Пустышка для драконов

Антар проснулся через несколько секунд. Он сел на койке, не глядя на меня, и его рука ушла с моего живота. Мне стало ещё холоднее.

— Дядя, — сказал Антар

— Выйди, — ответил Зававр. Это был приказ.

Антар не шевельнулся. Они смотрели друг на друга и воздух между ними трещал от напряжения. Я замерла, вжавшись в стену и натянув одеяло до подбородка, чувствуя себя маленькой и ничтожной. Я была вещью, которую они делили, даже не спросив, согласна ли я быть поделённой. Зававр сделал ещё шаг. Его пальцы коснулись моей щиколотки, и я вздрогнула от холода, пронзившего меня до костей.

— Ты напугал её, — сказал Антар.

— Она должна бояться, — ответил Зававр. — Она спит в одной постели с наследником императора, который убил её предшественницу. Страх — это единственное разумное, что она может чувствовать.

— Она сама шагнула под молнию, - сказал Антар, и в его голосе прозвучала горечь.

— Она плюнула тебе в лицо, и ты ударил её. Это называется убийство, Антар. Не важно, как. Важно, что ты это сделал.

Антар замолчал, и я увидела, как его челюсть сжалась, как на кончиках пальцев заискрила магия. Зававр повернулся ко мне.

— Вставай, Пустышка, — сказал он. — Ты переезжаешь.

Я не спросила куда и не спросила зачем. Я просто кивнула и начала выбираться из-под одеяла, стараясь не смотреть на Антара. Мои руки дрожали так сильно, что я не могла застегнуть пуговицы на рубашке. Антар заметил это и подвинулся ближе, но Зававр остановил его взглядом.

— Не прикасайся к ней сейчас, — сказал он. — Ты сделал достаточно.

— Я не сделал ничего, о чём она просила бы не делать, — ответил Антар.

— Она не умеет просить, — сказал Зававр. — Она не умеет отказывать. Она не умеет говорить «нет». И ты пользуешься этим.

— Я не пользуюсь.

— Ты ночевал в её постели. Ты прикасался к ней. Ты — наследник императора, а она — Пустышка. Как это ещё назвать?

Антар не ответил.

— Катрина, — сказал он тихо. — Ты хочешь, чтобы я ушёл?

Я посмотрела на него — на его золотые глаза, которые ещё несколько часов назад смотрели на меня с желанием, на его руки, которые гладили мою спину, мои бёдра, мою грудь. Я хотела сказать «нет, останься», но вместо этого опустила глаза. Потому что если бы я сказала «останься», Зававр бы меня, возможно, убил. А если бы я сказала «уйди», Антар бы обиделся. Я была Пустышкой, и мои слова ничего не значили.

— Она молчит, — сказал Зававр. — Это ответ.

— Это страх, — ответил Антар. — Ты её напугал.

— Это правильная реакция. — Зававр взял меня за локоть и поднял с койки. — Она переезжает в мои апартаменты. Если захочешь её видеть — будешь приходить только с моего разрешения.

— Она — не твоя собственность, - сказал Антар, вставая с постели.

— Она — моя подопечная. Пока клеймо на её коже — она моя. Это закон.

Они стояли так близко, что я чувствовала жар от одного и холод от другого. Между ними была я — дрожащая, кутаясь в рубашку.

Зававр потянул меня к выходу.

— Катрина! — крикнул Антар.

Я обернулась. Он был прекрасен в своей ярости и абсолютно беспомощен.

— Я вернусь за тобой, — сказал он. — Обещаю.

Я хотела ответить, но Зававр дёрнул меня за локоть, и я вышла в коридор. Мы шли по широким коридорам академии и магическими светильниками загорались сами при нашем приближении. Мои босые ступни ступали по тёплому камню — здесь пол подогревался магией, и это было так непривычно после холодных плит коморки.

Зававр не оборачивался. Он шёл впереди. Он не держал меня за руку, я шла сама. Если бы я остановилась, чтобы это изменило? В этом мире у меня не было ни силы, ни защиты, ни единого человека, который встал бы на мою сторону. Он открыл дверь в конце коридора и жестом пригласил меня войти.

Огромная спальня с кроватью из чёрного дерева, застеленная шёлком, тяжёлые шторы на высоких окнах и камин, в котором горел огонь. Рядом с главной спальней находилась маленькая комнатка — не больше моей каморки, но здесь была нормальная кровать с чистым бельём, тумбочка с кувшином воды и даже небольшое окно, выходящее во внутренний двор.

