Сашкина история

Чужаков же не любили. Считали их, едва ли не всех поголовно, врагами и татями. Заговаривали с ними редко и, увидев, переходили на другую сторону улицы. Смотрели хмуро, сердито, исподлобья. На всех — от калик перехожих до воеводы и архиерея. Ворчали: «Нам Москва не указ. Мы сами с усами!».

Но хуже всего относились к тем землякам, которые волей судеб перебрались в соседние края или столицу. Считали их перебежчиками и долго перемывали им кости. Пока те не начнут извиняться и лебезить. Превознося свою малую родину до небес и так пытаясь заслужить прощение своих земляков. Хотя в настоящем Раю никаких «чужих» нет, но все — свои, близкие и родные.

Понимал ли это Степан Петрович? Пытался ли преодолеть эту горькую и почти неизбежную ограниченность провинциальной жизни, о которой затем классики напишут не один роман? Вряд ли. А зачем? Если вся жизнь подьячего заключалась в охране того маленького и уютного мирка, который за годы службы ему удалось приметить и пометить, отвоевать и отжать, застолбить за собой и захватить. Защитить от тех, кто шёл следом или рыскал вокруг, чтобы скинуть его с коня, втоптать в грязь, а самому занять его место. Занять его высокий берег.

Вот и сейчас, слушая болтовню крестника, Рязанцев думал надвое. С одной стороны, незнакомцы могли оказаться Сенькиной роднёй. Тогда, если довериться Фимке и арестовать незнакомцев, над ним будет потешаться весь посад. С другой стороны, в Государевом деле всегда лучше перебдеть, чем недобдеть. Если же незнакомцы — в самом деле бусурмане или, хуже того, немцы и Степан Петрович их упустит, то первым, кто на него донесёт, будет сам Фимка. Уже давно мечтавший влезть на берег подьячего и с его высоты поплёвывать на остальных.

Степан Петрович хлопнул ладонями по коленям, встал и громко, так, чтобы могла услышать Анфиса, прикрикнул:

— Кафтан мне! До побыстрей! А ты, — он бросил взгляд на крестника, — дуй в Приказ и скажи голове, чтобы он дал мне двух стрельцов. А, как скажешь, жди! Пойдешь с нами. Да больше ни с кем не болтай! Ясно?

Фимка довольно крякнул, схватил со стола старую, потёртую тафью и исчез за дверью. Едва не столкнувшись в сенях с Анфисой, которая на ходу чистила хозяйский кафтан.

— Ну, что, Сенька! — Рязанцев нетерпеливо вырвал кафтан из рук Анфисы. — Пойдём, поглядим на твоих немцев! — и добавил. — Для профилактики.

Глава 7. За дверью

На крыльце послышались шаги. Раздались голоса и тут же стихли, перешли на шёпот. Стараясь не скрипеть половицами, Сашка подошёл к двери и прислушался.

— Смотрите! Не заперто! — удивился Мишка.

— Прикольно! — поддержал Димка. — Я же говорил, что там можно спрятаться. Фиг найдёшь!

Димка потянулся к дверной ручке, но Эдик его остановил:

— Погоди!

— Чё погоди?

— Да ничё! — отрезал Эдик. — Мы туда зайдём, а они как выскочат! Например, вон из того подъезда.

Эдик махнул в сторону девятиэтажки, но Димка сдаваться не хотел.

— Чё нам теперь тут до утра торчать? Меня предки на ужин ждут.

— В самом деле! — встрял Мишка. — Скоро «Мушкетёров» будут показывать.

— Так ведь ты их уже смотрел!

— Ну, и чё? Мне нравится.

— А по-моему фигня какая-то.

— Сам ты фигня!

— Чё ты сказал?

Половицы снова заскрипели. Эдик надвинулся на Димку, но тот даже не моргнул. Друзья давно знали друга друга и понимали, что этим всё и закончится.

— Да ладно вам! — снова встрял Мишка. — Чё делать-то будем? Реально хочется кино посмотреть.

За дверью воцарилась тишина. Сашка уже насиделся в полумраке и надышался всем, чем пахнет старый и затхлый дом, из которого давно ушла жизнь. К тому же ему тоже нравился фильм про мушкетёров и ещё очень хотелось поужинать.

