Сашкина история

Сашкина история

Александр Балыбердин

Иллюстрации "Шедеврум"

© Александр Балыбердин, 2026

ISBN 978-5-0070-1593-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЧАСТЬ 1. Я ИДУ ИСКАТЬ!

Глава 1. Дом во дворе

— Тридцать четыре, тридцать пять. Я иду искать!

Сашка юркнул в приоткрытую дверь, обернулся и обвёл взглядом двор. Не видел ли кто, куда он решил спрятаться? Нет. Вроде никого. Даже в песочнице, где любила копошиться малышня, ни души. Зашибись!

— Кто не спрятался, я не виноват! — крикнул Мишка и, отлипнув от трансформаторной будки похожей на выброшенный на берег пиратский корабль, зашагал к хоккейной коробке в центре двора.

Мишка был опытным водой и знал, где искать. Тем более что прятаться было негде. Двор считался образцовым и был вылизан до невозможности. Находясь в центре города, рядом с Домом Советов — огромным серым зданием, которого соседи почему-то побаивались. Почему? Этого Сашка не понимал. Но со временем стал замечать, что рядом с ним сам старается перейти на шаг и не болтать лишнего.

По периметру двор был застроен кирпичными домами, которые старики с уважением называли «сталинками». Всегда выкрашенными, высокими и крепкими. Способными устоять даже в случае ядерной войны, как говорили те же старики. Чего однако нельзя было сказать о детской площадке с облезшим грибком и вечно скрипящими качелями. С которых друзья порой сигали так высоко и далеко, что это заканчивалось синяками и слезами.

Глядя на этот эталон благополучия, прохожие недоумевали, как посреди сей образцовой красоты мог сохраниться старый дом в три окна. Построенный ещё во времена царя Гороха и чудом доживший до светлого советского будущего. Вопреки всем войнам, революциям и секретарям обкома, которые уже давно на него косились, но так и не сумели снести. Поскольку когда-то именно в этом неприметном доме на окраине города местные большевики устроили подпольную типографию и печатали листовки. О чём гласила табличка, которая недавно исчезла. Так как очередному хозяину Серого дома, завезя в нужный кабинет банку первоклассных солёных рыжиков, удалось-таки убедить столичное начальство снести это «печальное недоразумение», стоявшее под его окнами и пугавшее своим видом высоких гостей.

Пока же этого не случилось, табличку с дома сняли и водрузили на здание Дома Советов. Тогда же, пару недель назад, пропал и замок. С тех пор дверь в дом была приоткрыта, и именно в эту дверь нырнул Сашка. Абсолютно уверенный в том, что никто не будет его здесь искать. Хотя бы потому, что тогда другие пацаны немеделенно выскочат из своих укрытий, добегут до будки и застучат себя. Придётся Мишке водить снова, а он не дурак и рисковать не станет.

Глава 2. Проснись и пой!

Стараясь не скрипеть половицами, Сашка подкрался к входной двери и краем глаза выглянул во двор. Так и было! Мишка уже нашёл двоих — Эдика и Димку и теперь внимательно обшаривал двор глазами. Пытаясь понять, где могли спрятаться ещё двое: Сашка и новый знакомый Серафим, приехавший из Москвы навестить родственников, живших в первом подъезде.

Эдик и Димка откровенно скучали, отирая спинами стены будки, и лениво о чём-то переговаривались. О чём? Услышать этого Сашка не мог. До будки было далеко. Однако, судя по тому, что друзья попеременно поглядывали то на стоявшую в углу двора девятиэтажку, то на дом, в котором прятался Сашка, догадаться об этом было нетрудно.

Мишка ещё какое-то время поозирался, подошёл к друзьям, перекинулся с ними парой слов, и вся компания неспешно двинулась в сторону Сашкиного дома. Казалось, не пройдёт и минуты, и прятка будет раскрыта. Конечно, ещё можно было сыграть на опережение. Дождаться, когда друзья подойдут совсем близко, с диким криком выскочить из дома, броситься к будке и первым постучать по её стене. Сашка уже приготовился принять низкий старт, как вдруг рядом прозвучал мужской голос:

— Эй, пацаны! Вы, наверное, здесь всех знаете?

