Сашкина история

— Да, ладно! Я сегодня добрый.

Парень бросил взгляд на дверь магазина, на которой уже успела появиться табличка «обед», наклонился к Мишке и негромко, чтобы могли услышать только товарищи, повторил:

— Я сегодня добрый и готов уступить тебе свои кроссовки. Но не бесплатно. Всосал?

Парень слегка сжал плечо.

— Сколько у тебя было? Трёшка?

Мишка кивнул.

— Значит, осталось сорок копеек?

— Тридцать пять, — уточнил Мишка, вспомнив про билет на автобус. — Мне бы ещё…

Но парень не дал договорить.

— Пешком дойдёшь! — он снова посмотрел по сторонам. — Деньги давай!

Мишка полез в карман, достал всё, что было, и начал считать, но парень ловко подставил свою ладонь, ссыпал монеты и сунул в карман. Словно ничего и не было, а, если кому-то что-то померещилось, то он не причём. Похоже, даже его товарищи не успели понять, что произошло.

Увидев, что один из прохожих всё же посотрел в их сторону, парень наклонился, поднял лопату, улыбнулся и прошептал:

— А теперь вали отсюда и помалкивай! — он протянул лопату Мишке. — Если кому скажешь, мы всем Автобанам придём и тебя найдём. Всосал?

Мишка кивнул, сбежал с крыльца магазина и зашагал вверх по улице Горького. Стараясь не оборачиваться и выглядеть как можно бодрее. Как будто не случилось ничего необычного. Словно так и должно было произойти. «А деньги? Деньги — это ерунда! — думал он. — Скажу, что купил лимонад и батон, проголодался и съел. Или проиграл в автоматы. Или потерял. Или…».

Вскоре у него уже было пять или шесть отмазок, одна другой убедительнее. Но ни одна из них не пригодилась. Когда он увидел, что в глубине двора, возле старого дома с окончаетльно съехавшей крышей, стоит машина «скорой помощи». Рядом нервно курят рабочие. Сашкин отец что-то выговаривает бригадиру, а тот, словно нашкодивший школьник, молчит и разводит руками. Здесь же были Мишкины родители — отец о чем-то говорил с участковым, и тот всё внимательно записывал в свой блокнот, а Евгения Михайловна обнимала Сашкину маму. Словно пыталась укрыть от ветра или какой-то беды.

Мишка понял — случилось что-то страшное, в сравнении с чем история с лопатой была полной фигнёй. И при этом ко всему, что произошло, он каким-то образом причастен. Пусть не напрямую. Самую малость. Но, если бы не она, всё могло быть иначе. Если бы…

Глава 11. Свой мирок

Хлынов давно проснулся и уже вовсю жил привычной жизнью, в которой голоса людей причудливо перемешались с пением птиц, скрипом телег, ржанием лошадей, бабьими пересудами, вознёй ребятишек, звоном топоров, запахом прелой листвы и перестуком сапогов по высохшим мостовым.

Ещё неделю назад все разговоры были о дожде, которого хлыновцы не видели с конца июня. Но теперь они смолкли. Приблизилась страда и уборка хлебов. Горожане с тревогой глядели в небо и косились на каждую тучу, сколь мала она не была.

Также и Степан Петрович, шагнув за порог избы, первым делом, поднял голову и остался доволен. Небо не блажило и не бухмарилось. День выдался баской и ведрёный, солнечный и ясный.

Скрипнула дверь. Анфиса Тимофеевна вышла на крыльцо, чтобы проводить подьячего. Подошла со спины. Заботливо провела ладонью по плечам. Разгладила кафтан.

— Надолго, Стёпа?

— Тебе зачем?

Рязанцеву не нравилось, когда лезли в его дела.

— Да так. Ждать ли к обеду?

— Видно будет, — уклончиво ответил Степан Петрович и, внезапно повернувшись, обнял Анфису и привлёк к себе. — По любому к вечеру вернусь. А ты, как в горнице приберёшь, не забудь про опочивальню. Да окно открой, чтобы дух был свежий. Не как в прошлый раз!

— Это когда Беберя телегу с навозом перевернул?

