10 лет до черноты

Пятая, шестая, седьмая палубы: технические отсеки, реакторный зал, системы жизнеобеспечения. На пятой палубе было тихо. Так тихо, что Мара слышала собственное дыхание. Длинный коридор уходил вдаль, и лампы на потолке зажигались с опозданием, будто нехотя. Здесь никто не жил, эти палубы с самого старта были царством автоматики, и люди заходили сюда только по необходимости. Двери технических отсеков темнели закрытыми проёмами. Она прошла мимо, и шаги отдались гулким эхом, единственный звук, кроме гула систем. На шестой палубе пахло горячим металлом, здесь работала Анника, как обычно, сидела за терминалом диагностики, она проводила здесь больше времени, чем кто-либо на корабле. Джейд подошла к ней и остановилась за спиной.

— Как фильтры?

— Замена завтра, — ответила финка, не отрываясь от экрана. — Лиам готовит инструменты.

— Отклонение серьёзное? — уточнила всё же женщина.

— Пока нет, но если не заменить сейчас, через месяц другой будет критично.

Мара кивнула. Вейкко всегда говорила коротко и по делу, и в этом была её сила.

— Спасибо тебе, — сказала норвежка. — За всё, что ты делаешь.

Вейкко на мгновение оторвалась от экрана и посмотрела на неё своими светло-голубыми глазами.

— Это мой дом, — спокойно произнесла она. — Я не хочу его терять.

Это была, возможно, самая эмоциональная фраза, которую девушка произнесла за последний месяц и одна из самых честных.

Восьмая, девятая, десятая палубы: грузовые трюмы, криосекторы. Здесь было холоднее, чем в остальных частях корабля, и тише. Мара шла между рядами криокапсул — длинными, уходящими вдаль колоннадами и каждая капсула была, как маленький саркофаг. Почти двести тысяч человек. Почти двести тысяч жизней, приостановленных на середине.

Она остановилась у одной из них. Через прозрачную крышку было видно лицо молодой девушки, почти девочки, с тёмными волосами и спокойным, безмятежным выражением лица. На табличке значилось: «Изабелла Родригес, 19 лет, ботаник, специалист по гидропонным культурам».

Девятнадцать лет. Почти ребёнок. Она легла в криосон с мечтой о новом мире, о зелёных полях и голубом небе, а проснётся — если проснётся — чтобы увидетьчёрную дыру.

Исполняющая обязанности капитана стояла перед капсулой долго. Очень долго.

«Им нужна надежда», — сказал Карим, но что она могла дать им — экипажу, который каждый день смотрел в бездну? Кроме обещания бороться до конца, у неё ничего не было. Она положила ладонь на холодное стекло капсулы.

— Я знаю, ты не слышишь меня, — прошептала женщина. — Но я обещаю: я сделаю всё, что смогу. Всё.

И пошла дальше.

Вечером того же дня Мара сидела в своей каюте и перечитывала записи Торреса. Это тоже стало для неё почти ритуалом — раз в несколько недель открывать планшет погибшего капитана и вчитываться в его заметки. Не из сентиментальности, а из потребности понять.

Она нашла запись, которую раньше не замечала. Она была датирована за три месяца до старта «Авроры» с Земли.

«Сегодня я ходил в зоопарк. Да, звучит глупо — капитан последнего ковчега человечества идёт в зоопарк за три месяца до отлёта, когда каждый час на счету, но я пошёл.

Я смотрел на животных и думал: мы берём с собой образцы ДНК, но мы не можем взять их самих. Не можем взять этот запах — смесь сена, звериной шерсти и чего-то ещё, живого, настоящего. Не можем взять этот живой звук — крики птиц, рычание тигра, плеск воды в бассейне с тюленями. Мы берём с собой человечество, но мы не можем взять с собой Землю.