Утром всей семьёй они лепили пельмени. Что случалось нечасто, лишь когда у отца выдавался выходной. Наконец, работа была закончена, и Сашка уже представлял себе, как пельмени будут кувыркаться в кипящей воде. Вместе с лавровым листом и парой горошин черного перца. Но тут раздался звонок. Отец снял трубку. Сначала внимательно слушал и молчал. Затем кратко и серьёзно, как телеграф, произнёс: «Да, конечно. Будем. С Ниной. Нет. Пусть останется дома. Сколько? Двенадцать. Да. Большой уже. Как-нибудь потом. До встречи».

Пельмени отправились в морозилку. Родители оделись, вызвали такси, попрощались с Сашкой и сказали, что вернутся завтра, а «ты расти большой, не будь лапшой, пельмени в холодильнике» и уехали. Чему, надо признаться, Сашка был даже рад. Поскольку теперь на целых 24 часа квартира была в его распоряжении.

Сашка уже собрался залезть с ногами на родительскую кровать, взять с полки и начать листать толстенную «Историю искусств» с картинами, от которых у любого подростка сердце начинало стучать как поршень в моторе. Но тут раздался звонок. Сашка думал, что отец вернулся забрать что-то из вещей. Но это был не отец, а Мишка со словами: «Пойдём! Покажем задавале из Москвы, как надо в прятки играть!».

Они пошли и так оказались по разные стороны двери, за которой теперь было подозрительно тихо. Может охотники ушли? Сашка прижался щекой к облупившейся краске и задержал дыхание, чтобы лучше слышать голоса, но вместо этого услышал чьё-то сопение. Там, с другой стороны, кто-то также стоял и молчал. Пытаясь уловить малейший шум или движение. Видимо, ему тоже не хотелось без особой нужды лезть в старый дом. Рискуя встретиться с привидениями или мышами, напороться на липкую паутину или ржавый гвоздь и затем провести остаток лета в постели.

Сопение за дверью стихло. Скрипнули половицы. Стоявший за дверью человек спустился с крыльца и голосом Эдика произнёс:

— Есть идея…

Сказано это было вполголоса, шепотом, но Сашка всё равно услышал и, почти слившись с дверью, весь превратился в одно большое ухо, ловя каждый звук.

— Чё мы суетимся, как… — Эдик для пущей убедительности добавил крепкое словцо. — Ну, раз они хотят там сидеть, пусть сидят и дальше. Хоть до утра! А мы посмотрим, кто из них более крутой — Сашка или москвич? Уже реально «Мушкетёры» начались. Чё думаешь, Миш?

Сашка напряг слух. Как-никак с Мишкой они считались закадычными друзьями. Потому решающее слово было за ним. И, видимо, чтобы укрепить Мишкин дух, Эдик добавил:

— Только я в эту развалину по любому не полезу.

— Я тоже, — вставил Димка. — На фиг надо! А ты, если хочешь, вперёд! Только скорее, а то через полчаса вообще ничего не увидишь.

До ночи было ещё далеко. Сумерки медлили и ложились на кварталы воробьиными шагами. Но в приземистом доме, окружённом многоэтажками и старыми тополями, даже в летний полдень царил полумрак.

Мишка ответил не сразу. Вопросом на вопрос. Словно ему по-прежнему что-то не давало покоя.

— Тогда по домам?

— Знамо дело! — не выдержал Димка. — Если они, в самом деле, крутые, пусть друг друга пересидят. А я домой! А то у меня скоро мочевой пузырь лопнет.

— Смотри, не забрызгай!

Эдик брезгливо осклабился и сделал шаг в сторону. Словно в самом деле боялся испачкаться. Но бедолаге было не до шуток. Видимо, в самом деле, припекло. Ударив товарищей по рукам и чуть подпрыгивая, Димка засеменил к своему подъезду. Смешно, но так решительно, что друзьям не оставалось ничего другого, как тоже ударить по рукам и разойтись. Точнее разбежаться. Чтобы успеть к началу фильма про мушкетёров или хотя бы к припеву песни, которую уже целый год, по поводу и без, напевал целый двор:

Пора, пора, порадуемся На своём веку Красавице и кубку, Счастливому клинку. Пока, пока, покачивая Перьями на шляпах, Судьбе не раз шепнём: Мерси боку!

Глава 8. Мишка

— Ма! Он не просыпается. Буди его сама. Я в художку!