— Здесь будешь спать ты, — сказал Зававр, указывая на маленькую комнату.

Я вошла, села на кровать и посмотрела на него.

— Зачем я здесь? — спросила я.

— Твоё клеймо не работает, — ответил Зававр. — Ты нуждаешься в драконьей энергии. Без неё ты умрёшь.

— И вы будете мне ее давать?

— Да.

— Как?

— Прикосновениями. Поцелуями. — Он помолчал. — Если понадобится — близостью.

— Вы не даёте мне выбор?

— Я даю тебе жизнь, — ответил он. — Выбор — это привилегия сильных. Ты не сильная, Пустышка. Ты — пустота. Ты здесь случайно, по ошибке, и если я не спасу Утром к тебе будет приходить Антар, — продолжил Зававр. — На подпитку. Вечером - я. Лёд. Нельзя пропускать сеансы, иначе последствия будут необратимыми.

— А если я не хочу так?

- А кто у тебя спрашивает? – усмехнулся ректор.

Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Я легла на кровать, свернулась калачиком и закрыла глаза. Спать не хотелось. Хотелось исчезнуть. Но моё тело — чужое — хотело жить и заставляло меня терпеть.

Через некоторое время пришел Антар. Он закрыл за собой дверь.

— Ты как? — спросил Антар.

— Жива, — ответила я.

Он подошёл к кровати и сел на край, не прикасаясь. Просто сидел и смотрел на меня.

— Я не знал, что Зававр придёт, — сказал он. – Думал он не узнает.

- Но он узнал…Он сказал, что ты будешь приходить по утрам, — сказала я.

— Да. Он сообщил, что твоя защитная печать не работает.

— И что это будет?

— Поцелуи, — ответил он. — Прикосновения. Секс. Всё, что передаёт магическую энергию.

Я посмотрела на него.

— А если я не позволю?

Он посмотрел мне в глаза.

— Тогда ты умрёшь, — сказал он. — А я не хочу, чтобы ты умирала.

— Но я не хочу быть бессловесной вещью.

— Ты не вещь.

— А кто? Я — Пустышка. Я — сосуд для вашей магии. Что во мне есть такого, что вы оба не хотите от меня отстать?

Антар молчал несколько секунд, а потом сказал:

— Я не знаю. Но хочу это узнать.

Он наклонился и поцеловал меня в губы — легко, почти невесомо. Я почувствовала, как тепло разливается по лицу, по шее, по груди. Клеймо на пояснице запульсировало.

— Это была подпитка? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Это я просто прощаюсь до завтра.

Он встал и направился к выходу.

— Антар, — позвала я.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала я. — Что пришёл.

Он усмехнулся — невесело.

— Я буду приходить, — произнес Антар. — Даже если он запретит. Потому что я этого хочу.

Я была между ними- женщина, у которой нет выбора. Или есть?

Вечером появился Зававр.

— Не кричи, — сказал Зававр. — Это я.

— Зачем вы здесь? — прошептала я.

— Антар дал тебе слишком много жара. Твоё тело перегрелось.

Он сел на край кровати, его холодная рука легла на мою щиколотку.

— Не трогайте меня, — сказала я.

— Я должен уравновесить температуру, — ответил он. — Иначе ты сгоришь изнутри. Я не сделаю тебе больно.

— Вы уже сделали, — возразила я. — Вы решаете за меня, когда мне жить, а когда умирать.

— Я спасаю тебе жизнь.

Зававр встал и вышел, не попрощавшись. Я осталась лежать в темноте, чувствуя на щиколотке след от его ледяных пальцев. А когда первые лучи солнца коснулись штор, я услышала в коридоре шаги. Антар.

ГЛАВА 7

Антар

Я пришел утром. Катрина уже не спала. Я остановился в дверях и несколько секунд просто наблюдал, как розовеющее небо окрашивает её профиль в золотисто-медовые тона, делая кожу почти прозрачной, а волосы — жидкой медью, стекающей по плечам. Она не обернулась, когда я закрыл за собой дверь, и не вздрогнула, когда засов щёлкнул, отрезая нас от остального мира. В её неподвижности было что-то пугающее — не спокойствие, а скорее принятие неизбежного, та смиренная покорность, которая хуже любого сопротивления, потому что означает, что человек уже сдался.

— Ты не спишь, — сказал я, хотя это было очевидно.

— Не сплю, — ответила она. – Я ждала, что ты придешь.