И я подумал: а правильно ли мы делаем? Имеем ли мы право улетать? Имеем ли мы право оставлять всё это — умирать? Я не знаю ответа, но я знаю, что обратного пути нет».

Норвежка отложила планшет и долго сидела в тишине. Торрес тоже искал надежду. Тоже пытался найти смысл в том, что они делают и не нашёл или нашёл, но недостаточно. Он был хорошим капитаном, но он был одинок и одиночество убило его раньше, чем чёрная дыра.

«Я не повторю его ошибку», — сказала себе Джейд.

Она включила коммуникатор.

— Карим, это Мара. Ты говорил про групповые сеансы. Я хочу, чтобы первый был завтра, и я приду.

Глава 6. Групповой сеанс

Медицинский отсек «Авроры» никогда не был рассчитан на групповую терапию. Когда корабль проектировали на орбитальных верфях Земли, его создатели исходили из предположения, что двадцать четыре члена бодрствующего экипажа — это профессионалы высочайшего уровня, прошедшие многолетнюю психологическую подготовку и способные справляться со стрессом самостоятельно. Максимум, что предусматривалось — индивидуальные консультации с бортовым врачом, и то в случае крайней необходимости. Никто не предполагал, что этим профессионалам придётся провести десять лет в гравитационном захвате чёрной дыры. Никто не предполагал, что капитан застрелится в первые часы катастрофы. Никто не предполагал, что групповые сеансы психологической поддержки могут стать такой же рутиной, как проверка систем жизнеобеспечения.

Карим Амин, впрочем, подошёл к делу со свойственной ему обстоятельностью. Он переоборудовал реабилитационную зону медицинского отсека, ту самую, где обычно проходили посткриогенное восстановление, в некое подобие терапевтического пространства. Убрал медицинские кушетки и диагностические мониторы, заменив их обычными стульями, расставленными кругом. В центре поставил небольшой столик с графином синтетической воды и стаканами. На стены повесил голографические репродукции земных пейзажей. Он включал их по очереди, чтобы создать у людей иллюзию открытого пространства, которого им так не хватало в металлических коридорах.

Сегодня на голограммах был луг. Зелёный, бескрайний, с жёлтыми пятнами цветущих одуванчиков и синей полоской неба на горизонте. Настоящая Земля — не та, мёртвая, оставшаяся в десятках световых лет, а та, из снов, из воспоминаний, из детства. В углу голограммы ветер слегка колыхал траву, едва заметно, но достаточно, чтобы создать ощущение жизни.

Джейд вошла первой. Она специально пришла за пятнадцать минут до начала, чтобы освоиться, привыкнуть к пространству. При виде голографического луга норвежка замерла на пороге, её рука сама собой потянулась к дверному косяку, пальцы сжали холодный металл. Запахло чем-то... нет, не запахло, конечно, вентиляция «Авроры» не умела имитировать запахи, но ей показалось, что она чувствует аромат скошенной травы. Тёплой, летней, нагретой солнцем. Женщина тряхнула головой, отгоняя наваждение, и вошла. Она не любила групповые мероприятия. Она вообще не любила быть среди людей без чётко определённой цели: совещания, брифинга, оперативного плана. Просто сидеть в кругу и говорить о чувствах казалось ей чем-то противоестественным, почти неприличным, как стоять голой перед незнакомцами. Но Мара обещала Кариму и обещала себе.

Доктор уже был там — проверял расстановку стульев, хотя расставлять их было не нужно: полукруг был идеально ровным, Карим постарался, поправлял их на миллиметр-другой, и Мара поняла, что тот волнуется. Волнуется не меньше, чем она сама.

— Ты рано, — сказал Амин, оборачиваясь, и его бородатое лицо осветилось тёплой улыбкой.

— Ты тоже.

— Я всегда рано. Это моя работа, — врач жестом пригласил её садиться. — Выбирай любое место. Сегодня нет субординации. Только круг.

