Исповедь после полуночи

Заведение действительно оказалось баром. Видимо, это универсальная константа во всех мирах. Свободных столов не нашлось, поэтому я присел за барную стойку и заказал пиво.

Напиток оказался ещё вкуснее, чем в любимой таверне в городе, где я уже никогда не побываю. Подавив приступ ностальгии, я пил маленькими глотками и слушал, что обсуждают люди вокруг.

Девушка в одежде, которая была ей явно велика, рассказывала подругам историю о том, как поругалась на работе с каким-то Олегом, который пытался скинуть на неё свои обязанности, а она вернула ему всё обратно. Рассказывала красиво, аж заслушался. Хоть и не понял, кем она работает, но тема была мне знакома — у нас тоже такое случалось в командной работе над учебными заданиями, так что Олега я хорошо понимал.

— Да тебе бы книги писать! — крикнул бородатый парень в клетчатой рубахе, отсалютовав ей кружкой пива.

Я задумался. А ведь я тоже мог бы, почему нет?

***

Я вынырнул из воспоминаний, уже заходя в бар отеля, где проходила конференция писателей-фантастов. Кот бежал рядом.

Дальше всё было легче, чем вы могли бы подумать.

Я ведь образованный человек, почти дипломированный маг, пусть даже в этом мире магия не работает. Пытался сделать так, чтобы она заработала, но пока безуспешно.

И слова в предложения складывать умею, и знаю, что о магии можно написать, а чего писать не стоит. Остальное просто дело техники.

Теперь могу работать не только из дома, но и в путешествиях, а когда приглашают на конференции, не отказываюсь. Единственное неудобство — приходится брать с собой кота.

Да, Лико всё ещё со мной. Мы даже почти подружились с ним — я покупаю ему лучший, по его мнению, корм, а он позволяет себя гладить (не более трёх раз!) и иногда мурчит. Кажется, иногда кот отправляет через ошейник информацию обо мне в родную Академию. Но они мне не прислали с тех пор ни слова.

В новом мире удалось отлично освоиться. И читатели меня любят, и с соседями останавливаюсь перемолвиться словом, а уж в интернете у меня полно общения. Только реальных друзей пока нет. Может, приглашу на ужин ту девушку в безразмерной одежде, когда вернусь с конференции.

— Можно безалкогольного пива? Мне ещё сегодня главу дописать нужно, — обратился я к бармену.

Тот посмотрел на меня с уважением.

— Вы писатель? Я вот тоже иногда пишу в свободное время, дадите пару советов начинающему коллеге?

Слово за слово я рассказал ему всю свою историю — даже не знаю, как это вышло. Впервые в этом мире не пытался выдать свою историю за вымышленную. Во время рассказа я на него не смотрел — смотрел в свою кружку и на людей вокруг, так что только на финальной фразе заметил, что бармен улыбается.

— Так вы мне не верите?

Тот усмехнулся шире.

— Ваша история вряд ли войдёт даже в десятку самых странных, что я слышал на этой работе. Так что верю, конечно же. Но улыбался я не поэтому.

Он махнул кому-то за моим плечом.

— Просто здесь часто бывают ваши коллеги, и их истории похожи на вашу. Вот Лев — любит рассказывать истории про фантастическое будущее. Он, кстати, родится только лет через сто. А вон та женщина в сером — пишет обычные стихотворные поздравления. Правда, последствия от её строк не совсем обычные. Она тебе сейчас сама всё расскажет. Про третьего я даже рассказывать не буду, сами у него спросите…

Я повернулся к тем, на кого показывал бармен. Они дружно отсалютовали бокалами. Может быть, это начало новой дружбы?

00:52

В баре на секунду стало даже уютно — насколько это вообще возможно в месте, которого не должно существовать.

Женщина в сером отставила стакан. Обычно она всегда отсиживается вот так в тени, ожидая, когда на пороге появится кто-то новый. И сейчас она встала и направилась прямо к парню, который только что рассуждал о магии.

Я молча пододвинул бокал коньяка. Она даже не взглянула на меня — этот ритуал мы повторяли сотни раз. Я знал, что будет дальше. Я слышал эту историю столько раз, что она стала для меня сродни шуму дождя за окном: привычная, монотонная и неизбежная. Женщина в сером рассказывает её каждому новичку, словно пытаясь передать эстафету своей боли или в надежде, что в этот раз финал её собственной жизни вдруг изменится.