Вспомнив о случае, который затем ещё долго был притчей во языцех, Анфиса прыснула от смеха, нехотя освободилась из объятий, поправила верхницу и бросила на подьячего взгляд, против которого не устоял бы даже дубовый стол.

Степан Петрович прищурился и задумчиво провёл ладонью по бороде.

— А вот что, хорошава! — он нечасто баловал хозяйку такими словами. — Затопи-ка ты баньку.

— Баньку?

— Да с берёзовым веничком и холодным кваском.

— Где же его в такую жару взять? Ума не приложу! — растерялась Тимофеевна.

— А ты приложи! Вон какая ты у меня ладная да бажёная!

Степан Петрович снова притянул Анфису к себе и попытался обнять, но та ловко извернулась и, поймав руку подьячего, то ли в шутку, то ли всерьёз бросила:

— Ну, коли бажёная, так возьми в жёны. А то мне бабы прохода не дают. Сколь ещё твой Степан валандаться будет?

Подьячий посерьёзнел. Отступил назад, запахнул полы кафтана.

— А ты им скажи: не ваше, мол, собачье дело! А коли будут ещё зубы точить, я их в острог посажу.

— Да будет тебе, Степан Петрович! — отступилась Тимофеевна. — Бабы есть бабы. Что с них взять?

На том и расстались.

Рязанцев и сам не любил, когда кто-то начинал валандаться и мурыжить, откладывать дело. Но ещё больше не терпел, когда кто-то вторгался в его мир, который подьячий с таким трудом устроил. Не имея поддержки. Ни на кого не рассчитывая. Своими руками. Пусть он был не так богат и хорош, как мир воеводы или таможенного головы. Главное, этот мир был своим, понятным и уютным. Пускать в который с годами хотелось всё меньше. Даже Анфису, с которой они сожительствовали уже пятый год. С тех пор, как она потеряла мужа, а подьячий жену. На том тогда и сошлись. Сначала делами, затем и телами. Вопреки всем злопыхателям и даже самому воеводе, который не раз призывал товарища остепениться.

Бывало, Степану Петровичу казалось, что пришла новая любовь. Но, вспомнив Любаву, он тут же гнал эту мысль и ещё глуше затворял двери своего мирка. Из-за чего Тимофеевна ходила опечаленной, не понимая, почему подьячий её не замечает. Словно решил окончить дни бобылём или чернецом.

Впрочем, последнее вряд ли. Поскольку попов подьячий не жаловал. Особенно тех, что лезли в его мирок, чтобы переделать на свой лад. В этом случае Степан Петрович ерихонился и ербезил, мичурился и скоромился дурными словами. Конечно, про себя. Впрочем, если те не отставали, мог и принародно послать. Зная, что такого никто не любит. Поскольку у каждого — свой мирок, и лезть в него — всё равно, что дразнить гусей.

Выйдя за калитку, Степан Петрович ещё раз оглядел дом и двор, с которыми ему, сколь бы важные дела не ждали, не хотелось прощаться. Отчего город и даже сама Государева служба показались настолько обрыдлыми, что подьячий тяжело вздохнул, хлопнул калиткой и раздраженно зашагал по пыльному переулку к Московской башне. Желая одного — скорее покончить с Фимкиными глупостями и вернуться домой, где его ждала Анфиса, бельё пахло свежестью, и в кладенце томился холодный квас. Где не было никаких начальников и советчиков, но он сам себе был воеводой и архиереем, и всё было родным и своим.

Глава 12. Главный интерес

Приказная изба находилась в Кремле, рядом с домом воеводы, с которым Степан Петрович был не просто знаком. Можно сказать, они были друзьями. Если только возможно дружить с Государевым слугой, который, если что случится, по любому выберет не тебя, а Государя. Сколько бы до этого вы вместе ни вытрясли податей, ни наловили рыбы, ни отхлестали друг друга в баньке вениками и ни выпили кваса.