Джейд выбрала стул ближе к двери — не из страха, а из привычки всегда держать выход в поле зрения. Старая военная привычка, въевшаяся в подкорку за двенадцать лет службы. Женщина села, положила руки на колени, потом убрала их, скрестила на груди, потом снова опустила. Поймала себя на мысли, что нервно постукивает носком ботинка по полу, и заставила себя замереть.

— Сколько человек будет? — спросила она.

— Все, кто захочет. Я разослал приглашение, но обязаловки нет. Групповая терапия работает только тогда, когда люди приходят добровольно.

— А если никто не придёт?

— Придут, — Карим налил себе стакан воды из графина, сделал глоток. — За год я достаточно изучил наш экипаж, им нужно выговориться. Просто они пока об этом не знают.

Первым из офицеров пришёл Лиам. Инженер вошёл своей обычной стремительной походкой, но у двери резко замедлился. Оглядел зал, голографический луг на стенах, круг стульев и его лицо на мгновение стало растерянным, почти детским. Он провёл ладонью по взъерошенным волосам, отчего они встали дыбом ещё больше.

— Ух ты, — воскликнул инженер. — А я думал, тут будут кушетки. Как у психоаналитиков в старых фильмах. Знаете, ложишься так, смотришь в потолок, а он тебе: «Расскажите о своей матери».

— Кушетки остались в прошлом веке, — отозвался Карим, и в его голосе промелькнула смешинка. — Садись, Лиам. Выбирай любое место.

Чен выбрал стул напротив Мары. Сел, сложил руки на коленях, потом убрал их, потянулся к графину, налил себе воды, сделал глоток, поставил стакан обратно, снова сложил руки. Его обычная энергия, такая уместная в техническом отсеке, здесь казалась избыточной, почти лихорадочной. Мара видела, как его пальцы выбивают дробь по колену — быстро, нервно.

— Я никогда не был на групповой терапии, — признался он внезапно. — В Шанхае это было не очень принято. Моя бабушка говорила: «Лиам, не выноси сор из избы». А на флоте...

— На флоте принято всё держать в себе, пока не взорвёшься, — закончил доктор. — Я знаю. Поэтому мы здесь.

Следом пришла София. Навигатор, как всегда, двигалась бесшумно, казалось, она не шла, а скользила. Она замерла в дверях, и её острый взгляд обвёл зал: стулья, голограммы, лица. Мара заметила, как на мгновение задержался взгляд Камары на луговых цветах. Что-то дрогнуло в её лице, едва уловимо, как рябь на воде и тут же исчезло.

Гречанка не выглядела удивлённой или неловкой. София просто оценила обстановку, кивнула Кариму, выбрала место между Лиамом и дверью и села, выпрямив спину так, будто находилась на официальном приёме, а не на групповой терапии на обречённом корабле.

— Голограммы — хорошая идея, — сказала она ровным голосом. — Луг. Он настоящий или синтезированный?

— Настоящий, — ответил Амин. — Снято в Альпах за два года до старта. Один из последних архивов Европейского географического общества.

— Хорошо, — навигатор чуть склонила голову, рассматривая изображение. — Фальшивка была бы заметна. У синтезированных изображений неправильная текстура травы на среднем плане. Слишком однородная.

Джейд усмехнулась про себя. София оставалась Софией, даже на краю чёрной дыры она оценивала точность данных. В этой оценке было что-то почти трогательное, как будто точность голограммы была для неё якорем, чем-то, за что можно уцепиться в мире, который рушился.

Джаспер пришёл четвёртым. Он вошёл медленно, почти вяло, но Мара заметила перемены: синяки под глазами почти исчезли, плечи распрямились. Он больше не выглядел, как человек, который не спит неделями, но пальцы всё ещё теребили цепочку серебристого кулона, спрятанного под комбинезоном — привычный жест, которого парень, кажется, даже не осознавал.

