытый как мечта несбыточная, летом этот образ явится вам вновь, и вы умрете от страсти увидев новые арбузные развалы в вашем городе. Увидите очереди толстых теток и дядек, мечтающих промыть свои внутренние сосуды, которые зашлаковались зимой от вкушения вами жаренной картошки с котлетами и салом.

Кушайте арбуз, жрите его ложкой до сумасшествия, до полного наполнения внутренних сосудов — живите и умрите в нём, если от этого вам будет счастье!..

Кастронавт 18+

Данный рассказ не призывает к употреблению наркотических, галлюциногенных и психотропных веществ! Он является юмористическим произведением, высмеивающим не только тех, кто употребляет спиртные напитки и наркотические вещества, но и тех, кто во во всех грехах человечества видит пропаганду…

Все выше, и выше, и выше — стремим мы полет наших птиц. И в каждом пропеллере дышит, надежность московских границ.

От колхозно -деревенской жизни, Митяй, ростом не вышел. В свои сорок лет он был похож скорее на тринадцатилетнего ребенка, чем на полноценного мужика. С детства Митька знал о своем рахитичном недуге поэтому для пущей солидности и собственной значимости, носил сапоги сорок пятого размера. В минуты алкогольной нирваны они придавали ему настоящую монументальную устойчивость. За свое пристрастие к алкоголю и техническим жидкостям синего цвета, был Митяй в народе наречен «Нитхинолом».

Митя «Нитхинол» — мог пить все, что горело: будь то одеколон, или еще какая ни будь химическая дрянь из запасников Министерства обороны СССР.

И вот однажды его пристрастию — пришел конец.

Где пил Митя, что и с кем — это так и осталось тайной. Его «бездыханное» тело в тяжелом алкогольном отравлении было обнаружено в понедельник утром. Его ноги торчали из сугроба невдалеке от сельпо. Из-за переохлаждения Митя признаков жизни не подавал, но только до тех пор, пока, пропитанный спиртом ватный тампон не коснулся его руки. То ли укол иглы капельницы, то ли спиртовые флюиды, проникшие в его носоглотку, мгновенно привели Митяя в чувство. Открыв глаза, он посмотрел на лицо доктора и с интересом спросил:

— Шпирт?

— Ага, милейший шпирт! — ответил доктор и, взяв Митю за руку, обнаружил у него вполне устойчивый пульс, которого еще минуту назад не было.

— Ага, шпирт — это хорошо! Шпирт, он мне как бальзам на рану! Я шпирт очень люблю, — говорит он, и сделав умиленное лицо.

Только после анализа стало ясно, что в крови Митяя было столько алкоголя, что эта кровь поневоле превратилась в «антифриз».

«Умер» Митяй, как раз в новогоднюю ночь. Отошел тихо без суеты — как раз в тот момент, когда стрелка часов перевалила за двенадцать. Все дежурные медсестры и врачи в ординаторской поднимали бокалы с шампанским. Ни кто не заметил как Митя погрузился в анабиоз. Последний стакан с водкой, который он принял в честь Нового года, оказался той каплей, которая переполнила его жизненную чашу. Митяй «ушел», не издав ни стона, ни звука. Глаза его странным образом были открыты, а рука замерла в каком-то приветственном положении — как у Брежнева на трибуне мавзолея. Всем больным из палаты №13 показалось, что Митяй уснул.

— А, а, а… — завопила дежурная медсестра, увидев уже холодное тело Митяя. — Сашка, тащи каталку у нас труп в 13 палате!!!

Сашка был альтернативщиком, который работал медбратом, в силу своих якобы «религиозных или сексуальных убеждений». Он не служил Родине, как служат все нормальные мужики его возраста, а хотел, чтобы Родина служила ему. Сашка косил в больнице от службы, прикидываясь пацифистом, которому претит его «верой» брать в руки оружие. А его надуманные «религиозные убеждения» почему-то никогда не мешали ему курить марихуану, да щупать во время дежурства молоденьких медсестер на кушетке процедурного кабинета.

— Катафалк прибыл, — говорит он, прикатив в палату тачку для перевозки кислородных баллонов, которые используют в палатах реанимации. — Грузите тело…

— Ты, что это дурень прикатил? Это же тачка для баллонов, — сказала сестра, надевая на Митю, его сапоги 45 размера.