Я подошёл к кровати, остановился рядом, глядя на неё сверху вниз, и почувствовал, как внутри закипает злость. На дядю, который загнал её в угол. На себя, который не смог этому помешать. На этот мир с его дурацкими законами, где Пустышка не имеет права голоса, а наследник императора не имеет права защищать ту, кого хочет, если эта защита идёт вразрез с волей покровителя.

— Зававр сказал, что подпитку нельзя пропускать, — сказал я.

— Знаю, — ответила она просто.

Я ощутил, как напряжение растекается по телу — от груди к животу и ниже, туда, где уже поднималось желание. Моя магия гудела под кожей, разогревая кровь, от того, как сильно я её хотел. Но я не хотел торопиться.

— Повернись на живот, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от нетерпения.

Она помедлила лишь секунду, затем перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку, и её волосы рассыпались по спине рыжим водопадом, закрывая половину кровати. Я поднял рубашку, открывая поясницу — там где стояло клеймо - пульсирующее голубоватым светом. Руны двигались, перетекали одна в другую, создавая завораживающий узор, и который медленно убивал её. Ей нужен был огонь. Ей нужен был я.

Я положил ладонь на её поясницу — поверх клейма, чувствуя, как руны отзываются на моё тепло, как меняют цвет с голубого на золотистый. Провёл ладонью вверх — по позвоночнику, до самой шеи, потом обратно — вниз, к ягодицам, куда я хотел проникнуть больше всего на свете. Она выдохнула.

— Не бойся, — я говорил это скорее для себя, чтобы напомнить себе, что я здесь не для того, чтобы брать, а для того, чтобы давать.

— Я не боюсь, — ответила она в подушку.

Я убрал руку и сел удобнее, освобождая себе пространство, потому что то, что я собирался делать дальше, требовало свободы движений. А потом наклонился и поцеловал её поясницу — туда, где клеймо встречалось с чистой кожей, на этой границе, которая была и её проклятием, и её спасением. Она вздрогнула, и я почувствовал, как под моими губами напряглись мышцы. Я провёл языком по краю клейма — снизу вверх, медленно, чувствуя, как руны нагреваются от моего прикосновения.

Я целовал её спину — от поясницы вверх, к лопаткам, от лопаток вниз, к ягодицам, где начиналось самое интересное. Она лежала неподвижно, но я чувствовал, как дыхание становится глубже, как мышцы расслабляются под моими губами. Когда я касался её, она переставала быть Пустышкой и становилась просто женщиной, которая хочет, чтобы её любили.

Я спустился ниже, к ягодицам, и замер на мгновение, любуясь ими. Они были упругими, округлыми. Когда я провёл по ним ладонью, она выгнулась — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но достаточно, чтобы я понял: ей нравится. И от этого осознания у меня перехватило дыхание. Я сжал ее ягодицы, и она застонала — тихо, сдавленно, как будто звук вырвался против её воли и теперь она ненавидела себя за эту слабость. Проник пальцем между ними — скользя сверху вниз, по ложбинке, по тому месту, куда я хотел проникнуть больше всего. Она вздрогнула и замерла, словно ожидая удара. Я провёл ещё раз — медленно, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками от прикосновения, как она напрягается в предвкушении, как задерживает дыхание.

— Расслабься, — сказал я, хотя сам был далек от спокойствия — моё тело горело, естество давило на брюки, и я едва сдерживался, чтобы не раздеться, не лечь на неё, не войти в неё прямо сейчас.

Она выдохнула, бёдра слегка раздвинулись. Я наклонился и поцеловал её ягодицы. Провёл языком сверху вниз, чувствуя, как она дрожит. Её дыхание стало прерывистым, оно отдавалось во мне пульсацией.

Я раздвинул её бёдра шире, и она не сопротивлялась. Лежала, повернув голову на бок, и я увидел, как краска удовольствия разлилась по ее щеке. Направил руку между её ног — через ягодицы, к промежности, туда, где было влажно и горячо. Нашёл пальцем вход — скользкий, тугой, сжимающийся от каждого моего прикосновения — ввёл его внутрь, наслаждаясь тем, как её тело принимает меня.

Я задвигал пальцем внутри неё. Она застонала в такт моим движениям, и эти стоны были музыкой, ради которой я продал бы душу. Тогда я добавил еще палец.

— Не сдерживайся, — сказал я, и она не ответила — только застонала громче, откровеннее.

Я двигал пальцами внутри неё — чувствуя, как она становится всё более влажной, как её тело нагревается под моими руками, как её стоны становятся громче, как она забывает всё, кроме того, что я делаю с её телом.