Друзья остановились, повернулись на голос и закивали головами. Как китайские болванчики. Настолько смешно, что Сашка едва не рассмеялся. Прильнув к щели, он увидел, что недалеко от крыльца стоит красная «пятёрка» с квадратными фарами. Новинка олимпийского года, встретить которую было большой редкостью. Рядом с ней, облокотившись на открытую дверь, стоял высокий, черноволосый мужчина в спортивном костюме и ладонью отбивал ритм песни, которая тем летом звучала на каждом углу:

Надо чтоб люди точно знали

Нет оснований для печали.

Завтра всё будет лучше чем вчера.

— Меланьин в какой квартире живёт?

Друзья перестали кивать и уставились на незнакомца, как баран на новые ворота.

— Владимир Меланин. Олимпийский чемпион.

Мальчишки переглянулись.

— Это Карла Либкнехта, 71. Верно?

Друзья снова закивали головами.

— В этом доме живёт Владимир Меланин. Олимпийский чемпион по биатлону. Неужели не знаете?

Сашке захотелось высунуться из своего укрытия, закричать: «Я знаю!» и отвести гостя к квартире Меланьиных, с которыми он жил в одном подъезде. Но его кто-то опередил:

— Ищете Меланьиных? Давайте, я покажу, где они живут.

Незнакомец сел в машину. Хлопнула дверь. «Пятёрка» взревела и, выпустив клубок едкого дыма, покатила к нужному подъезду. Еле слышно напевая:

Только туда и нет обратно. То, что сейчас невероятно, Завтра наверняка произойдёт.

Сашка снова прильнул к щели и тут же отпрянул. Увидев, что, пережив минуту позора, пацаны продолжили свой путь и уже стоят на пороге. Взвешивая, надо ли входить в дом или лучше подождать снаружи, когда Сашка сам из него выскочит.

Друзья стояли с той стороны двери, а Сашка с этой. Так близко, что было слышно, как Мишка вполголоса напевает:

Проснись и пой! Проснись и пой!

Наконец, входная дверь подалась, предательски скрипнула и медленно отошла в сторону. Но вместо Мишкиной вихрастой головы в неё просунулась женское лицо. Немолодое, но по-прежнему красивое. Улыбающееся так искренне, что Сашке тоже захотелось в ответ улыбнуться.

— Опять во сне в прятки играл?

Женщина наклонилась, поцеловала Сашку и ласково провела ладонью по его волосам.

— Солнце моё, Степан Петрович! Жаль тебя будить, да пора просыпаться. Крестник твой примчался.

— Какой крестник? — переспросил Сашка, не понимая, кто эта женщина, и почему она назвала его чужим именем.

— Как какой? Фимка Нелюбин. Или у тебя ещё есть? — на этот раз более нетерпеливо выпалила женщина, перекрестилась на красный угол и выпорхнула из избы.

Только тогда Сашка заметил, что лежит в постели у окна, в которое уже просунулся солнечный летний день, заливая светом избу. Весьма просторную и всё же явно не советской эпохи, а времён, отстоящих от неё на пару или даже тройку столетий. Руки невольно потянулись к лицу и замерли, наткнувшись на колючую бороду. Он наклонил голову и уткнулся глазами в седой волос, что прилип к ладони.

Снова скрипнула дверь. Женщина вошла в избу, неся в руках кувшин с водой. Сашка сел в постели, их глаза встретились, и на этот раз женщина показалась ему близкой. Даже родной.

— С возвращением!

Лицо обожгло приятной прохладой. Сашка промокнул лицо полотенцем и протянул его женщине. Она взяла полотенце и ловким движением набросила его на изголовье постели, украшенное резными еловыми ветвями и шишками.

— Так звать Фимку или велеть прийти позже? С вечера остались пироги… — не успела договорить женщина.

Дверь распахнулась, и в ней показалась вихрастая голова крестника, который уже ухватил часть пирога и, стараясь скорее его прожевать, почти задыхаясь, выпалил:

— Дядя Степан! Слушай, что расскажу! Тут такие дела!

Глава 3. Степан Петрович

Как не наседал Фимка — дай расскажу да дай расскажу! — крёстный не уступил. Выставил крестника в сени, накинул на плечи зипун и вышел во двор, чтобы перевести дух и окончательно прийти в себя.