— Я шо? В нем всего сорок кило чистого веса… Да я его в миг в морг доставлю, как на скутере.

— Так «труп» же стоя придется везти…

— Ну и отвезу, что тут такого? Сегодня же Новый год, все равно ни главного, ни зама в больнице нет. Все дома водку кушают, да ананасами с рябчиками закусывают. А американцы между прочим Мария Семеновна, свои «Шатлы» только в стоячем положении перевозят. Чем наш больной хуже их «Шатла»?

Когда стали поднимать Митино тело с кровати, чтобы поставить его на тачку, сапоги, раз за разом покидали его ноги и с грохотом падали на пол. Нужно было, что-то делать. Уже с ночи поддатый Сашка решил укрепить их на ногах Мити раз и навсегда: Никому ни чего не говоря, он шмыгнул в травматологическое отделение. Уже через пять минут прибежал с большой трехлитровой банкой разведенного гипса. Пока дежурная сестра заполняла справку о кончине больного, он вылил жидкий гипс в Митины сапоги. Еще через пять минут, гипс намертво схватился, зафиксировав ноги больного в его кирзовой обуви. Теперь тело Мити Нитхинола могло самостоятельно стоять без посторонней помощи, словно это был не деревенский алкоголик, а настоящий монумент жертвам «зеленого змия». Полные сапоги гипса придавали Митиному телу абсолютную устойчивость и пространственную фиксацию. Уже под утро, поставив Митю на тачку, Сашка потащил усопшего в морг. Морг находился всего в ста пятидесяти метрах от главного корпуса больницы. Везти труп покойных приходилось через двор. Сашка рассчитывал, что в это утреннее время, в столь радостный праздничный день никого из начальства на улице не будет, и никто не обратит внимания на его маневры с Митяем. Но Сашка ошибся. Судьба вновь внесла в его действия свои коррективы.

Выкатив тело Митяя на улицу, Сашка поставил его в снег, воткнув между пальцев сигарету. Так и стоял «усопший» с сигаретой в руке. Сашка тем временем бегал по двору в поисках начальства.

— Ты куда? — спросил Сашку такой же как он альтернативщик, медбрат Миша по кличке — Головастик.

— Да мне надо в морг «жмура» доставить. Крякнул, как раз после двенадцати. Прикинь Новый год встретил и тихо отошел…

— Ты, Сашка, дурак! Морг откроют только в восемь утра, а сейчас шесть! Вот в восемь часов и доставишь, а сейчас пошли ко мне в санитарскую — пропустим с тобой по рюмашке…. У нас есть целый час… У меня браток, пузырь французского коньяка. В честь нового года, а? Булькнем, как подводные лодки и утонем в морских пучинах…

На улице было темно. Тело Митяя с поднятой рукой так и продолжал стоять невдалеке от «скорой помощи». Там в ожидании вызова под парами стояли дежурные машины. Глянув за угол, Сашка шмыгнул в подсобное помещение для санитаров. Там, сидя на подоконнике, Головастик нюхал рюмку с коньяком, как это делаю настоящие сомелье.

Запах парижских ароматов поплыл по подсобке. После первого глотка по лицу Сашки прокатилась волна внутреннего удовольствия. Коньяк странным образом наполнял голову, словно алкогольными флюидами, доставляя ему райское наслаждение. Глоток за глотком и ноги санитара сделались ватные. Напившись, он лег на топчан и, закрыв глаза уснул. Во сне он встретил душу Мити «Нитхинола», которая гуляла сама по себе.

— Поплаваем? — спросила Митина душа.

— Поплаваем! — ответил Саша, подгребая к нему брасом.

— А куда летим? — спросил дух Мити, улыбаясь во всю ширину своего беззубого рта, сраженного кариесом.

— А все равно куда — ответил Саша. — Я скоро смену сдам и полечу домой кушать новогодний торт. А ты полетишь со мной?

— Нет! Я, наверное, полечу к Богу — в рай, — ответил дух Мити.

— А я, на кухню! Меня что-то жор пробил, — ответил Саша, довольно спокойно, и поплыл по коридорам больницы на кухню. Там на больших плитах жарились ароматные и аппетитные котлеты. Повариха по имени Светка колдовала над новогодним завтраком для больных, не обращая внимания на то, что в служебное помещение через вентиляционное окно тайно влетел дух санитара. Он нырял во все кастрюли, заплывал в холодильники полные продуктов. От этого изобилия всякой вкуснятины у духа Саши слюна потекла, как у бешеного пса.

