10 лет до черноты

— Четыре с половиной часа, — задумчиво произнёс Карим, сидевший в углу с медицинским планшетом. — Это больше, чем я ожидал, если честно.

— Это и много, и мало одновременно, — ответила Камара. — Для замены одного двигателя достаточно, у ребят будет почти пятнадцать минут запаса. А вот для полноценного манёвра... — она покачала головой, и свет голограммы отразился в её тёмных глазах. — Мара, ты же понимаешь, что за четыре с половиной часа мы не выйдем на стабильную орбиту? Это только первый шаг. Нам нужно будет использовать каждое окно на протяжении нескольких циклов — возможно, нескольких лет, —чтобы постепенно корректировать траекторию. Маленькими шагами. По крупицам.

— Понимаю, — кивнула Джейд. — Но первый шаг, самый важный. Если мы не сделаем его, остальные не понадобятся.

— Верно, — София вывела на экран столбцы цифр — длинные, подробные расчёты, от которых рябило в глазах. — Я построила двадцать семь моделей. Шансы на успех первого корректирующего манёвра колеблются от двадцати восьми до тридцати двух процентов в зависимости от гравитационных условий в момент окна. Это без учёта возможных отказов оборудования и человеческого фактора.

— Тридцать два процента, — медленно повторил Джаспер, который всё это время сидел молча, крутя в пальцах свой серебристый кулон. — В покере, София, я блефовал с парой двоек против фулл-хауса и выигрывал. Тридцать два процента по сравнению с этим просто подарок

— Это не покер, связист, — отрезала она, но в голосе её промелькнуло что-то похожее на симпатию.

— Я знаю, — австралиец убрал кулон в карман и поднялся, разминая затёкшие плечи. — Но если у нас есть почти треть шанса — этого достаточно, чтобы бороться. Я своё слово сказал.

Норвежка смотрела на голограмму, чувствуя, как внутри медленно разгорается что-то, почти забытое за последние дни. Чёрный шар в центре, окружённый огнём. Крошечная точка «Авроры» на спирали. Тридцать два процента — отчаянно мало, почти ничего, но это было что-то. Это была хрупкая надежда, почти иллюзорная, но надежда. А надежда — это топливо, которое не кончается, пока ты жив.

— Мы будем готовиться, — сказала она наконец. — София, продолжай расчёты. Лиам, Анника, готовьте первый выход. Три двигателя, три окна. Начинаем в ближайший цикл. Карим — продолжай обследование, я жду результатов.

— А я? — спросил Джаспер.

— А ты слушай эфир. Любой сигнал, любую аномалию, всё, что может помочь. Ты у нас глаза и уши.

— Принято, капитан, — связист кивнул и, сунув руки в карманы, направился к двери.

Медицинский отсек «Авроры» был царством Карима Амина — и он управлял этим царством с уверенностью человека, который знает каждый уголок, каждый инструмент, каждую ампулу в шкафу. Отсек занимал почти всю четвёртую палубу: просторная операционная с автоматическими хирургическими модулями, диагностический центр с томографами и сканерами, реабилитационная зона с физиотерапевтическим оборудованием, изолятор для инфекционных больных, который к счастью, пустовал с момента старта и кабинет главного врача. Небольшая комната с настоящим деревянным столом, на котором стояла фотография в рамке.

На фотографии была изображена женщина с добрыми глазами и двумя детьми — мальчиком и девочкой лет десяти. Жена и дети Карима. Они остались на Земле. Не как все остальные — не потому, что не прошли отбор, а потому, что сам врач отказался брать их с собой. Это был его выбор, самый трудный выбор в его жизни.

Он знал, что «Аврора» — билет в один конец. Знал, что колонистам предстоит строить новый мир с нуля, в условиях, которые никто не мог предсказать. Карим не хотел, чтобы его дети стали подопытными кроликами в этом эксперименте. Его жена Ясмин согласилась, не сразу, после долгих споров, слёз и бессонных ночей, но согласилась. Они остались на Земле, чтобы жить свою жизнь, какой бы короткой она ни была. Амин же отправился к звёздам, чтобы спасать чужие жизни. Чужие, но теперь ставшие ему ближе родных. Теперь он спасал их здесь — двадцать три человека, запертых в металлической скорлупе на краю вечности.