Спустившись с крыльца, Сашка подошёл к колодцу, бросил ведро, зачерпнул воду и, крепко держа ведро двумя руками, сунул в него лицо. Глубоко, по самую макушку. Ощутив как холод ударил наотмашь и прогнал остатки сна. Когда вода перестала капать, и гладь успокоилась, Сашка опустил глаза. На него смотрел уже немолодой мужчина, пятидесяти лет, с уставшим лицом, седой бородой и такими же седыми, слегка поредевшими волосами. Было видно, что годы его не пощадили. И только глаза оставались по-прежнему молодыми, цепкими.

Без малейшего сомнения это был он — Степан Петрович Рязанцев. Подьячий Хлыновской Приказной избы. Доверенное лицо и собинный друг воеводы Алексея Ивановича Римского. Слуга Государев. Заклятый враг всех лихоимцев, бездельников и бродяг, которые, едва его завидев, тут же переходили на другую сторону улицы и исчезали в ближайшей заборной щели. Особенно если подьячий шёл не один, а в сопровождении двух или трёх стрельцов. Тогда можно было и по шапке получить. «Для профилактики», — как говорил подьячий. Хотя, что это означало, не знал никто. Но все понимали — раз он так сказал, значит, так и надо.

Степан Петрович поставил ведро на край колодца, зачерпнул воду и умылся. Утренний морок как рукой сняло! «А день начинается славный!» — подумал он, глядя как солнце золотит макушки елей за оградой двора, за которой начинался самый настоящий лес.

Собственный дом Рязанцева находился в центре Хлынова возле торговой площади, где жили «лучшие» люди города. Здесь же, в слободке, была дача. Точнее загородное имение. Так как подьячему никто это дом не дал, но он сам его заимел, приобрёл пять лет назад, когда в Хлынов был назначен новый воевода думный дворянин Алексей Иванович Римский.

Место для дачи было выбрано неслучайно — на западной окраине города, вблизи Всесвятской церкви, где местные власти встречали высоких гостей. Чтобы те могли после долгого и утомительного пути сесть за широкий стол, плотно заставленный разнообразными яствами, от которых затем во всех смыслах кружилась голова. Ну, куда после этого ещё тащиться и трястись по горбатым мостовым, мимо покосившихся домишек и кривых заборов? После чего, проведя на даче подьячего пару дней, гости на нагруженных подарками подводах отправлялись в столицу. Даже не побывав в Приказной избе и городских церквах. Чего они там, после Москвы, не видели?

При этом сам Степан Петрович довольствовался малым — небольшим домиком в три окна, стоявшим в углу двора в тени раскидистой черёмухи. Неприметным, но настолько дорогим хозяину, что войти в него могли немногие. Только самые близкие: воевода, ключница Анфиса Тимофеевна да Ефим Нелюбин, крестник и сын Ганки Нелюбина, что почил год назад и просил друга позаботиться о сыне.

Больше близких у Рязанцева не было. Супруга Любава скончалась, детей им Бог не послал, а снова идти под венец не хотелось. Правда, в народе уже давно судачили о том, что Анфиса в доме подьячего не только накрывает столы и моет полы. Но людская молва что волна морская — накатит и схлынет, а жизнь идёт, не оглянешься. Да уже и не хочется. Ни оглядываться, ни кого-то воспитывать. Особенно после пятидесяти, когда ценен каждый день. Например, вот этот — 25 июля 1679 года, который пришёлся на пятницу и начался так необычно.

Подьячий ещё раз обвёл хозяйским взглядом двор, поправил зипун, не спеша поднялся на крыльцо и вошёл в сени. Едва не столкнувшись с Фимкой, который давно расправился с пирогом и, зная характер крёстного, терпеливо его караулил, ковыряя ножиком старый прохудившийся мешок.

— А ну, не балуй! — подьячий отобрал у крестника мешок и аккуратно повесил на торчащий из стены крюк. — Да говори, что стряслось? Только толково и кратко, без обиняков.

Фимка спрятал ножик в карман, шмыгнул в избу за хозяином и зачем-то оглянулся, словно хотел убедиться, что их никто не видел, и прикрыл за собой дверь.

Глава 4. Что рассказал Фимка?

Не успел Степан Петрович присесть, как Фимка торопливо затараторил, мешая привычные слова с теми, что были знакомы только ему одному.