Кейн выбрал стул рядом с Марой. Сел, откинулся на спинку, вытянул ноги, потом снова подобрал их. Провёл ладонью по лицу, жест усталости, ставший привычным.

— Привет, капитан, — сказал он тихо.

— Привет, Джаспер, — кивнула ему Джейд и её голос показался ей слишком натянутым.

— Ты как?

Норвежка хотела ответить стандартное «нормально», но что-то остановило. Может быть, этот луг на стенах. Может быть, искренность, которая уже начала разливаться в воздухе.

— Волнуюсь, — честно сказала она.

Австралиец кивнул, как будто это был самый правильный ответ.

— И я, — он вытащил кулон из-под комбинезона, повертел в пальцах, спрятал обратно. — Но, знаешь, это даже приятно. Давно я не волновался из-за того, что не связано со смертью.

Анника пришла последней — и это было неожиданностью. Мара думала, что техник вообще не появится. Вейкко избегала групповых мероприятий так же, как избегала лишних слов. В столовой девушка всегда садилась в углу, спиной к стене. На совещаниях стояла у двери, готовая уйти в любой момент. Даже сейчас, входя в зал, она двигалась так, будто каждое движение требовало от неё сознательного усилия: шаг, остановка, взгляд по сторонам, ещё шаг.

Но она пришла. Вошла своим обычным бесшумным шагом, села на самый дальний стул, в углу, и замерла, глядя прямо перед собой. Руки легли на колени ладонями вниз — спокойно, неподвижно. Только большой палец правой руки ритмично постукивал по колену: раз-два-три, раз-два-три. Она считала. Или успокаивала себя. Или и то, и другое.

Карим посмотрел на Аннику, встретился с ней взглядом и чуть заметно кивнул — не как врач пациенту, а как человек человеку. «Я рад, что ты здесь». Финка не ответила, но её палец перестал стучать.

Доктор дождался, пока все рассядутся, и начал. Он не встал, остался сидеть, чуть подавшись вперёд, положив руки на колени.

— Прежде всего, спасибо, что пришли, — произнёс он, и его голос звучал иначе, чем на совещаниях: мягче, теплее, без командирских ноток. — Это не военный брифинг и не техническое совещание. Здесь нет правильных и неправильных ответов. Здесь нет субординации. Есть только мы — люди, которые оказались в очень трудной ситуации и пытаются с ней справиться.

Он сделал паузу, обвёл взглядом круг. Никто не отвёл глаз, даже Анника.

— Я знаю, что многим из вас трудно. Я вижу это каждый день — как врач и как человек. Я вижу это по вашим лицам, по тому, как вы едите, как вы спите, как вы смотрите в иллюминатор. Я знаю, что мы все устали. Знаю, что некоторые из вас уже не верят в спасение, — его взгляд на мгновение задержался на Софии, потом на Джаспере. — Это нормально. Это человеческая реакция на нечеловеческие обстоятельства.

— Что ты предлагаешь? — спросила Камара, и в её голосе не было ни вызова, ни скептицизма, просто желание понять.

Она наклонилась вперёд, и это движение было таким непривычным для всегда сдержанной навигатора, что Мара заметила его сразу.

— Я предлагаю говорить, — Амин развёл руками, и этот жест был почти извиняющимся, как будто он просил прощения за то, что предлагает такую простую вещь. — Просто говорить. О том, что вы чувствуете. О том, чего боитесь. О том, что помните. О том, на что надеетесь. Не для протокола. Не для отчёта. Для себя и для тех, кто сидит рядом.

— Это поможет? — спросил Джаспер.

Его рука снова потянулась к кулону, пальцы сомкнулись на серебристой цепочке. Голос прозвучал хрипло, он откашлялся. В его глазах мелькнуло что-то, что Мара не видела в них с момента катастрофы. Надежда? Или отчаянное желание поверить?