Медицинское обследование экипажа заняло у врача почти три дня. Двадцать три человека, и он проводил каждого через полный цикл: томография, анализ крови, стресс-тесты, психологическое анкетирование. Записывал, анализировал, сравнивал. Его ассистентка, немолодая женщина по имени Хина, помогала с бумажной работой — подавала файлы, готовила инструменты, заваривала кофе, когда у Карима начинали слипаться глаза. Она работала с ним ещё с первого года полёта — тихая, незаметная, но незаменимая, как воздух.

Вечером того же дня Мара пришла в медицинский отсек. Она намеренно откладывала свой визит до последнего — не из страха перед врачами, а потому что хотела сначала получить полную картину по экипажу. Капитан должен знать состояние своей команды, прежде чем думать о себе. Старое правило, вбитое ещё Торресом: сначала корабль, потом экипаж, потом ты сам.

— Заходи Мара, — сказал Карим, не оборачиваясь, он стоял у диагностического терминала, просматривая последние сводки, и по его осанке чувствовалось, что он устал не меньше остальных. — Я ждал тебя. Садись.

Джейд прошла в кабинет и опустилась в кресло напротив стола. Врач повернулся к ней, он снял свой медицинский халат, оставшись в простой серой футболке, которая обтягивала его широкие плечи. Выглядел Амин утомлённым, но довольным — как человек, который сделал важную работу и готов поделиться результатами.

— Ты просила полное обследование, — произнёс он. — Я его провёл. Двадцать три человека, полный цикл. Хина мне всю душу вымотала с бумагами, но всё готово.

— И как мы? — спросила норвежка.

— Если коротко — живые. Если подробно... — доктор развернул на стене голографический экран с медицинскими картами. — Я отправил полный отчёт тебе на планшет, можешь изучить на досуге. А сейчас — только самое важное. То, что нужно знать прямо сейчас, — он выделил несколько карт, подсветив их синим. — Начну с офицерского состава. Ты их знаешь лучше всех, но кое-что может удивить. Лиам. Физически в отличной форме. Молодой, выносливый, сердце как у марафонца, но психически... — врач поколебался, подбирая слова. — У него гиперактивный режим. Он работает по шестнадцать часов в сутки, потому что не может остановиться. Когда он работает — он не думает, а когда не думает — не боится. Это защитный эффективный механизм, но и опасный. Рано или поздно Лиам выгорит. Как перегоревшая лампочка, вроде целая, а свет уже не даёт.

Норвежка кивнула. Она и сама замечала это за инженером, его лихорадочную активность, неспособность сидеть на месте, эту постоянную потребность что-то чинить, калибровать, настраивать.

— София, — Карим переключил карту, и на экране появились новые графики. — Вот тут интересный случай. У неё алекситимия — трудности в распознавании и выражении эмоций. Это не болезнь, это особенность психики, врождённая, с которой живут годами. Она чувствует всё так же, как мы, но не может это выразить — словами, жестами, мимикой. Поэтому кажется холодной. На самом деле она переживает, возможно, глубже, чем любой из нас. Просто никто об этом не знает.

— Анника, — продолжал он, переходя к следующей карте. — Самая младшая и, как ни странно, самая стабильная из всех. Она из семьи, где несколько поколений страдали расстройствами аутистического спектра. Сама Вейкко не подтверждает диагноз, но кое-какие признаки есть. Селективный мутизм, гиперфокус, сенсорная чувствительность. В нормальной жизни это создавало бы трудности. Ей было бы сложно общаться, работать в коллективе, строить отношения. Здесь, — Амин обвёл рукой стены медицинского отсека, — это её суперсила. Она может работать с техникой так, как никто из нас не умеет. Она, можно так сказать, буквально слышит корабль.

— Джаспер, — доктор вздохнул и потёр переносицу. — Ты видела его шутки. Это маска. Классическая. Под ней глубокая депрессия, которая тянется ещё с Земли. Он спит хуже всех на корабле, и я нахожу его в самых неожиданных местах по ночам: то в саду, то в технических коридорах, то у дверей рубки связи. Он что-то ищет. Что именно не говорит. Возможно, даже сам не знает.

Амин нажал кнопку и перешёл к следующему блоку — краткие пометки по остальным членам экипажа, которые заполнили экран ровными строчками.