— А, жрать хочу, — завопил санитар и, вскочив с кушетки, помчался на кухню следом за своей душой.

— А я не хочу, я еще посплю, — говорит Головастик, и, заняв место на кушетке, развалился, словно тюлень на пляже Командорских островов.

Поварихе Светке, санитар Сашка нравился всегда, одним своим видом, он как у женщины незамужней вызывал в ее груди странное и учащенное сердцебиение, а в трусах приятную легкую влажность. Ей никогда не было жалко больничных продуктов ради своего возлюбленного и даже восемь котлет, которые тот умудрялся проглотить всего за десять минут, вызывали в душе Светланы лишь неподдельное восхищение его мужской прожорливостью и силой духа альтернативного бойца. Тем временем пока Сашка с аппетитом поедал больничные котлеты, с «трупом» Мити «Нитхинола» стали происходить довольно странные приключения.

Очередной вызов скорой помощи поступил на пульт дежурного ближе к семи утра. Водитель санитарной машины, сдавая назад, не заметил, что там, на коляске для перевоза кислородных баллонов стоит еще не остывшее тело Митяя. Тот как-то совершенно случайно зацепился за бампер УАЗика цепью, которая служила фиксатором тяжелых баллонов в вертикальном положении. Санитарная машина с бригадой врачей устремилась на выезд к очередному страждущему, увозя с собой на буксире безвременно умершего Митю «Нитхинола». В раннее утро после новогоднего торжества город был абсолютно пуст. Редкие люди возвращались домой от знакомых и родственников в возбужденном состоянии и им, в алкогольных парах было не дано рассмотреть мчащуюся за скорой помощью тачку с телом Митяя. Оторвался «Нитхинол» от скорой помощи на повороте и, проехав по улице несколько десятков метров замер, застряв в сугробе вместе с тачкой. Сапоги с налитым гипсом по закону физики тянули к земле, и Митяй остановился прямо на краю дороги с поднятой рукой, как бы собираясь уехать «автостопом».

Тем временем Сашка, набив свое брюхо котлетами, решил навестить «зажмуренного покойника» и пристроить его, как полагается в больничный морг. Какого было его удивление, когда он не смог обнаружить тело Мити. Там где стояла тачка, было абсолютно пустое место, лишь легкий след на свежем снегу от этого транспортного средства прорисовывался в свете уличных фонарей, который уходил в неизвестную ему даль.

— Ты, видал? Ты, видал Головастик, куда «труп» исчез? — спросил Сашка, своего коллегу, который сидел в своей подсобке и смотрел в окно стеклянными глазами.

— Ха, ха, ха!!! Жмур ушел… Ха, ха, ха!!! А я смотрю, а он идет! Я думал это твой труп, а это наш труп! Ха, ха, ха!!!

— Опомнись чудила из Нижнего Тагила… У нас проблема — нет покойника, а ты тащишься тут, словно удав по стекловате!

— Ну, ты, Санек, прикинь — труп был? Был… Мы с тобой, по стакану чая выпили? Выпили… Я тут остался, а ты, на кухню к Светке пошел глядеть ей под халат. Трупу видно надоело тебя ждать и он сам пошел в морг — замерз, наверное, труп — то… Как пить дать замерз и слинял в морг греться… Ха, ха, ха!!!

— Ты, Головастик, дурак! Жмур он же труп — куда он уйдет?

— Ну, ведь пошел же… Я своими глазами видел, как какой-то мужик зацепился за «санитарку», как Санта Клаус за оленя и укатил в неизвестном направлении, словно Буденный на тачанке. Он же мне не говорит, что он труп… А, что я мог плохого подумать про нормального человека, который на тачках катается?

Тем временем возле тела покойного Митяя, стоящего с вытянутой рукой, остановилась «фура».

— Тебе пацан куда? — спросил водитель, Митин «труп» полагая что это попутчик, который будет во время пути рассказывать ему новогодние истории.

Покойный молчал.

— Ах ты, бедолага, как замерз, даже слова сказать не может… Сейчас, пацан, отогреешься, у меня в машине тепло, вот потом и поговорим, — говорит водитель и, открыв дверь, закинул в машину тело Митяя на кресло пассажира.