— Поможет, — твёрдо сказал Карим. — Не решит проблему чёрной дыры. Не заменит расчёты Софии или ремонт Лиама. Но поможет нам остаться людьми. А это — самое важное, что у нас есть.

В зале повисла тишина, но это была не та напряжённая тишина, что царила на совещаниях. Это была тишина ожидания, как перед грозой, когда воздух сгущается и всё замирает в предчувствии.

Лиам поёрзал на стуле. Потом ещё раз. Потом резко выдохнул так, будто перед прыжком в воду.

— Я хочу начать первым, — сказал он.

Все повернулись к нему. Мара увидела, как удивлённо приподнялась бровь Софии, как Джаспер перестал теребить кулон, как Анника чуть наклонила голову — её обычный жест внимания.

— Я... — Чен осёкся и рассмеялся, нервно, коротко, совсем на себя не похоже. — Чёрт. Я думал, будет легче. Я репетировал. В душе. Как дурак.

— Ты не дурак, — мягко сказал Карим. — И репетировать не нужно. Просто начни. С любого слова.

Инженер глубоко вздохнул и сцепил руки в замок — Мара заметила, как напряглись пальцы

— Вы все знаете меня как оптимиста, — начал он с нервной усмешкой. — Как человека, который всегда говорит «мы справимся». Который улыбается и шутит даже тогда, когда всё идёт к чертям и это правда — я всегда так говорю. Я так думаю. Я правда верю, что мы найдём выход. Но...

Инженер замолчал. Тишина висела долгой, тягучей паузой. Мара заметила, как Лиам перевёл взгляд на голографический луг и задержал его там, на колышущейся траве. Его кадык дрогнул, он сглотнул.

— Но есть и обратная сторона, — продолжил китаец наконец, и голос его стал ниже, глуше. — Каждую ночь, когда я ложусь спать, я вижу одно и то же. Шанхай. Мой дом. Улицу, на которой я вырос — старый квартал, там ещё пахло жареным маслом и специями. Маленькую лапшичную на углу — «дядюшка Ван», он готовил лучшую лапшу в городе, я не преувеличиваю, я проверял, я объездил полмира и не нашёл ничего похожего.

Инженер говорил, и его руки ожили, они рисовали в воздухе улицу, лавку, дымящиеся миски.

— И моих родителей. Они стоят на пороге нашего дома и машут мне. Отец держит маму за плечи… у неё всегда слабые колени, она не могла долго стоять, и они улыбаются. Они всегда улыбались, даже когда было трудно, а я улетаю от них в небо, и они становятся всё меньше и меньше, и меньше...

Его голос дрогнул и сорвался. Лиам замолчал и закрыл лицо ладонями — не театрально, а как-то по-детски, будто прячась от мира. Его плечи затряслись. Мара услышала, как он судорожно втягивает воздух сквозь пальцы.

Джаспер отвёл взгляд. София замерла. Анника перестала дышать, её палец застыл на полпути к колену. А Карим просто сидел и ждал. Он не бросался утешать — он знал, что иногда слова должны выйти сами.

— Они не прошли отбор, — выдавил Чен, отнимая руки от лица, его глаза покраснели, но он не вытирал их. — Ни по возрасту, ни по здоровью. Отец сказал: «Сынок, это твой шанс. Лети. Мы будем смотреть на звёзды и знать, что ты там». А мама просто плакала. Молча. Она всегда плакала молча, чтобы не расстраивать нас.

Он снова замолчал, уставившись в пол. Его руки безвольно лежали на коленях, ладонями вверх — жест капитуляции.

— Я не рассказывал это никому, — сказал он тихо. — Потому что я — оптимист. Потому что я — инженер. Потому что моя работа — чинить вещи, а не плакать. Я не имею права расклеиваться. Если я расклеюсь, кто будет чинить корабль? Но иногда... — его голос снова дрогнул. — Иногда я просыпаюсь среди ночи и не могу дышать. Как будто чёрная дыра уже здесь, уже затянула меня, и нет никакого выхода. Как будто я уже умер, а они… они остались там, на Земле, и даже не знают, что со мной случилось.