— Давеча, колочу по Никитской, — начал Фимка, — а на встречу три возгривика: Васька Кисляк да двойники Петька Карандыш и Никитка Изгебеня. Скачут да зубы точат. Белебенят о чужаках — парне и девке, коих углядели на одворице у Сеньки Поповых.

Крестник замолчал. Плеснул в кружку кваса, сделал жадный глоток и продолжил.

— Я того Изгебеню поймал. Говорю — врёшь. А он божиться — дескать, сам видал. Наряжены не по нашему. Яко немцы. Девка стрижена и в одной нательнице. Бойка да баска. А парень хоть и користый, но кулёма. Верхница как у лохмотника.

— Может им привиделось? — усомнился подьячий. — По малолетству или малоумству.

Фимка замотал головой.

— Не-е! Никитка — право, малоумок. Голова мякиной набита. Ты, дядя Степан, слушай, чё дальше было.

Крестник заправил рубаху за пояс и приосанился. Намекая, что сейчас начнётся самое интересное.

— Чую, гребтит на сердце. Надо самому спознать, откель у Сеньки чужаки? Дабы опосля не обабенькиваться.

Фимка бросил взгляд на крёстного, ожидая, что тот в знак согласия кивнёт, но подьячий слушал молча, даже отстранённо. Крестник почесал за ухом и продолжил рассказ.

— Отпустил я возгривиков и побёг к Сеньке. Притёк. Нашёл дыру в заплоте. Затихарился и гляжу. Посреди двора у борондука стоит лохань, а над ней девка. Без платка. Висы стрижены. В одной исподнице. И впрямь — хорошава! А над ней, как над тютиным яичком, парень с кунганом. Весь такой опередчивый. Словно та девка его бажёная прокудница. Возгривики хоть и ветродуи, но подсекли верно! Истинно, немцы! Вот те крест!

Фимка осенил себя крестным знамением, но это подьячего не убедило.

— Что ж они по-немецки балакали?

— Не слыхал, — стушевался крестник.

— Так надо было подождать и послушать.

— Знамо дело, надо! — воскликнул крестник и в сердцах махнул рукой. — Да тут из горницы вышла Ксения, Сенькина жена, и как глянет в мою сторону! Я отпрянул да рожей о заплот. Вот! Нос занозил. Глянь!

Фимка наклонился и ткнул пальцем в нос. Подьячего обдало запахом капустных пирогов. Степан Петрович задержал дыхание и отстранил крестника рукой.

— Ну, и… Дальше что было?

— А вот чё! — Фимка потёр распухший нос. — Рачитель ейный услышал шум и к заплоту пошёл. Ну, я и думаю, как бы не словить глухарей! Гляжу, теребун сидит. Я его под заплот сунул, а сам давай тикать! Прямо сквозь кусты. Как ушан. Давно так не тикал. До сих пор сердце заливается.

— Ну, и… — повторил вопрос подьячий. — Теперь-то с чем пожаловал?

Крестник пожал плечами.

— Коли не валандаться, можно ту хорошаву с её рачителем поймать и к воеводе свести. Вместе с Сенькой. Пущай растолкует, откуда у него на одворице чужаки? Дело-то Государево!

Фимка надул губы и для пущей убедительности ткнул пальцем вверх.

— Ну, раз Государево… — протяжно, то ли в шутку, то ли всерьёз произнёс подьячий.

Рязанцев разгладил бороду, посмотрел на гостя и улыбнулся.

— Ох, Ефим! Вижу, глянулась тебе та хорошава!

Крестник возмущённо фыркнул.

— А если и глянулась, — его лицо слегка зарделось, — так я в мнихи не собираюсь. Да и ты, Степан Петрович, знамо, тоже не чернец.

Фимка кивнул в сторону сеней, где Анфиса ходила туда-сюда и скрипела половицами. Но подьячего подобными намёками было не пронять. Он уже давно не обращал на них внимания. Однако и потакать наглецу тоже не хотел и потому, слегка насупившись, отрезал:

— А это не твоё, Ефим, дело. Не плюй в колодец, пригодится воды напиться.

Что было сущей правдой. Подьячий уже не раз выручал крестника из историй, которые другому ни за что не сошли бы с рук. Например, когда в прошлом году тот, служа в Земской избе целовальником, в купчей вместо Полой написал Полом и этой опиской чуть было не лишил хлыновца Ивана Зяблицева всех его владений.