— Мои слова обычно приносят людям либо облегчение, либо смерть. Третьего не дано…

Женщина в сером

Екатерина Соловьева

— Я, видишь ли, пишу на заказ, — говорит женщина в сером то ли парню рядом, то ли просто в тёмно-красную атмосферу бара. Она делает паузу, чтобы глотнуть коньяка и сразу закашливается. Видно, что к спиртному не привыкла. Да и весь её облик далёк от барного: строгий жакет, застёгнутый на все пуговицы, короткая стрижка — аккуратная, но без изысков, словно чтобы сэкономить время и деньги.

— Так вот, я пишу на заказ… — продолжает она со стеклянным взглядом. — Поздравления там, разные тосты. Чаще в стихах, конечно. Это меня подруга надоумила, когда я из психушки вышла. Я ведь в школе работала, лучший учитель года, бла-бла-бла. А потом меня ножом канцелярским ученик порезал. Мне бок в больнице зашили, а ему ничего. Ходит себе, смеётся, на доске меня с ножом в боку рисует. А его мамаша: «Вы его спровоцировали». И директриса: «А я что сделаю? Надо замять. У него мать знаешь кто?» Я перестала спать, стала бояться ходить на работу. А однажды он на уроке ко мне прыгнул и карандашом ткнул, меня и накрыло… Скорую вызвали, увезли. Ну и… так вот. Я не верила сначала во всю эту фигню. Ну в писанину эту на заказ. Думала, кто вообще такое покупать будет. Но жить-то на что-то надо, а обратно в школу я ни ногой. Даже репетиторством заниматься не могу. Детей боюсь теперь, как огня. Из дома не выхожу практически. А как выхожу, обхожу по кривой дуге… Ну вот, подала я объявление, жду. Сначала не писал никто, я на второй неделе и надеяться бросила. А потом пошло потихоньку. Сначала поздравление на юбилей какой-то заслуженной работнице. Потом просто день рождения какого-то мужика, у него ещё увлечение такое редкое, он из пробок поделки делает. А потом проводы в отпуск… оказывается, люди столько разной ерунды отмечают! Ну ладно, там, день святого Патрика, а как тебе первый улов рыбака? Или, допустим, заложение первого кирпича в фундаменте больницы? Я, конечно, работала на совесть. Все первоисточники перекапывала, наводящие вопросы задавала, уточняла, чтоб в лужу не сесть, чтоб клиент шёл. Ну и, естественно, на плагиат проверяю, чтоб никто не докопался…

О работе она говорит увереннее, чем о школе. А может, это коньяк так подействовал.

— Когда деньги нормальные пошли, я сначала долги закрыла по коммуналке. Там такие пени были, ты себе не представляешь! Я потом даже расслабилась маленько. Цены подняла, чтоб мелочь всякую отсеивать. Рекламу себе заказала, портфолио сделала. Про конкурентов — отдельная песня, но пришлось им подвинуться, пустить меня в бизнес. Нас, таких профи, мало, между прочим. Ты вот попробуй посочиняй про «желаем вам здоровья» да «успеха в делах» и не повторись ни разу. Да ещё и чтоб весело было, да ещё чтоб в рифму… Поэтому каждый на вес золота. И ведь нельзя же отсебятину пороть, понимаешь?

Она пододвигает ко мне пустой бокал, и я наполняю его на половину. Её длинные, сильные пальцы с короткими ногтями смыкаются на стекле, как будто серебряные крепления кольца сжимают жёлтый топаз.

— И ты знаешь, — вздыхает она. — Всё так хорошо шло. А потом попался заказ для одного депутата. Я сделала, конечно. А утром во всех городских пабликах: «Депутат такой-то застрелился у себя в кабинете»… Мне аж нехорошо так стало. Я глянула мельком на работу, а там что-то вроде «пусть сбудутся все твои мечты». А в новостях писали, что он там, оказывается, мафии должен был по-крупному. Я же откуда знала, что он мечтал соскочить со всего этого, да не знал, как. Думала, это частный случай. Так, ерунда. Мало ли — совпало так. Даже проверить решила, насколько моя теория бредовая. Заказ был на юбилей знакомого врача. Я снова написала: «Чтоб сбылись самые заветные мечты». И что ты думаешь? — она делает маленький глоток и уже не морщится. — У того врача на работе умер начальник. Нашли его в кабинете: он ревел и себе в глотку какие-то документы запихивал. Вызвали скоряков, но спасти не успели: подавился и задохнулся. Бумаги потом достали, а там сметы какие-то. Подчинённых своих обкрадывал.