Вот и сейчас, войдя в Кремль, подьячий не знал, согласится ли воевода дать стрельцов, и потому надеялся, что того в Приказе нет. Тогда пришлось бы напрямую говорить со стрелецким головой Никитой Афанасьевичем Козловым, который был ему многим обязан. В том числе тем, что в прошлом году, когда Михаил Воейков и Федор Прокофьев переписали Хлынов, именно Рязанцев уговорил переписчиков не заметить во дворе стрелецкого головы безымянную девицу, которую тот приютил якобы Христа ради. После чего девица понесла — от самого ли стрелецкого головы или кого-то из сыновей — не ясно и вскоре съехала в дальнюю деревеньку, а должок за головой остался.

Однако сегодня пользы от этого не было. Так как ещё издалека у ворот Приказной избы подьячий заметил ямщика Потапа, крутившегося возле колымаги воеводы. Значит, встречи было не избежать. Рязанцев поднялся на высокое крыльцо, расправил полы кафтана, снял шапку и шагнул за порог. Едва не столкнувшись с воеводой, который от неожиданности крякнул и замахал руками, будто на него налетел пчелиный рой.

— Здорово, Степан Петрович! Ты по делу или как?

Ещё спозаранку, глядя на то, как славно начинается день, думный дворянин Алексей Иванович Римский задумал выбраться на любимую Курью, небольшую речушку в пяти верстах от города и уже давно представлял себя, сидящим на берегу в тени дикой ивы и блаженном покое, которого в последнее время ему хотелось больше всего. И теперь, встретив подьячего, из последних сил надеялся, что никакого дела нет, и тот просто зашёл проведать товарища. Но надежды не сбылись. Степан Петрович деловито кивнул, и воеводе ничего не оставалось, как вернуться и выслушать гостя. Который, войдя в палату, прикрыл за собой дверь. Дав понять, что пришёл с чем-то важным, требующим доверительного разговора.

Помянув добрым словом Ганку Нелюбина, Рязанцев перешёл к утренней встрече с его сыном и попытался вкратце пересказать новость, которую принёс Фимка, но та, казалось, воеводу ничуть не заинтересовала. Увидев, что тот откровенно скучает и думает о чём-то своём, Степан Петрович начал скаться и суетиться. Отчего рассказ получился ещё более невнятным.

Римский слушал или, точнее, делал вид, что слушает гостя, а сам никак не мог понять, чем Фимкина история так его зацепила. Ну, увидел Фимка на дворе Сеньки Поповых незнакомого парня и девку, и что с того? Может они его родня или знакомцы? А девка стрижена не потому, что немка, а просто завшивела. Вот и пришлось её постричь. Потому и сидят у Сеньки. Ждут, когда волосы отрастут.

И главное — зачем это ему, воеводе? Чего ради он должен трястись над какой-то шаклеватой девицей? Ради Государева дела? «Не смешите меня! — Римский улыбнулся. — Всё это для простаков и дураков. В то время как всякий заботится о себе. Думает, как ему выжить. Как лохмотник, так и Государь. Просто одни выживают сами, а другие за чужой счёт. Вот и вся разница! Так с чего бы ему, думному дворянину Алексею Ивановичу Римскому, в столь замечательный день думать о каких-то пришлых простаках? Да ещё выдать для их поимки стрельцов! Чтобы те носились за ними по всему городу. Вот будет потеха! А разговоров, вообще, до конца года!».

Заметив, что воевода изменился в лице, Степан Петрович понял, что не сказал о самом важном и поспешил исправить свою ошибку.

— Ты, Алексей Иваныч, наверное, думаешь, каков тут твой интерес?

Подьячий бросил взгляд на окно, подошёл к сидевшему за столом товарищу, наклонился и негромко, но, твёрдо расставляя слова, произнёс:

— Есть повод поставить владыку на место.

— Кого? Преосвященного Иону? — удивился воевода, с которым прежде никто таких разговоров не вёл.

— Его самого!

Теперь уже сам Римский скосился сначала на окно, затем на дверь — не подслушивает ли кто их разговор?

— И причём тут владыка?

Римский в самом деле не мог сообразить, как вся эта история может навредить правящему архиерею. Хотя, надо признаться, был бы вовсе не против. Поскольку с тех пор, как тот был назначен в Хлынов, забот у воеводы прибавилось в разы.