Другой рукой я обхватил её бедро, приподнял, открывая доступ к самому сокровенному, и поцеловал её поясницу, туда, где пульсировало клеймо, провёл языком по рунам, чувствуя, как они плавятся под моим жаром. Она закричала — негромко, но я почувствовал, как её мышцы сжались вокруг моих пальцев с такой силой, что я испугался, что она сломает их. Я ускорился. Ещё быстрее. Ещё глубже. И она кончила — с громким, отчаянным стоном, который задушила подушкой, вцепившись в неё зубами. Её бёдра задрожали мелкой дрожью, пульсация отдавалась в моих пальцах, стенки сжимались вокруг них.

Когда спазмы прекратились, и она обмякла, я убрал руку. Моё собственное тело горело от неудовлетворённого желания. Плоть болела, давила на брюки, и я знал, что если сейчас же не выйду, то сделаю что-то, о чём пожалею. Она была прекрасна в своей беззащитности.

— Это была подпитка, — я ненавидел себя за то, что свожу всё к дурацкой формальности. — Теперь ты продержишься до вечера.

Она, повернулась на бок, открыла глаза — затуманенные поволокой.

— Антар, — прошептала она.

— Что? — спросил я, хотя должен был встать и уйти.

— Спасибо, — сказала она, и это простое слово прозвучало как самое сложное признание, которое она могла сделать.

Я не ответил. Встал, поправил рубашку — моё возбуждение пульсировало. Направился к выходу, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в паху, как тело кричит о разрядке, которой я не дал ему.

— Антар, — снова позвала она.

Я обернулся.

— Ты не хочешь… — она запнулась, подбирая слова, и я видел, как ей трудно их произносить. — Ты не сделал ничего для себя.

— Сделал, — ответил я. — Я смотрел на тебя.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Плоть пульсировала, требуя выхода. Я расстегнул брюки, освобождая напряжённый ствол. Он был твёрдым, горячим, почти болезненно напряжённым. Я обхватил его рукой и начал двигать. Перед глазами стояла она — её спина, изогнутая дугой в момент оргазма. Её бёдра, раздвинутые для меня. Её пальцы, вцепившиеся в подушку. Её стоны, приглушённые тканью. Её запах, который остался на моих пальцах.

Я кончил, закусив губу, чтобы не закричать, и стоял так несколько секунд, тяжело дыша, чувствуя, как последние спазмы пробегают по телу, как естество становится мягче, освобождаясь от напряжения, которое мучило меня всё это время. Потом я привёл себя в порядок — вытер пальцы о платок, застегнул брюки.

Я знал, что вечером он придёт к ней. Зававр. Будет делать с ней то, что хотел сделать я, — и, возможно, даже больше. Но сейчас — в эту минуту, пока её кожа ещё хранила тепло моих губ, пока клеймо на её пояснице ещё светилось золотым, пока она лежала в кровати и думала обо мне — она была моей. И этого никто не мог у меня отнять.

ГЛАВА 8

Зававр

Я вошёл без стука. За этим ритуалом вообще не осталось смысла в какой-либо вежливости или предупреждении: она ждала меня, даже если не хотела себе в этом признаваться, даже если внутри неё ещё тлел жар, оставленный Антаром. Я чувствовал его. Это бесило сильнее, чем я готов был себе признаться, но за многие годы жизни я научился не показывать того, что происходит внутри. Моё лицо оставалось непроницаемым.

Последние лучи солнца умирали. Её волосы отбрасывали рыжие отсветы на бледную кожу плеч, и в полумраке она казалась призраком. Она не обернулась, когда я закрыл дверь, и не вздрогнула, когда засов щёлкнул, отрезая её от остальной Академии. Её голос нарушил тишину.

— Вы рано, — сказала она.

— Я пришел вовремя, — ответил я, и это была ложь.

На самом деле я действительно пришёл раньше, потому что не мог больше ждать Весь день я думал о ней. Я знал всё. Каждый её вздох, каждую вспышку удовольствия или боли — всё это отдавалось во мне через клеймо, с той же силой, как если бы я сам был на месте Антара. Клеймо не различало, кто к ней прикасается — оно просто передавало её ощущения, не спрашивая моего разрешения и не заботясь о том, хочу ли я их чувствовать. И сегодня, когда Антар ласкал её, когда она кончала под его пальцами, я все чувствовал.