— Остальные семнадцать человек из младшего состава. Я не буду перечислять всех подробно — повторюсь, полный отчёт у тебя на планшете, с графиками и диаграммами, но в целом картина такая. Физически все в пределах нормы. Последствия криосна минимальны. Спасибо современным технологиям и протоколам подготовки, а вот психологически... — он выделил несколько строчек, и они замигали тревожным жёлтым. — У четверых повышенная тревожность. У двоих симптомы начинающейся депрессии. Ещё у троих проблемы со сном, хронический недосып. Один случай пограничного состояния — техник из второго отсека Маркус Вебер, он тяжелее всех перенёс новость о чёрной дыре. Я назначил ему седативные и дополнительные сеансы, будем наблюдать. В целом, мы держимся, но это пока. Дальше будет труднее. Гораздо труднее.

— Насколько труднее? — спросила Джейд, подавшись вперёд.

— Зависит от нас, — честно ответил Карим и отключил экран. — Если мы сможем поддерживать друг друга, если у людей будет цель и надежда, то справимся. Если начнём замыкаться, терять связь друг с другом… развалимся. Это простая арифметика выживания. Два плюс два четыре, хоть на Земле, хоть на краю чёрной дыры.

Он выключил экран и повернулся к Маре.

— А теперь ты, — произнёс врач, и его голос стал мягче. — Ты просила полное обследование экипажа, я его провёл. Ты была последней в очереди. Это осознанное решение?

— Да, — ответила норвежка. — Капитан должен сначала узнать о своей команде, а потом уже о себе. Торрес всегда так делал.

— Это благородно и глупо, — Амин указал на кушетку. — Ложись. И не спорь со мной.

Диагностический сканер гудел негромко, убаюкивающе, как далёкий прибой. Мара лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как тёплые сенсоры скользят вдоль тела, считывая показатели — пульс, давление, температуру, электрическую активность мозга. Она ненавидела это ощущение. Ощущение уязвимости, беспомощности, как будто с неё сняли не только комбинезон, но и кожу. Женщина всегда была сильной. С детства, когда росла с тремя старшими братьями и научилась давать сдачи раньше, чем читать. В Академии, когда была единственной женщиной на курсе дальней космической навигации. На службе, когда пробивалась через интриги и предрассудки к званию старшего помощника. Она привыкла быть сильной — это стало её второй натурой, её бронёй. Но сейчас, лёжа под сканером, Джейд чувствовала себя маленькой и беззащитной, как ребёнок, которого впервые оставили одного в тёмной комнате.

Карим изучал показатели на своём планшете, и выражение его лица становилось всё более озабоченным. Он хмурился, покусывал губу, что-то беззвучно шептал.

— Кортизол повышен втрое, — пробормотал он, не отрываясь от цифр. — Фаза быстрого сна нарушена, у тебя его почти нет. Мышечное напряжение запредельное. Ты как натянутая пружина, Мара. Ещё немного и лопнешь. В прямом смысле — нервный срыв, и мы останемся без капитана.

— Я справлюсь, — сказала Джейд привычную фразу, она повторяла её так часто, что слова уже потеряли вкус.

— Да, ты справляешься. Пока. Но это не может длиться вечно, — врач отложил планшет, потёр глаза и сел рядом с кушеткой. — Знаешь, что погубило Торреса?

Помощница капитана напряглась, её пальцы сжались в кулаки. Любое упоминание Элиаса было для неё всё ещё тяжёлым и поднимало из глубины души противоречивую смесь из обиды, любви и злости.

— При чём здесь...

— При том. Я проводил его последнее обследование за месяц до катастрофы. Он был в таком же состоянии, как ты сейчас. Кортизол, адреналин, хронический недосып, весь полный набор. Он горел изнутри, Мара, как свеча, которую жгут с двух сторон. И когда случился кризис, у него не осталось ресурса, чтобы справиться. Он просто... погас.

— Откуда ты знаешь? — спросила она тихо. — Ты не можешь знать, почему он это сделал.

— Не могу, но могу предположить, — Амин вздохнул и провёл ладонью по бороде. — Торрес был хорошим капитаном, но он был одинок. Он нёс всё в себе и ни с кем не делился. Даже со мной, а я, прости за нескромность, умею разговорить людей. Это моя работа. Только с ним не сработало. Элиас просто... угас, перегорел и когда пришла беда, сил бороться у него уже не было. Я видел это, но ничего не смог сделать и это моя величайшая ошибка.

Джейд молчала, глядя в потолок, где-то над головой гудела вентиляция, где-то в стороне пикал один из медецинских аппаратов и слышался звон пузырьков, выставляемых Хиной на полки за стеной.