— Разве занятия уже начались?

Вопрос прозвучал издалека, с кухни и остался без ответа. В прихожей послышались шаги. Хлопнула входная дверь. Суетливо, звеня брелком, заворочался ключ. На площадке за стеной раздался девичий смех и смешался с мужским голосом. По лестнице весело сбежали двое. Куда? Куда угодно, но только не в художественное училище, занятия в котором должны были начаться только через неделю. О чём Евгения Михайловна, конечно, знала. Как и том, что, когда твоей дочери семнадцать лет, лишних вопросов лучше не задавать. В крайнем случае обо всём можно узнать у сына, который был в курсе всех приключений старшей сестры и не всегда понимал, о чём можно рассказать матери, а о чём лучше умолчать.

Мишка бросил взгляд на висевшие на стене новенькие электронные часы, которые отец привёз из какой-то очень ответственной, заграничной командировки. Как будто слетал не на другой конец земли, а в будущее, которое там уже наступило. Часы показывали половину одиннадцатого. Под ними, приветом из прошлого, белел отрывной календарь с милым, добродушным медвежонком, символом Московской олимпиады, и вчерашней датой 24 августа 1980 года.

— Проснулся?

На этот раз голос матери прозвучал ближе, в соседней комнате. Евгения Михайловна никогда не сидела без дела. Поэтому Мишка не удивился, когда она показалась в дверном проёме, держа кувшин, из которого обычно поливала цветы.

— Отец поехал в гараж. За машиной. Как вернётся, поедем в сад.

«Опять в сад!» — недовольно подумал Мишка, которого поездки в сад не радовали. И, хотя ничего не сказал, но всё же выдал себя выражением лица. Евгения Михайловна переложила кувшин из руки в руку и твёрдо заключила:

— Да, в сад! Картошка сама себя не окучит. Так что вставай и приходи завтракать. Всё на столе.

Мишка отбросил одеяло, сел в постели, протянул руку к календарю, сорвал устаревший листок и прочитал: «Восход солнца 4:22. Заход 19:04. Длина дня 14 часов 42 минуты». И тут почему-то вспомнил о Сашке, которого вчера они так и не нашли.

— Ма! Сашка не заходил?

— Нет! Не заходил, — раздалось уже из коридора.

Мишка сунул ноги в тапки, как минимум на три размера больше, и засеменил в ванную комнату. Стараясь в пути ничего не потерять и не споткнуться.

— Опять не свои надел! Отец утром обыскался, а они вот где! — не удержалась мать.

Мишка сделал несколько глотков из-под крана, для вида брызнул водой в лицо и потёр глаза костяшками пальцев. Схватил с вешалки полотенце, ткнулся в него и снова накинул на крючок.

— Ты когда увеличитель уберёшь? — не отрываясь от плиты, спросила мать.

— Завтра! — выпалил Мишка, шагнул в дверь и неожиданно наткнулся на отца, который только что вернулся домой.

— Алёша, скажи ему! — Евгения Михайловна, пристав на цыпочки, выглянула из-за отцовского плеча. — Мне стирать надо, а тут…

Отец насупил брови и бросил взгляд. Сначала, на сына, затем на увеличитель, занимавший треть ванной комнаты. После чего ткнул пальцем в конец коридора, где во встроенном шкафу обычно хранились Мишкины прибамбасы. Ни сказав ни слова. Однако и так всё было понятно. Мишка вздохнул, обнял увеличитель, прижал к себе, оторвал от перекинутой через ванну доски, вынес в коридор, повернул за угол и пропал из вида. И верно — любишь кататься, люби и саночки возить!

Кататься Мишке тоже нравилось. Однако с тех пор, как они с Сашкой заболели фотографией, санки были забыты. Впрочем, как и все остальные шалости. Как только они не проказничали! Однажды подожгли почтовый ящик. В своём подъезде. Рядом с Мишкиным, полным газет. Зачем? Просто хотелось посмотреть как тот будет гореть. В другой раз бросили в унитаз просроченную пачку дрожжей. После чего в музее, этажом ниже, случилось самое настоящее извержение вулкана, устранять последствия которого пришлось не один день. Но главное — опытным путём было доказано, что срок хранения дрожжей не имеет значения.