Она барабанит пальцами по краю бокала.

— И вот тогда мне стало страшновато. Ты же понимаешь, да? Клиенты все так разбегутся к чёртовой матери. На что я жить буду? На что? А я ведь зубы тогда лечить начала. Ты знаешь, сколько стоит зубы вылечить? А знаешь, сколько стоит протез, если их, блин, не лечить?.. Короче, я зареклась писать про мечты. И всё было хорошо до тех пор, пока не пришёл заказ на день рождения друга из большой компании. Я и написала: «пусть тебя всегда окружают твои друзья». А через неделю в криминальных сводках «поножовщина в дружной компании». Оказалось, именинник у всех понабрал долгов и собирался свалить в другую страну. Навсегда. А на вечеринке всё это выяснилось. И понабрал-то он не по паре тысяч, там до пары миллионов дошло. Врал напропалую: то у него рак, то жена умирает… Это из того, что я знаю, так что, может, и больше. Вот и остался он в кругу своих друзей. Навсегда…

Она склоняется над барной стойкой, наклонив голову, и глядит на дно бокала сквозь остатки коньяка.

— Ну и прикинь, какие мысли мне стали в голову лезть? Что это я их убиваю. Что причастна. А как — непонятно. Я на все криминальные сводки подписалась. Каждый день отслеживала: где, кто, кого, за что. Всегда с текстами своими сравнивала. Пошла к психологу, а он мне: «Вы много на себя берёте. Считаете, что можете судьбы людей контролировать». Пошла к ведьме какой-то. А она такая: «На тебе проклятие, снимем за десять сеансов, с тебя семьдесят тысяч». А ты же помнишь, что я зубы долечиваю…

Она опрокидывает остатки коньяка и двигает бокал ко мне.

— Я фантазировала. Жонглировала словами. Играла фразами, чтобы не повторяться. Желала что-то другое. Переф… формулировала так, чтоб не сбывалось. Как-то сделали заказ для одной блогерши. Я погуглила — она средства для больных детей собирала. Ну я и написала: «всегда улыбайся, тебе так идёт улыбка». Так у неё рот в прямом эфире свело. Представляешь? И трансляцию она отрубить почему-то не могла. Ревёт и улыбается, будто её лицевой паралич разбил. Потом кто-то из подружек прибежал, выключил. А на следующее утро во всех новостях скандал: «Блогерша такая-то аферистка, деньги собирала якобы на лечение, а сама переводила их в оффшоры».

Она смотрит, как коньяк тонкой струйкой падает из горлышка бутылки в узкий ограничитель, а потом — в бокал.

— А потом до меня дошло. Первое: гибнут исключительно дегенераты. А второе: клиентов-то стало больше. У меня вообще такое ощущение сложилось, что я стала таким узким, нишевым специалистом. К которому обращаются, когда надо кого-то убрать… Тут я должна щас бахнуть каламбур про «словом можно убить». Но читать утром криминальные сводки не шибко смешно. Да и гордиться особо нечем. Хотя, у каждого свой талант, да… У меня вот такой. Мне сейчас даже имена и фамилии клиентов не присылают. Только его увлечения, хобби, чтоб послание точно дошло до адресата. Я-то прекрасно понимаю, в кого я выстрелила, когда читаю утром очередной некролог. И ставки с каждым днём всё выше. Политики, олигархи… Это же идеальное преступление, понимаешь? Никаких улик, отпечатков пальцев, отравы в крови. Ничего. И беру я не как киллер. Да меня если даже и заподозрят — как доказать?

Она пожимает плечами и пьёт коньяк уже с видимым удовольствием. Расправляет плечи. Встряхивает головой. А в глазах плещется жёлтая муть.