— Я не хочу, чтобы то же самое случилось с тобой, — продолжал собеседник, и его голос стал жёстче. — Поэтому у меня к тебе предложение, не как к капитану, а как к пациенту. Раз в два дня, полный восьмичасовой сон, с медикаментозной поддержкой, если понадобится. Раз в неделю, разговор со мной. Не отчёт, не рапорт, не сводка о состоянии двигателей. Просто разговор двух людей за чашкой чая. И ещё, начни есть, по-настоящему есть, а не протеиновые батончики на ходу. В столовой подают нормальную еду, между прочим.

— Это приказ? — спросила женщина, и в голосе её промелькнула тень улыбки.

— Рекомендация, но я надеюсь, что ты достаточно умна, чтобы ей последовать.

Мара села на кушетке и посмотрела на врача. В его карих глазах читалась искренняя тревога — не профессиональная, не врачебная, а человеческая.

— Ты думаешь, это поможет?

— Я думаю, что это даст нам шанс. Не только тебе, всем нам. Потому что если капитан сломается, то сломается всё. Ты — ось, на которой держится этот корабль, и я не хочу проверять, что будет, если ось треснет, — его серьёзное лицо на миг стлало более радушным. — К тому же нам некем тебя заменить, — Карим, как и его пациентка натянуто улыбнулся. — Прости, хотел поднять настроение, шутки у меня выходят явно хуже чем у Джаспера.

— Хорошо, — Мара кивнулa, медленно, всё ещё не до конца убеждённая, но готовая попробовать. — Я попробую

— Вот и отлично, — доктор хлопнул ладонью по колену и поднялся, разминая затёкшую спину. — Отчёт по всему экипажу, повторяю, у тебя на планшете. Изучи, когда будет время, а сейчас иди спать. Это врачебная рекомендация.

— Которая звучит как приказ.

— Потому что это и есть приказ, — Амин улыбнулся и направился к двери, чтобы проводить пациентку. — Просто я слишком вежлив, чтобы называть вещи своими именами. Хина, завари нам чай на завтра и проверь наличие мелатонина на складе — кажется, нам всем скоро понадобится.

Ассистентка, немолодая женщина с усталым, но добрым лицом, кивнула и что-то пометила в своём планшете. Мара видела её и раньше. Хина работала в медицинском отсеке с самого старта, но только сейчас обратила внимание на то, как мягко она двигается, как тихо говорит, как успокаивающе действует на пациентов одним своим присутствием. Карим явно знал, кого брать в помощники.

Глава 4. Окно Джейд

Вечером того же дня, уже четвёртого дня после катастрофы, Мара стояла в техническом коридоре у шлюзового отсека и смотрела, как Лиам с Анникой готовятся к первому выходу в открытый космос.

Это было похоже на ритуал, медленный, тщательный, почти медитативный, в котором каждое движение имело смысл и цену.

Сначала — проверка скафандров. Инженер осматривал каждый шов, каждый клапан, каждый датчик с той же дотошностью, с какой проверял свои любимые двигатели. Его пальцы двигались быстро, но без суеты, он делал это тысячи раз, и руки помнили каждое движение. Финка стояла рядом, повторяя ту же процедуру со своим скафандром, но ещё более тщательно, если такое вообще было возможно. Она проводила ладонью по каждому сочленению, задерживая дыхание, прислушиваясь к тактильным ощущениям — так музыкант настраивает инструмент перед концертом. Её губы беззвучно шевелились. Девушка считала, проверяя герметичность по секундам.

Потом облачение. Скафандры были тяжёлыми, неуклюжими с виду; с бронированными пластинами на груди и спине; с усиленными сочленениями на руках и ногах; с громоздкими ранцами систем жизнеобеспечения, но двигались они в них с грацией опытных ныряльщиков, привыкших к невесомости. Чен что-то тихо напевал, Мара узнала мелодию старой китайской песни, которую он иногда мурлыкал за работой, пока Вейкко молча проверяла герметичность его перчаток, затягивая манжеты до щелчка. Между ними было то особое взаимопонимание, которое возникает у людей, много раз доверявших друг другу жизнь.

— Время выхода — четыре часа двенадцать минут, — произнесла Анника, проверяя хронометр на запястье. — Окно стабильности — четыре часа двадцать семь минут. Запас — пятнадцать минут. Один двигатель.

— Уложимся, — уверенно сказал Лиам. — Мы же профи, лучшие на этом корабле, между прочим.

Он повернулся к Джейд, и она увидела в его глазах тот самый огонёк, смесь азарта и страха, которая появляется у людей перед лицом смертельной опасности. Так смотрят парашютисты перед прыжком, боятся, но уже предвкушают.