Поэтому сегодня, слушая Фимкину болтовню, Степан Петрович всё время прикидывал, о чём на этот раз тот приврал? Ради красного словца или очередной хитрости, на которые крестник был горазд как никто другой. Да так складно и убедительно, что уже вскоре сам же верил своему же вранью.

Что же на самом деле произошло?

Глава 5. Что было на самом деле?

Нелюбины жили на Никитской, которая бурным весенним ручьём сбегала с городского холма к одноимённой башне в изголовье Копанского оврага. Чтобы затем заглянуть краем глаза в пригородную слободку, влиться в Казанский тракт и затеряться за непроходимыми лесами.

Двор Ганки Нелюбина стоял под горой, прилепившись к южной стене Посада. Возле Епихова ключа, где в прежние времена была кузня Епифана Федявина. Тогда Фимка был ещё мальцом и кузни не помнил. Как и самого Епифана. Брата которого Герасима Федявина за его очестливость посадские люди не раз выбирали целовальником. Отчего тот близко сошёлся с Фимкиным отцом Геннадием Нелюбимым, также служившим в Земской избе. Соседи хорошо ладили и считали друг друга почти роднёй.

Всё это осталось в прошлом. Старшие Федявины скончались. Сыновья Харитон и Павел давно обзавелись своими семьями и съехали с отцова двора, который после смерти владельца был отдан под городовую стену. Год назад преставился и Фимкин отец, перед кончиной упросив Земского старосту принять сына на родительское место. До выборов нового целовальника.

Казалось, с таким наследством живи и не тужи. Служи и старайся оправдать доверие. Только отцово усердие сыну не передалось. Ефим своим служением тяготился. Особенно тем, что целовальников не назначали, а избирали. Отчего трудиться надо было исправно и всем улыбаться. Иначе на следующий год посадские поднесут крест другому. Другое дело — Государевы люди: воевода, дьяк или подьячий, которые на то и поставлены, чтобы земщина не возносилась. «Вот за кем будущее!» — думал Ефим и уже давно искал повод обратить на себя внимание воеводы.

Проходя мимо торга, Ефим заметил, что за ним увязались три «возгривика» — худосочный Васька Кисляк, малорослый Петька Карандыш и Никитка Изгебеня, который в отличие от своего близнеца не мог и малое время простоять, не кривляясь. Мальчишки прыгали, корчили рожи и задиристо кричали «Фимка Великий! Фимка Великий! Фимка Великий!». Никто уже не помнил, когда к Ефиму Нелюбину приклеилось это прозвище. Впрочем, не без его участия. Поскольку тот не вышел ни ростом, ни талантами. За исключение одного — считать себя лучше других. Хотя талантом это вряд ли назовёшь.

Как маленькая собачка редко кусает открыто, но чаще исподтишка, также и Ефим не спешил разделаться с обидчиками. Будучи уверен, что хотя бы один из них обязательно допрыгается, и не просчитался. Проходя мимо Покровской церкви, целовальник остановился, перекрестился и, как только один из мальцов оказался поблизости, схватил за шиворот и прижал к себе.

Никитка, а это был он, перестал корчить рожи и начал извиваться как уж, пытаясь освободиться. Но тщетно. Хватка у Нелюбина была железной.

— А ну, отвечай! О каких чужаках вы балакали?

Изгебеня на мгновение остолбенел, а затем выкрикнул первое, что пришло в голову:

— Это все Петруха! Его и спроси!

Арестант кивнул в сторону брата, который от страха присел и оттого стал ещё меньше ростом.

— И что тот набаял?

— Сказал, видел двух чужаков, парня и девку.

— И каковы они?

— На вид немцы или бусурмане, а девка, хоть и срамно одета, больно баска!

— А парень? Тоже баский?

— Не-а! — Никитка сплюнул на землю. — Кулёма!

— И когда Петруха видел чужаков?

— Даве.

— Точнее!

Фимка с силой сжал плечо арестанта. Так что тот заскулил, и на глазах выступили слёзы.

— Прошлой ночью.

— Где?

— У Сеньки Поповых.

— И что он там делал?

— Откуда я знаю?

Ефим снова сжал плечо мальчишки.