Именно после этого случая отец купил Мишке увеличитель. Решив направить неуёмную энергию друзей в нужное русло. Как в воду глядел. Все прежние увлечения были забыты. Впрочем, как и уроки. Друзья сутками слонялись по городу и фотографировали всё подряд, а затем, закрывшись в ванной комнате, печатали снимки, которые затем ещё несколько дней болтались на длинных верёвках, натянутых для сушки белья. Напоминая стайку воробьёв, что случайно залетели в квартиру да так и остались перезимовать. Что нравилось, конечно, не всем. Точнее, не нравилось никому, кроме самих друзей. Однако, помня об их проделках, родные старались это перетерпеть.

Вот и сейчас отец не стал устраивать разнос, а лишь попросил сына навести порядок. И, когда тот вернулся на кухню, огорошил новостью. Оказывается, старый дом во дворе ещё утром начали разбирать, и потому поездка в сад отменяется. Так как объявлен субботник, на который жильцы должны явиться со своим инвентарём. А то, что сегодня не суббота, а понедельник, и отец в отпуске, никого не волнует. Надо, так надо! Мишке же даётся ответственное поручение — сгонять в хозяйственный магазин за лопатой. Пока их там не разобрали. На самом же субботнике ему делать нечего.

— Так, мать?

Отец, рассчитывая на одобрение, посмотрел на супругу, но та лишь развела руками. Дескать, сам решил, сам и отвечай.

Зато Мишка новости был несказанно рад. Ненавистная картошка в очередной раз, как говорил отец, «накрылась медным тазом», и теперь почти весь день был в его распоряжении. Мишка уже строил планы, как нынешним вечером они с Сашкой, наконец, осуществят старую мечту и вдоволь запасутся цветной проволокой, из которой можно наделать не один десяток солдатиков. Для чего в заборе «Кировэнерго» уже была проделана дыра. Прямо напротив баков с той самой проволокой. Осталось лишь в них нырнуть и вынырнуть. Пока товарищ отвлекает сторожа разговорами.

Так или иначе всё складывалось как нельзя лучше. Если не считать похода в магазин за лопатой. «Фигня! За час управлюсь», — думал Мишка, ещё не зная, как круто этот день перевернёт всю жизнь.

Глава 9. Театралка

Мишка перекусил, на ходу натянул трико, набросил на плечи рубашку, сунул ноги в новенькие кроссовки — подарок отца на день рождения, схватил с тумбочки мятую «трёшку» и выскочил из дома. Так быстро, что Евгения Михайловна даже не успела крикнуть ему вслед «зубы почисти!». С чего обычно начинался каждый день.

Сбежав по лестнице на пролёт вниз, Мишка остановился, о чём-то задумался, развернулся и, шагая через ступеньку, взлетел на два этажа вверх, встал перед дверью с двумя шестёрками и нажал на кнопку звонка. Сначала один раз, кратко и уважительно. Затем, когда никто не открыл, дважды и уже более требовательно. Результат был тот же.

Мишка посмотрел на номер. Может он перепутал? Нет. Всё верно. Две шестёрки. Сашкина квартира. Он припал ухом к двери и прислушался. Тишина. Никого! За дверью раздался телефонный звонок. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Но никто так и не подошёл к аппарату. Звонки прекратились.

«Всё ясно. Дома никого нет. Родители на работе, а Сашка, должно быть, во дворе или ушёл в магазин. Интересно в какой? Если в физприборовский, там и встретимся», — решил Мишка и довольный своей находчивостью понёсся, также через ступеньку, по лестнице вниз. С четвёртого этажа на первый. Привычно толкнул дверь, выскочил на улицу и оглядел двор.

Сашки нигде не было. Малышня привычно возилась в песочнице. Горбун Игорь из 68-ой квартиры колдовал над своим гоночным велосипедом, предметом зависти всех пацанов во дворе. Валерка с 5-го этажа лениво пинал мячик и бросал взгляды на сидевшую на качелях Оксанку, которая была ещё слишком мала, чтобы что-то в этом понимать.

В глубине двора среди сросшихся кронами тополей виднелся старый дом. Рядом с ним, опустив ковш на землю, стоял бульдозер. Дверь в кабину была открыта. В ней никого не было. Приглядевшись, Мишка заметил, что крыша дома накренилась. Видимо, тракторист ткнул ковшом в угол дома, чтобы выбить брёвна из венца. Так проще было зацепить их баграми и раскатать. Но дальше дело не пошло. Рабочие ушли на обед.