— Мара, если что-то пойдёт не так...

— Не пойдёт, — перебила женщина. — Вы делаете один двигатель и возвращаетесь. Это приказ. У вас пятнадцать минут, запаса достаточно, чтобы справиться с любой неожиданностью. А если не хватит, бросаете всё и возвращаетесь. Двигатель подождёт до следующего окна.

— Если не мы, то кто? — Чен усмехнулся, но тут же посерьёзнел. — Ты сама-то как? Выглядишь так, будто не спала все эти дни.

— Я боюсь, — тихо сказала норвежка, глядя в иллюминатор шлюзового отсека, за которым начиналась бесконечная чернота.

Инженер на мгновение замер, потом кивнул — понимающе, без обычной своей улыбки.

— Это нормально. Страх — это не слабость. Слабость — это когда страх заставляет тебя сдаться, а мы не сдаёмся. Мы же, блин, «Аврора».

Шлюз открылся с тихим шипением. Это было похоже на рождение — переход из тёплого, освещённого, живого пространства корабля в холодную, абсолютно чёрную пустоту космоса. Две фигуры в белых скафандрах выплыли наружу, и через несколько секунд их тросы натянулись, соединяя с судном, как пуповины, как нити жизни.

Джейд следила за ними по мониторам, вцепившись в край консоли. Камеры на шлемах передавали картинку: металлическая обшивка «Авроры», покрытая инеем и поблёскивающая в свете налобных фонарей, бесконечная чернота вокруг, и где-то на периферии радужное кольцо аккреционного диска, которое сейчас казалось особенно ярким, как огненная арка над входом в преисподнюю.

— Красиво, — прошептал голос Лиама в динамиках. — Жутко, но красиво. Анника, ты как?

— Сосредоточься, — отрезала техник. — У нас четыре часа. Работаем. Один двигатель и обратно. Налюбуешься потом.

— Принято, босс.

Работа началась. Это была ювелирная операция: демонтировать старый двигатель, не повредив крепления; подвести новый, закрепить, подключить кабели, проверить герметичность. Всё это в громоздких скафандрах, в невесомости, под воздействием нестабильного гравитационного поля, которое то ослабевало, то усиливалось, заставляя тросы натягиваться, как струны, готовые лопнуть.

Час прошёл. Второй. Третий.

Помощница капитана не отходила от мониторов. Она видела, как Чен на мгновение замер, не от страха, а от предельной концентрации. Его руки в толстых перчатках двигались с точностью хирурга. Анника работала рядом, и они почти не разговаривали, им не нужно было. Они понимали друг друга без слов, жестами, едва заметными движениями головы в шлеме.

Три часа сорок минут. Три часа пятьдесят.

— Крепления зафиксированы, — доложила финка. — Начинаю подключение кабелей.

— Принято, — ответил Лиам. — Время?

— Сорок минут до конца окна. Запас есть. Двигаемся по графику.

Мара сжимала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она знала, что сейчас, в этот самый момент, гравитационное поле начинает медленно восстанавливаться. Сначала едва заметно, на доли процента, как прилив, подкрадывающийся к берегу. Потом быстрее. Четыре часа двадцать семь минут — это теоретический предел, но реальность всегда вносит свои коррективы.

Четыре часа пять минут.

— Кабели подключены, — голос Анники звучал ровно, но Джейд услышала в нём нотку удовлетворения. — Начинаю тестирование.

— Принято, — отозвался инженер. — Я проверяю крепления.

Четыре часа десять минут.

На мониторах медленно росли показатели гравитационного поля. Сейчас они были ещё в зелёной зоне, но крайне близко к жёлтой. Пятнадцать минут запаса таяли с каждой секундой, как лёд на солнце.

— Тестирование завершено, — доложила Вейкко. — Двигатель в норме. Можем возвращаться.

— Возвращайтесь, — скомандовала Мара. — Немедленно.

Она видела, как две фигуры в белых скафандрах оттолкнулись от корпуса и поплыли обратно к шлюзу. Тросы натянулись, направляя их движение медленное и плавное, как во сне. Четыре часа пятнадцать минут. Четыре часа восемнадцать.

— Заходим, — голос Чена звучал спокойно, но женщина заметила, как часто он дышит — дыхание сбилось, стало рваным.

Шлюз закрылся. Загорелся зелёный индикатор.

— Они внутри, — доложила София по внутренней связи. — Давление в норме. Живы. Двигатель номер семь заменён.