Новый владыка ни дня не сидел без дела! Не то, что его предшественник епископ Александр, который полсрока просидел в Москве, а затем и вовсе сбежал в любимую Коряжму. Вот с кем не было хлопот! Порой Римскому казалось, что новому архиерею чего не дай — всё будет мало. Завёл себе с полсотни церковников, и каждого из них определи на постой и прокорми! В Кремле землю под архиерейский дом — дай! Денег на поездку в Москву — дай! Рыбные ловли на Великой реке, да курью Берёзову с истоками, да Павловский луг, да земли под Суной — дай! А кто будет платить подати в казну? Воевода! Только где же их взять, если всем — дай, а новому архиерею больше всех? Нет! Зря Вятка завела себе епархию! Одно утешает — может, не навсегда? Найдётся-таки способ укоротить нового архиерея?

— Так что скажешь, Алексей Иваныч? — повторил вопрос подьячий.

Римский не спешил с ответом. Пауза затянулась. Словно читая мысли своего собеседника, подьячий улыбнулся.

— Да как же не причём? Если архиерей за всё стадо в ответе, а его интерес поперёк нашего. Неужели мы с тобой, Алексей Иваныч, не надумаем?

Воевода снова бросил взгляд на окно. Задумчиво поперебирал костяшками пальцев по столу. Откинулся на седалище и, всё также молча, кивнул. Впрочем, этого было достаточно. Товарищи давно понимали друг друга без слов.

Глава 13. В Кремле

Испросив добро у воеводы, Степан Петрович, для своих лет по-молодецки сбежал с крыльца, обогнул Приказную избу и с силой стукнул кулаком в дверь стрелецкой. Из которой неожиданно высунулась Фимкина голова, и только затем показались стрельцы.

— Ну, как? — поинтересовался крестник. — Идём?

Ефим уже давно прибежал в приказ и заждался подьячего. Вообразив будто ему поручено стеречь стрельцов, чтобы те ненароком не разбежались. Отчего постоянно вертелся у двери.

— Мы идём, а ты жди здесь! — охладил его пыл подьячий.

— Пошто? — возмутился крестник.

Но крёстный был непреклонен.

— Сказал же, жди здесь! Не то будешь путаться под ногами и всё испортишь.

— Ну, дядя Степан! — заканючил Фимка, однако, увидев, что этим не пронять, посерьёзнел и заключил. — Ага! Значит, так? Вы с воеводой решили выставить себя молодцами. Только это я первый…

Фимка взвизгнул от боли. Это один из стрельцов с силой сжал его плечо.

— Ты как со старшим разговариваешь?

— Бунт затеял? — поддержал товарища второй стрелец. — Степан Петрович, вели его в острог посадить. До ночи, а лучше до утра.

— И то верно, — согласился первый, не выпуская Фимку из железных объятий. — Пускай остынет. А то больно горяч!

— Не надо в острог! Я здесь подожду, — пошёл на попятную Фимка, которому меньше всего хотелось провести остаток дня в тёмной клети с крысами и пауками.

— Ну, будет! Попугали парня и хватит!

Рязанцев развернул крестника лицом к себе.

— Хватит злыдни перегребать! Никто тебя не забудет. Вон он, Сенькин двор! Отсель видать. — Степан Петрович кивнул в другой конец Кремля. — Мы быстро туда и обратно, а ты жди здесь и не ёрзай!

Подьячий ещё раз сурово зыркнул на Фимку. Не со зла. Для острастки. Поправил кафтан и вышел из клети. Стрельцы послушно увязались за ним, закинув бердыши на плечи и стараясь подобрать шаг, чтобы те не раскачивались и не мешали идти. Пищали было решено оставить в стрелецкой, чтобы не привлекать внимания зевак, которым только дай за что-то зацепиться, и вскоре о том будет судачить весь город. Да так, что не разберёшь, где правда, а где бабьи басни.

Сказав, что из Приказной избы можно увидеть двор Поповых, подьячий слукавил. На самом деле, было не так. Точнее, пару лет назад его, действительно, можно было разглядеть. До того, как в центре Кремля начали возводить белокаменный Троицкий собор. Первый и долгожданный. Какого хлыновцы отродясь не видели. Ныне храм поднялся уже выше Приказной избы и всё ещё продолжал расти. Словно в споре между земным и небесным хотел раз и навсегда поставить точку.