— Я давно не живу в той квартире. Купила себе апартаменты с охраной — могу себе позволить. И зубы вылечила. Могу улыбаться в любое время. Я даже собаку себе завела, как мечтала — добермана. Они хорошие охранники, ты знал? Только хозяина и признают. Всё у меня есть. И я, знаешь, часто стала задумываться о том, чего у меня нет. Я из дома теперь с собакой-то выхожу. Хотя детей всё ещё по дуге обхожу. Потому что как увижу — бок адски болеть начинает, хотя там шрам давно. В общем, навела я справки про того ученика, что меня пырнул. После того, как он однокласснице пальцы порезал, в другую школу перевели. И там он наследил. Перелом, сотрясение, травма селезёнки… И даже тогда, представь себе, с его мамашей связываться никто не захотел. Ни школа. Ни опека. Ни полиция. Ни родители. Поэтому я думаю начать с неё. С мамаши. К примеру, «пусть ваш сын радует вас каждый день до конца жизни».

Женщина в сером крутит опустевший бокал в пальцах, но больше не пододвигает его ко мне. На лице её играет лёгкая улыбка, но радости в ней не видно.

01:19

В моём баре наступление тишины — это всегда ожидание, пауза перед следующей исповедью.

Я смотрел на дно пустого стакана, где на янтарных каплях коньяка догорали блики неоновой вывески. История женщины, которая умела убивать рифмами, осела на стойке невидимой пылью. Я чувствовал, как за ближайшим столиком двое гостей переваривают услышанное, застыв в этой вязкой паузе. В баре стало так холодно, будто кто-то оставил дверь в другое измерение открытой.

Но хватит тишины и молчания.

В дальнем углу, куда не дотягивался свет моих ламп, что-то шевельнулось. Тень, которую я весь вечер принимал за нагромождение хлама, отделилась от стены и медленно двинулась к свету. Вместе с ней к стойке приплыл запах дорожной пыли, дешевого табака и полыни — густой, осязаемый дух человека, который годами не знал, что такое крыша над головой.

Я молча поставил на стойку кружку и налил чай. Иногда в этом месте алкоголь — слишком дешевый способ забыться. Некоторым нужно что-то, что просто поможет согреть пальцы.

Он опустился на стул, и под его весом жалобно заныло дерево. Руки, покрытые въевшейся грязью, обхватили горячую кружку. В его взгляде не было ни вызова, ни безумия — только бесконечная усталость. Он не искал сочувствия. Ему нужны были те, кто еще способен слушать правду, от которой хочется выколоть себе глаза.

— Вы говорите о силе слов, — голос прозвучал как треск надломленной ветки. — Но слова не помогут, когда у тебя забирают саму почву. Когда ты возвращаешься домой, а дома нет. Есть только голодный лес и жизнь, которая решила тебя переварить.

Я кивнул, подвигая к нему сахарницу. Я знал: эта история будет долгой. И в ней не будет счастливого финала.

Не выходи

Евгений Дергунов

1

Я — человек без родины. Потому что нет больше ее, отняли. Блуждаю по бескрайним просторам, ищу место, которое смогу назвать домом — вместо того, что когда-то был. Поселка, где я вырос, больше не существует. Если вы спросите, что находится по этим координатам — назовёте их хоть с точностью до последней цифры, — вам ответят одно: «Да там же просто лес, ничего больше! Ты что, дурак, что ли? В лесу родился?» — и снисходительно покрутят пальцем у виска, а потом ещё и пинком под зад выставят из того самого бара или вокзала, где удалось часок-другой погреться. Но я помню. Помню запах маминых щей, скрип калитки, и как бабушка прямо на моих глазах исчезла. Но об этом потом.

Мы жили в маленьком поселке. Хотя это неподходящее название для такого места — «посёлок». Скорее, зародыш, которому так и не суждено было вырасти во что-то большее. Недавно появившийся, он уже казался заброшенным: облупленные фасады, ржавая остановка, магазин, в который хлеб завозили раз в неделю, горстка одинаковых двухэтажек. И все это — на краю девственного леса.

Мой мир рухнул за сутки. Как карточный домик. Несправедливо, что годы труда можно уничтожить за несколько часов. Мне тогда было годков десять, сестра — старше, готовилась праздновать совершеннолетие. Я, как обычно, собирался с утра в школу. Запихивал тетрадки в рюкзак, и вдруг вижу — кровь. Капает, из носа прям, и на учебники. Мне и так не хотелось в школу, ведь накануне пропал мой любимый пес, а тут и повод остаться дома появился. Однако батя только почесал пузо, глянул на меня не по-доброму и, отмахнувшись, сказал: «Симулирует! В школу пойдет как миленький».