— Ну, ладно! Ладно! — скорчился тот от боли. — Петруха за яйцами лазил и в окна зырил.

— Поди, вместе яйца тырили?

— Не-а! Я за заплотом стоял! Ей Богу!

Изгебеня коряво перекрестился, ловко вывернулся и вырвался из рук целовальника. Отскочив на несколько шагов, сорванец выкрикнул что-то обидное и пустился бежать. Но Ефиму было уже не до него. Он давно искал случая, который заставил бы воеводу обратить на него внимание. И вот, наконец, повезло! Поскольку по законам Московского царства свободно шастать по нему иностранцы не могли. А эти двое, похоже, заявились в Хлынов без разрешения, и тому, кто их изловит, полагалась награда. Конечно, если «возгривики» не набрехали лишнего. «Потому, — думал Фимка, — хорошо бы проверить, как тех „немцев“ занесло на Посад, и что они делают на Сенькином дворе?».

Войдя через Спасские ворота в Кремль, целовальник повернул не к Земской избе, где уже давно должен был появиться, а к Богоявленской башне, возле которой сквозь зелень листвы виднелся двор Поповых. «Щас узнаем, кого ты прячешь!» — шептал Фимка, пробираясь вдоль забора в надежде найти хоть какую-то лазейку и, когда одна из досок отошла в сторону, осторожно заглянул в проём.

Прямо перед ним, в нескольких шагах, стояли парень и девушка. Парень держал в руке полотенце, а девушка, склонившись над деревянной шайкой, умывалась. Целовальник отпрянул, прислонился к нагретым солнцем доскам и перевёл дыхание. Быть замеченным в его планы не входило. Тем более в столь двусмысленной ситуации. Однако любопытство взяло верх, и Фимка снова прильнул к щели.

Девушка выпрямилась и встряхнула волосами, рассыпав сотни солнечных брызг. Несколько капель попали на лицо Ефима, заставив зажмуриться. Из-за чего не только незнакомка, но вся картина показалась нереальной и даже немного волшебной. Парень протянул девушке полотенце и улыбнулся. Она также ответила улыбкой. Той самой, которой целовальнику ещё никто не улыбался.

Фимка сразу почувствовал к незнакомцу неприязнь и стиснул кулаки. Значит, не наврали «возгривики»! Так и было! В самом центре Хлынова, в Кремле, миловались иноземцы, а воевода об этом ничего не знал. Ну, так узнает! Как после такого не обратить на него внимание?

Размечтавшись, Ефим напрочь забыл о своём укрытии и очнулся лишь, когда увидел, что на крыльце дома стоит Ксения, Сенькина жена, и смотрит на дыру в заборе, из которой торчит нос целовальника. Пытаясь понять, кого принесла нелёгкая. Засада была раскрыта. Фимка отпрянул назад и едва не вскрикнул от боли. В нос впилась здоровенная щепка, и трава окрасилась каплями крови. Надо были тикать и по возможности замести следы. Разведчик оглянулся по сторонам. Не видел ли кто? Вроде никого. Пронесло! Только на бегущей вдоль забора тропинке сидел невесть откуда взявшийся кролик. Фимка схватил колика, сунул под забор и легонько подтолкнул рукой. Дескать, я тут не причём. Это всё ушан!

Послышались шаги. Не дожидаясь пока его, как кролика, за уши вытащат на свет Божий, целовальник вскочил и пустился наутёк. Сначала к Приказной избе, но о затем передумал и свернул на Посад, чтобы рассказать о своём открытии крёстному и убедить его не ждать у моря погоды, но изловить незнакомцев и свести к воеводе. Пока те не оставили их с носом. Как никак, Государево дело!

Глава 6. На высоком берегу

— А что? — подумал Степан Петрович. — В самом деле, почему бы не потрафить воеводе, а заодно и всем посадским?

Подьячий знал, что хлыновцы испокон века чётко делили людей на своих и чужих. К своим были приветливы и участливы. В случае нужды могли приютить, накормить и отдать последнюю рубашку. Охотно с ними заговаривали и могли проболтать до утра. Смеялись и шутили. Щедро сыпали своими, порой забавными словечками. Окали и цокали. Как с писаной торбой носились со своим говором. Подозрительно глядя на тех, кто говорит иначе.