Джейд закрыла глаза и позволилa себе глубокий, прерывистый выдох. Она не заметила, что всё это время стояла, вцепившись в край консоли так, что пальцы онемели. Норвежка разжала руки, на пластике остались влажные следы от ладоней.

— Спасибо, — прошептала она, то ли экипажу, то ли кому-то ещё. Может быть, самой вселенной.

Через несколько минут Лиам и Анника вышли из шлюза. Их лица раскраснелись после долгого пребывания в скафандрах, волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, но глаза сияли, как у детей, получивших долгожданный подарок. Инженер стянул перчатки и широко улыбнулся.

— Один готов, — проговорил он, отдуваясь. — Ещё два. Как говорил Лао-цзы: «Путь в тысячу ли начинается с первого шага».

— Два, — кивнула финка, вытирая лоб рукавом комбинезона. — Следующее окно через восемьдесят семь дней. Меняем двигатель номер четыре. Я уже начала расчёты.

Мара подошла к ним и, неожиданно для самой себя, обняла обоих — сначала Аннику, потом Лиама. Это было нарушением субординации, нарушением её собственных правил, но сейчас ей было всё равно. Плевать на устав. Плевать на протоколы. Они живы, и это главное.

— Вы молодцы, — сказала Джейд, отстраняясь. — Оба. А теперь, отдыхать. Это приказ.

— Есть, капитан, — ответил Чен, и на этот раз он не поправился.

Последующие месяцы слились для Мары в непрерывную череду циклов, одинаковых, как капли воды, и таких же драгоценных. Восемьдесят семь дней подготовки — четыре с половиной часа напряжённой работы и снова восемьдесят семь дней. Это был ритм, похожий на дыхание: вдох, подготовка, выдох, выход в космос и опять вдох. Каждый раз, когда Лиам и Анника выходили за борт, она стояла у мониторов, сжимая кулаки до боли в суставах и считая секунды.

Второй выход, замена четвёртого двигателя, прошёл почти штатно. Почти, потому что на третьем часе работы у инженера забарахлил регулятор температуры в скафандре, и ему пришлось работать в условиях перегрева, обливаясь потом и ругаясь сквозь зубы. Чен закончил смену с температурой тридцать девять и два. Карим отпаивал его регидратационным раствором два часа, прежде чем разрешил встать. Анника в тот раз работала за двоих: молча, сосредоточенно, компенсируя слабость напарника и ни слова не сказала, пока они не вернулись.

Третий выход, замена последнего, второго двигателя, едва не закончился катастрофой. За десять минут до конца окна гравитационное поле неожиданно качнулось и один из сгустков аккреционного диска прошёл слишком близко к горизонту, вызвав микровсплеск, резкий и непредсказуемый, как удар молнии. Трос финки натянулся до предела, и она на несколько секунд потеряла контакт с корпусом, беспомощно дёргаясь в пустоте. Лиам поймал её в прямом смысле слова, схватив за страховочный фал и подтянул обратно, потратив на это драгоценные секунды, едва не сорвав собственный трос. Они вернулись в шлюз за три минуты до закрытия окна. Мара, глядя на их бледные, измученные лица, поклялась себе, что больше никогда не пошлёт никого на такой риск.

Но двигатели были заменены, все три и теперь, когда корабль был готов, наступал самый важный этап — подготовка к манёвру.

Месяц за месяцем Джейд наблюдала за тем, как меняется экипаж. Сначала перемены были едва заметными, небольшие, почти неуловимые сдвиги в поведении, в речи, в привычках. Кто-то стал больше молчать. Кто-то наоборот, говорить без умолку, заполняя словами пустоту, которую оставлял страх. Кто-то начал есть больше обычного. Кто-то забывать о еде, теряя килограммы.

Лиам, вопреки опасениям Карима, держался. Работа над двигателями давала ему цель: осязаемую, конкретную, измеримую, как показания приборов на панели. Он по-прежнему проводил в инженерном отсеке по шестнадцать часов в сутки, но теперь это была не лихорадочная попытка убежать от реальности, а осмысленная подготовка к манёвру. Китаец создал подробнейшую карту всех систем корабля, расписал протоколы на каждый возможный сценарий: отказ любого из контуров или всех сразу, скачок гравитации, падение давления. Провёл с командой десятки тренировок на подобные случаи. Когда кто-то из младших техников впадал в уныние, Чен неизменно оказывался рядом со своей неиссякаемой энергией и верой в технологии.