Мишка ещё раз скользнул взглядом по двору, завернул за угол дома и бодро зашагал по улице с горки вниз. Надеясь застать Сашку в магазине. Но не сбылось. Пришлось отправиться на поиски лопаты одному, а это было непросто. Поскольку лопаты продавали только в хозяйственных магазинах, а в районе Театральной площади такого магазина не было. Почему? Потому что, как говорили в старину, «ни по чину». Впрочем, стоит пояснить.

Когда-то, очень давно, этот район был городской окраиной. Точнее пригородной слободкой, выросшей вокруг церкви Всех святых, которая в Петровские времена вошла в городскую черту и со временем обзавелась добротными домами, земской больницей, женской гимназией, пожарной каланчой, парой богаделен, водопроводом, театром и даже собственной электростанцией. Однако, несмотря на все эти перемены, так и осталась окраиной.

Вплоть до сталинских времён, когда город был в очередной раз переименован. На этот раз в честь личного друга вождя. После чего было решено его кардинально перестроить, создать новую главную площадь и превратить её в витрину советской власти. При одном взгляде на которую горожанам захотелось бы забыть о «проклятом царском прошлом» и ровными рядами дружно зашагать в «светлое коммунистическое будущее».

Место под новую площадь было отведено на вершине главного городского холма. Рядом со Всесвятской слободкой. Чем ей был подписан смертный приговор. Первым делом строители снесли церковь и с ней несколько кварталов, чтобы на их месте возвести здание Дома Советов. Огромное и монументальное. Всем своим видом внушавшее мысль о величии государства, которое впервые в истории взялось за небывалую задачу — создать новый, более совершенный мир, где все люди будут братьями и сестрами. Под стать этой махине должны были стать и другие здания. Высокими и помпезными, в разы превосходящими всё в старом городе, где дом в три этажа считался диковинкой, и губернаторы порой десятилетиями жили на съёмных квартирах.

Работы растянулись на долгих тридцать лет, в течение которых на площади появились партийная школа и политехнический институт, образцовый жилой дом и такая же образцовая средняя школа, книжный магазин с россыпями правильных книг и магазин подарков, которых в ином месте днём с огнём было не найти. Художественный музей, театр и перед ним уютный сквер с музыкальным фонтаном, полюбоваться которым приезжали издалека.

И всё же «вишенкой на торте», благодаря которой главная площадь обрела законченный вид, стал вовсе не фонтан, а новый памятник Ленину. Не гипсовый и типовой, а оригинальный, мраморный, несокрушимый, рассчитанный на века. Перед которым дважды в год — 1 мая и 7 ноября — шумели парады и демонстрации, реяли красные знамёна, звучали громкие речи и лозунги, которые в прежние времена назвали бы «верноподданническими». Однако нынче произносить это слово было нельзя. Оно навсегда осталось в прошлом. Вместе со старой слободкой, церковью всех Святых и другими храмами. Взорванными, обезглавленными, искорёженными, пошедшими под нож бульдозера. Во имя того удивительного, нового мира, где, как мечталось, «кто был ничем, тот станет всем».

Всё это время город рос как на дрожжах, каждый год прирастая тысячами новых жителей, которым новая площадь всем своим видом говорила: «И ты также сможешь работать в Доме Советов, жить в образцовой квартире, покупать подарки в элитном магазине, читать правильные книги, посещать лучшие выставки и спектакли, отдыхать в сквере у музыкального фонтана. Твои дети окончат образцовую школу и институт, получат хорошую должность, достойную зарплату и повторят твою судьбу. Только ни в чем не сомневайся, будь верен, поступай правильно и не задавай лишних вопросов».

Впрочем, в этих наставлениях не было необходимости. Ведь, чтобы огурец стал солёным, речи не нужны. Достаточно просто поместить его в рассол. Как это и случилось с нашими друзьями, которые с детства жили в образцовом доме, играли в образцовом дворе, учились в образцовой школе, были образцовыми пионерами, никогда не задавали лишних вопросов и знали, что никаких лопат в образцовом квартале не продают. Если только те не являются точной копией лопаты Ильича. Поскольку же о такой ничего неизвестно, придётся ехать за лопатой на окраину, в один из рабочих кварталов. А это как минимум час туда-сюда. Да и то не факт, что её удастся купить.