Место под собор было выбрано ещё при епископе Александре. Однако до дела тогда не дошло. Хлынов так и остался деревянным. Отчего в нём регулярно случались пожары. Казалось бы, этому давно уже надо было положить конец. Начать строить из камня и перестроить весь город. Заложить новые просторные площади. Расширить улицы. Чтобы дворы не лезли друг на друга, и не надо было протискиваться между заборами, рискуя порвать сарафан или быть покусанным чужим псом.

Казалось, перемены не могли не радовать. Только не тех хлыновцев, чьи дворы находились в Кремле. Теперь же их предстояло перенести на Посад, где все лучшие места уже были заняты. Получалось, что самые знатные и родовитые горожане, чьи предки когда-то основали Хлынов, должны были оставить отчий дом и искать место на окраине, а то и вовсе в пригородных слободках. Разве это справедливо? Какой позор! И всё ради того, чтобы в Кремль заехал архиерей со своей челядью, о которой ещё вчера не было ни слуха, ни духа.

Поэтому, когда пять лет назад епископ Александр бежал из Хлынова в родную Коряжму, многие с облегчением вздохнули. Туда ему и дорога! Понадеявшись, что после столь дерзкого поступка кафедру на Вятке упразднят, и местных богомольцев снова припишут к Москве или Казани. «Жили без архиерея целых пятьсот лет и ещё столько же проживём!» — думали они и уже строили планы на будущее.

Как вдруг, словно гром среди ясного неба, в Хлынов был назначен епископ Иона. Молодой — лишь недавно разменявший сорок лет. Деятельный — успевший потрудиться в Калязине и Тихвине. Но уже многоопытный, не понаслышке знакомый с каменным зодчеством. Приехал и привёз с собой артель московских мастеров, возводивших храмы для самого патриарха Никона.

Уже следующей весной в Кремле был заложен каменный собор. Какая это была радость! И какой удар для тех, кому пришлось-таки перебраться на Посад. Как они лютовали! Конечно, не вслух — спорить с царским указом себе дороже. Но за закрытыми дверьми сдержаться не могли. Дошло до того, что одного из архиерейских слуг вскоре нашли убитым. Однако воевода так развернул дело, что душегубов не нашли, и убиенный сам оказался во всём виноватым. Тот случай ещё больше подлил масла в огонь. Тем более что в «лучших» домах и дворах, земля уже давно тлела под ногами. Как медленно тлеют торфяники, отравляя округу едким дымом и постепенно сводя людей с ума.

Что касается Степана Петровича, то до всех этих разборок ему дела не было. Однако за близость к воеводе надо было платить — держаться его стороны. В то время как Семён Поповых горой стоял за владыку Иону. Радуясь тем переменам в жизни Хлынова, что пришли вместе с новым архиереем. Отчего их предстоящая встреча казалась подьячему если не судьбоносной, то неслучайной. Но началась она совсем не так, как он ожидал.

Глава 14. Гости из будущего

Двор Семёна Поповых находился в северном конце Кремля. Рядом с Богоявленской церковью, где его отец Федор Осипович служил дьячком. Сам Семён выбрал другую стезю — мирскую, став помощником таможенного головы. Но о церкви по-прежнему радел. Помогая отцу не потеряться среди вороха бумаг, который с каждым годом становился всё больше и невыносимей. В прямом смысле. Поскольку ни одной бумажки нельзя было вынести и выбросить, но все следовало хранить и беречь. Хорошо, что церковь была недалеко от дома. Иначе Ксения Яковлевна уже давно постелила бы обоим в церковном притворе, чтобы отец и сын не тратили время на хождения туда сюда, а ели и спали прямо на рабочем месте.

Вот и сегодня Семён Фёдорович уже успел побывать в храме и сейчас шёл домой. Узким, вертлявым переулком, больше похожим на лесную тропу, вьющуюся среди дворов и заборов. Чтобы потрапезничать и, главное, решить, что делать с незнакомцами, которые прошлой ночью постучались в их дом.