Говоривший замолчал и опустил голову. Его плечи опустились, с них будто свалилась невидимая тяжесть.

Карим дал тишине побыть ещё несколько секунд. Потом поднялся, медленно, без резких движений, — подошёл к Лиаму и просто положил руку ему на плечо. Не как врач, как друг.

— Спасибо, Лиам, — сказал он. — Это было смело.

— Смело? — переспросил инженер, поднимая глаза, его лицо было мокрым, но он уже не прятался. — Мне кажется, я просто расплакался перед всеми как ребёнок.

— Именно это и есть смелость, — доктор сжал его плечо и отпустил. — Показать свою уязвимость труднее, чем починить двигатель. Ты знаешь это и теперь мы все это знаем.

Амин вернулся на своё место и обвёл взглядом круг.

— Кто хочет следующим?

Повисла пауза, долгая, наполненная. Не неловкая, а какая-то задумчивая, как будто слова Лиама всё ещё висели в воздухе, и каждый примерял их к себе.

София пошевелилась. Сначала Мара заметила, как её рука скользнула по ткани комбинезона — нервный жест, которого она никогда раньше не замечала у навигатора. Потом Камара подняла руку. Формально, как на уроке, жесть, что был как характеристика гречанки. Джейд увидела, что её пальцы чуть дрожат.

— Я хочу сказать, — произнесла Камара своим обычным ровным голосом, но что-то в нём изменилось: он звучал на тон выше, на полтона напряжённее. — Потому что я, вероятно, та, кого здесь понимают меньше всего.

Джаспер перестал теребить кулон. Анника чуть повернула голову в сторону навигатора.

— Вы все считаете меня холодной, — продолжала гречанка. — Бесчувственной. Машиной для расчётов, — она говорила это не обвиняя, а констатируя, но в её голосе проскользнула нотка, которую Мара не смогла сразу распознать. Горечь? Усталость? — Я знаю это. Я слышала, как меня называют «ледяной королевой». Да, Джаспер, я слышала, и не надо извиняться, — говорившая выставила ладонь, останавливая его попытку возразить. — Это не оскорбление… это утверждение факта. Я действительно редко показываю эмоции.

Навигатор замолчала. Её пальцы, лежащие на коленях, сжались в кулаки — медленно, почти незаметно. Мара заметила, как напряглись суставы.

— Но то, что я не показываю эмоций, — сглотнув, продолжила София, — не означает, что я их не испытываю, — Камара говорила медленно, тщательно подбирая слова, как будто каждое стоило ей усилия. — Когда капитан Торрес умер... я не плакала. Я не кричала. Я не била кулаками в стену, как, наверное, хотелось бы. Я молча просчитывала траекторию падения. Это то, что я умею. Это то, что я делаю. Но внутри...

Она подняла руку и прижала ладонь к груди — к тому месту, где билось сердце. Жест был таким неожиданно человеческим, что у Мары сжалось горло.

— Внутри у меня была пустыня. Выжженная. Мёртвая. Я чувствовала себя так, будто что-то вырвали из меня с корнем, но я не могла понять, что именно и до сих пор не могу, — говорившая опустила руку, кулаки на коленях разжались, пальцы распрямились, легли плоско. — Это не отсутствие чувств. Это... неспособность их выразить. Это другое.

— Алекситимия, — тихо сказал Карим.

София кивнула. Её губы дрогнули, то ли попытка улыбнуться, то ли попытка сдержать что-то другое.