Увидев, что с горки спускается автобус, Мишка прибавил шаг, а затем и вовсе, что было сил, побежал к остановке. И правильно сделал, потому что водитель не стал никого дожидаться, и прыгать в автобус пришлось на ходу. Придержав двери руками, чтобы те невзначай чего-нибудь не прищемили. Впрочем, не в первый раз и без обид. Ведь тот новый мир, о котором было написано столько лозунгов и книг, сложено столько маршей и песен, так и не наступил. В нём по-прежнему уважали и дожидались только своих. Чужаков это не касалось. Тем более какого-то пацана.

Глава 10. Тысяча мелочей

Спустя двадцать минут Мишка стоял у дверей магазина с многообещающим названием «Тысяча мелочей», держал в руке новенькую лопату и прикидывал, как лучше добраться домой — снова поехать на автобусе или пойти пешком и так сэкономить пять копеек? Переложив лопату из руки в руку, он уже подумал, что вряд ли стоит ради столь ничтожной выгоды целый час топать по городу, как вдруг услышал:

— Эй, пацан! Ты откуда?

Перед ним стояли трое, и все были его старше. Минимум на три или четыре года. Старшеклассники или учащиеся ПТУ. Судя по лицам, скорее второе.

— Ты чё? Глухой? — Самый рослый из парней, на щеках которого пробивалась щетина, ухмыльнулся. — Спрашиваю, ты откуда?

Мишка ощутил, как перехватило горло, и закашлялся.

— Из Кирова.

Парень смерил его взглядом и хмыкнул.

— Ясен пень! Я спрашиваю, в Кирове откуда? С Филейки, Сорокового или может из Центра?

Услышав названия городских районов, которые часто были не в ладу, Мишка, наконец, понял, чего от него хотят. Но это было слабым утешением. Поскольку, кто из районов с кем сегодня дружит или, наоборот, враждует, этого он не знал, и поэтому сказал, как есть.

— Из Центра.

— Так я и думал! — парень снова бросил взгляд на кроссовки. — А на Автобане чё делаешь?

— Да вот…

Мишка кивнул на лопату.

— Чё у вас в Центре лопат нет? — высоким, почти девчачьим голосом спросил второй парень и смачно плюнул на асфальт, Мишке под ноги.

— Так они же там все на-чаль-ни-ки! — прогнусавил третий пацан.

— А мы им по чайнику! — закончил второй и, сжав пальцы левой руки в кулак, выразительно хлопнул им по правой ладони.

«Левша! Значит, бить будет слева», — пронеслось в голове. Мишка перехватил лопату, словно прикидывая, надо ли пускать её в ход или лучше сдаться, чтобы затем не прилетело той же лопатой. Поймав его взгляд, тот, что был самым рослым и, видимо, главным, улыбнулся.

— Не бзди! Мы мелких не трогаем.

Парень вразвалочку подошёл к Мишке и похлопал его по плечу. Вроде дружелюбно, но при этом всерьёз, чтобы тот ощутил тяжесть руки. Затем взялся за черенок лопаты и рванул к себе. Лопата выскользнула и грохнулась на асфальт. Парень прижал черенок ногой и перекинулся взглядом с товарищами.

— Я же сказал — мы мелких не трогаем, — повторил он. — Вот только не пойму, откуда у тебя мои кроссовки?

Мишка недоуменно посмотрел на свои ноги. Как будто в самом деле хотел убедиться, что ничего не перепутал.

— Это мои! Мне отец на день рождения подарил!

Парень носком ботинка откинул лопату в сторону.

— Ну, если мне не веришь, давай спросим у пацанов, — предложил он и, повернувшись к товарищам, которые, похоже, сами не ожидали такого поворота, спросил. — Это же мои кроссовки. Верно?

Друзья синхронно закивали головами.

— Ну, вот! Видишь! — заключил парень. — Или хочешь сказать, что мы врём?

Мишка почувствовал, как в животе закололо, и к горлу подступила тошнота.

— Ты чё? Язык проглотил?

Рослый снова положил руку на Мишкино плечо, и он подумал, что тот ему сейчас врежет. Скорее всего, под дых. Но парень неожиданно ослабил хватку и улыбнулся.