Мамка — в слезы. Ее пухлые руки дрожали. Она металась по кухне, пытаясь найти то ли аптечку, то ли рассудок. При этом умоляюще поглядывала на батю. А его волновал только телевизор. Щелкал пультом, будто ничего не произошло, и все ждал, когда жужжащую рябь сменит картинка.

Хорошо, что с нами жила бабушка. Стройная, опрятная, настоящая леди из какого-нибудь сериала об убийствах, элегантных сыщиках и загадочных незнакомцах в задымленных подворотнях. Она вышла из своей комнаты в бирюзовом брючном костюме, шляпке и с алым, как она говорила, «свистком». Губами то есть. Как будто собиралась на прием к министру. У нее в тот день намечался редкий выходной, однако её вызвали на работу из-за чрезвычайного происшествия. По телефону она ругала подчиненного за какой-то образец, который месяцем ранее нашли в недрах земли.

Бабуля посмотрела на нас, как на нерадивых учеников, задумчиво хмыкнула и взглянула на наручные часы.

— Пропадете без меня, — ее голос, как лезвие, разрезал воздух, — Когда на пенсию отправят, как жить собираетесь? Сашенька, — она положила свою тонкую теплую кисть мне на плечо, — сегодня ты отдыхаешь, лечишься. Учительнице позвоню. И врачу. А вы двое — приберитесь хоть. Вечером приду, пообщаемся о трудоустройстве, дорогие мои доченька и… зятек. У нас на заводе нужны уборщики и охрана. Хоть кто-то еще должен в этом доме работать.

— У меня спина, — зевая, протянул батя. — Вы же знаете, Лидия Семеновна.

В ответ бабуля лишь нахмурилась.

Старшая сестра, Лиза, сидела на лестнице, ведущей наверх, вцепившись в перила, будто пыталась спрятаться, как в детстве. Ее губы сжались в ниточку-улыбку. Я знал ее, улыбку эту: она ложилась тонкой рябью, всегда скрывая то ли печаль, то ли тревогу.

Бабушка заметила Лизку и жестом подозвала к себе. Минуту-две ей что-то шептала, обводя недовольным взглядом то батю, то мамку. Сестра понимающе кивала, иногда хихикала. В ее глазах сверкали «солнышки». Я всякий раз в ней их подмечал, когда сестренка радовалась по-настоящему. Бабушке легко удавалось развеселить Лизку даже в трудные, как она сама говорила, «вязкие» времена.

— Ты все поняла, дорогая?

— Да, бабуль.

— Как же хорошо, что сегодня тебе никуда не надо. И не забудь напоить доктора чаем.

Бабушка подошла к телефону, набрала номер и, озадаченно опустив глаза, положила трубку. Затем сделала еще одну попытку и спустя пару секунд вновь вернула трубку на место. Я уж подумал, что бабуля передумала звонить, но тут она сама всё объяснила.

— Не работает, — сообщила она.

— Вот же гадость! — наконец, подал голос отец. — Значит, все обрубили. И телик, и телефон! Я для чего свет оплачиваю?

Бабуля его проигнорировала. Решила позвонить еще раз, и снова безрезультатно. Я поймал ее взгляд — обеспокоенный, напуганный. Но не из-за связи или работы — она боялась за меня. Слов не требовалось: я чувствовал это кожей.

— Сашенька, — бабушка протянула мне руку, — пойдем-ка со мной. Отвезем тебя к врачу. А работа не пряник, не затвердеет, — добавила она с усмешкой.

Я медленно поплелся за бабулей. В ее твердой походке ощущалась уверенность в каждом шаге. «Вот бы мне так», — думал я. Именно она привезла нашу семью в поселок. Именно на ней всё держалось. Но что-то заставляло меня медлить… Нет, даже не медлить, а тянуть бабулю подальше от двери, чтобы задержать дома. Это словно то чувство, когда что-то забыл, но не помнишь, что именно, и отчего никак не можешь сдвинуться с места.

Бабушка заметила, что я упираюсь. Остановилась, нежно потрепала меня за щеку и тепло сказала:

— Не боись, Сашенька. Доктора страшиться не надо. Он поможет. А вообще, — бабуля посмотрела мне за спину, — я ведь забыла ключи от машины. Так что ты молодец, Сашенька! Не зря меня остановил. Давай, сбегай-ка, а я подожду на крыльце, — Она косо взглянула на пустые бутылки под ногами бати. — А то хочется уже подышать свежим воздухом. Грохнется твоя бабуля в обморок — сам тащить будешь!