— Вы знаете. Конечно, вы знаете. Вы — врач, — она перевела дыхание. — Это не болезнь. Это особенность. Я родилась такой. В детстве я не понимала, почему другие дети плачут или смеются над тем, что мне кажется обычным. Почему моя мама обижалась, когда я не реагировала на её объятия, — Камара оторвала взгляд от своих рук и посмотрела на голограмму луга. — Я научилась жить с этим. Научилась имитировать реакции, которые от меня ждут. Улыбаться, когда нужно улыбаться. Хмуриться, когда нужно хмуриться. Это как... как носить маску, и маска стала моим лицом.

Навигатор замолчала. Её взгляд всё ещё был прикован к лугу, к колышущейся траве, к жёлтым пятнам одуванчиков.

— Но сейчас...

Её голос дрогнул. Впервые. Мара, да и остальные сидевшие полукругом не верили своим ушам.

— Сейчас мне впервые в жизни хочется плакать… кричать... по-настоящему, — продолжила говорить София. — Не потому что так положено, не потому что этого ждут, а потому что мне больно. Мне настолько больно, что я не могу дышать. И я не могу. Я просто не могу заплакать, — она замолчала и подняла взгляд к потолку, крепко зажмурившись. — Это как стоять за стеклянной стеной и видеть, как мир рушится, но не иметь возможности коснуться его. Кричать и не слышать собственного голоса.

Камара замолчала. Её руки снова сжались в кулаки, но теперь она прижимала их к груди, как будто пыталась удержать что-то, что рвалось наружу.

Лиам, который всё это время сидел, вытирая глаза рукавом, вдруг потянулся к ней. Медленно, осторожно, как к дикому животному, которое может испугаться. Его ладонь легла на плечо Софии, легко, едва касаясь. Навигатор вздрогнула. Замерла. Но не отдёрнулась.

— Ты не одна за этой стеной, — сказал Чен тихо. — Мы тоже здесь. Просто чуть ближе к выходу.

Никто не засмеялся. Шутка была слишком серьёзной для смеха. Но София медленно, очень медленно подняла свою руку и накрыла ею ладонь Лиама. Всего на секунду и этого было достаточно.

— Спасибо, София, — сказал Карим, глаза у него блестели от влаги. — Это было важно. И для тебя, и для всех нас.

После Софии тишина стала другой — мягче, глубже. Как будто первые два признания пробили брешь в невидимой стене, разделявшей людей, и теперь через эту брешь сочилось что-то: тепло, свет, нежность.

Джаспер потянулся к графину, налил себе воды, сделал глоток. Его рука заметно дрожала.

— Я, — произнесла Анника.

Это было так неожиданно, что Джаспер поперхнулся и закашлялся. Лиам уронил руку с плеча Софии. Даже Карим, казалось, на мгновение потерял своё профессиональное спокойствие. Анника никогда не заговаривала первой. Никогда.

Она сидела в своём углу, прямая как струна, и смотрела на голографический луг. Её большой палец снова начал отбивать ритм по колену — раз-два-три, раз-два-три.

— Я хочу рассказать, почему я молчу, — сказала она, голос звучал ровно, но очень тихо, так тихо, что Маре пришлось податься вперёд, чтобы расслышать. — Это не потому, что мне нечего сказать. Это потому, что слов слишком много.

Она замолчала. Джейд и остальные ожидали, что на этом всё и закончится. Анника часто ограничивалась одной фразой, но Вейкко продолжила, и каждое слово выходило из неё с усилием, как будто она вытаскивала гвозди из дерева.

— Когда я была маленькой, я говорилa. Много. Слишком много. Мама рассказывала, что я начала говорить раньше, чем ходить. Я могла болтать часами, обо всём подряд: о птицах, о звёздах, о том, как работает тостер, — она запнулась, и Мара увидела, как уголок её губ дрогнул то ли в улыбке, то ли в гримасе. — Но людям это не нравилось. Они говорили: «Тише, Анника. Успокойся. Не кричи. Не говори так быстро. Не говори так много. Помолчи хоть минуту». И я научилась. Я научилась молчать. Сначала минуту. Потом час. Потом день.