А я и рад был сходить за ключами. Может, и впрямь из-за страха идти к врачу. Всегда боялся вида крови и больничного запаха. Но что-то подсказывало, что было и нечто иное, заставляющее задержаться дома.

Я подошел к подносу с ключами, нашел там бабушкины. Повернулся к дверям и замер. Снова не хотелось выходить на улицу. Возникло тяжёлое, давящее чувство, будто за этой дверью не улица, а что-то затаившееся, ждущее.

Бабуля уже обулась. Натянула длинные сиреневые перчатки, поправила шляпку. Помахала мне и наконец шагнула за порог — как и всегда, с высоко поднятой головой, готовая показать соседям, как она завидно хороша в свои семьдесят с хвостиком. Удивительный возраст, но никто на работе не смел напомнить ей о пенсии, потому что есть категория незаменимых людей, кои не покинут свои места, пока сами не одобрят преемника.

Она остановилась. Ни шага назад, ни вперед. Я не видел ее лица, но даже по спине, по какой-то невидимой тугой нити, которая словно сжимала все ее нутро, понимал, что что-то не так. Бабушка одной рукой прикоснулась к лицу, другую потянула ко мне. Но не успела и слова бросить, объяснить или поведать, что ее так насторожило, как просто взяла и… исчезла. Без звука, без вспышки. Только воздух сжался, как перед грозой. На пороге осталась лишь туфелька — черная лакированная лодочка с длинным-длинным каблуком. Она покачивалась, как маятник, пока легкое дуновение ветра играючи теребило открытую дверь.

2

У нас был самый большой дом в округе. Все благодаря бабушке. Я так и не понял, чем именно она занималась, но ее считали важным человеком. Отец называл бабулю «достойной сухофруктиной общества». Мне это не нравилось.

Когда случалось нехорошее, я легко мог спрятаться в этом огромном доме. Тащил старые одеяла на чердак и строил себе замок. Лизка присоединялась. Приходила с зареванными глазами и несла в мой замок провизию, чтобы не было нужды спускаться на кухню и видеть мать с подбитым глазом или отца в луже собственной мочи.

Закрываясь на чердаке, я забывал про мир вокруг.

Но теперь, когда бабушка исчезла, наш большой дом казался самым маленьким местом на свете. Он стал похож на живое существо — пульсирующее, влажное, тесное. Эта пульсация заглушила все вокруг. Лизка сжимала мои плечи. Мамка семенила туда-сюда. А батя куда-то скрылся.

Я понял, куда именно, когда он вернулся. Звуки стали острее, утренний свет — ослепительнее, а страх обрел кислый, прогорклый привкус. В руках отец держал ружье. Мать закричала. Лизка сжала мои плечи еще крепче.

Батя не кричал. Я был уверен, что он наорет на мать, чтобы та замолчала. Отец не выносил слез и жалоб, да и просто не хотел слышать голос, напоминающий о ее существовании. Но вместо того, чтобы устраивать скандал, он прислонил палец к губам и раздраженно шикнул. Мать послушно кивнула и осела на корточки.

На пороге никого не было видно. Туфелька оставалась на месте, а дверь все так же колыхалась в порывах легкого ветра.

Батя медленно подошел к выходу. Небрежно и даже как-то брезгливо смахнул ногой лодочку, выглянул наружу, обернулся к нам и покачал головой, как бы сообщая: «Никого». Затем медленно отступил от двери и, не выпуская из рук ружья, отправился к телефону.

— Что за хренотень? — спросил он у трубки, не услышав ни гудка.

— Боже… — запричитала мать. — За что нам это все…?

— Тихо, дура! — прошипел батя. — Надо выждать. Не высовываться.

Мы с Лизкой молчали. Я и не заметил, как из глаз брызнули слезы. Понял это только тогда, когда сестра вытерла мне лицо подолом своей футболки. Она хлопала меня по плечу, пытаясь успокоить. От ритмичного постукивания маленьких пальчиков сестры ее звонкий голос сам по себе прозвучал у меня в голове: «Не переживай! Это все просто игра! Скоро все закончится». Но дрожь в теле не угомонилась, ритмичная дробь заставляла коленки предательски стучаться друг о друга.