Она повернулась ко мне, и в её глазах я не увидел ни страха, ни ненависти. Там была только усталость и какая-то обречённость, которая злила меня больше, чем если бы она умоляла о пощаде. Мы оба знали, что будет. Моя подпитка — это холод, а не жар, это контроль, а не страсть, это терпение, а не спешка.

Я подошёл ближе, сокращая расстояние между нами, и остановился в шаге от кровати — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло её тела. Она подняла голову. Наши глаза встретились.

— Вы всегда так смотрите, — сказала она, и в её голосе проскользнули нотки чего-то, что можно было принять за насмешку. — Как будто я — ошибка, которую нужно исправить.

— Ошибки не исправляют, — ответил я. — Их уничтожают. Ты ещё жива, а значит, ты не ошибка. По крайней мере, пока.

Я встал так, чтобы видеть её лицо полностью, без полутонов и теней. Протянул руку и коснулся её подбородка, заставляя поднять голову. Мои пальцы были холодными — коснувшись горячей кожи, они оставили на ней едва заметные белые следы, как иней на осенней траве

— Сегодня ты не будешь терпеть, — сообщил я. — Сегодня ты будешь чувствовать.

— Я и так чувствую, — ответила она, и в её голосе впервые за весь вечер проскользнули нотки раздражения.

— Нет, — возразил я и провёл большим пальцем по её нижней губе. — Ты терпишь. Ты терпишь меня, терпишь Антара, терпишь это клеймо, терпишь свою новую жизнь. Есть огромная разница между тем, чтобы терпеть, и тем, чтобы чувствовать. И сегодня я собираюсь тебе эту разницу показать.

Я убрал руку и обошел кровать, оказавшись у неё за спиной. Она сидела, выпрямив спину, с руками, неподвижно лежащими на коленях, и ждала. Я положил ладони ей на плечи. Она вздохнула — глубоко, прерывисто, — но не шелохнулась, позволяя моим рукам лежать там, где они легли.

Я провёл ладонями вниз — по лопаткам, которые напряглись под моими пальцами, как крылья готовой взлететь птицы, — по позвоночнику, до самой поясницы, туда, где начиналась область клейма. Её кожа под моими пальцами была горячей. Я остановился там, где начинались руны, и почувствовал, как они отзываются на моё приближение. Клеймо засветилось голубоватым огнем.

— Он трогал тебя здесь? — спросил я, хотя ответ знал. Клеймо передавало мне каждое прикосновение Антара, каждое движение его пальцев, каждый вздох, который она издавала под его руками. Я спрашивал не для того, чтобы получить информацию, а для того, чтобы услышать, как она произносит это вслух.

— Да, — ответила она.

— И здесь? — Я провёл пальцами по её ягодицам, чувствуя, как мышцы напряглись под моей рукой.

— Да, — снова ответила она.

— А здесь? — Я коснулся ложбинки между ними, и мои пальцы замерли на границе, за которую я не переступал с ней.

Она замерла, и в этой заминке, в этом молчании, которое длилось всего несколько секунд, я прочитал больше, чем в любом ответе. Она не знала, что сказать. Потому что он не трогал её там — или трогал, но она не хотела в этом признаваться даже самой себе, не то что мне.

Я убрал руки и отошёл от кровати, делая несколько шагов назад, к стене, где висело зеркало в тяжёлой деревянной раме. Она обернулась, и в её глазах мелькнуло недоумение — она не понимала, почему я остановился, почему не продолжил, почему ушёл, когда только начал. Я не стал объяснять. Вместо этого я взял зеркало за край и сдвинул его так, чтобы оно отражало кровать — всю целиком, вместе с ней, сидящей на краю, голой, растерянной, прекрасной.

— Смотри, — сказал я, возвращаясь к ней.

Собственное отражение испугало ее. Она не узнавала себя. Или, может быть, узнавала — но боялась этого узнавания.

— Ты боишься не меня, — сказал я, садясь на кровать позади неё. — Ты боишься себя. Того, что ты чувствуешь.

Я притянул её к себе, и она откинулась на мою грудь без сопротивления, как будто только и ждала этого момента, чтобы перестать контролировать каждое движение. Её затылок коснулся моего плеча, и в этом прикосновении было что-то интимное как будто мы были не врагами и не жертвой с палачом, а двумя уставшими людьми, которые нашли друг у друга минуту покоя.

— Смотри в зеркало, — приказал я почти шёпотом. — Не закрывай глаза, что бы ты ни чувствовала.

Я провёл ладонями по её животу — от талии вверх, к груди, и мои пальцы оставляли на её горячей коже холодные дорожки. Она вздрогнула от этого ледяного прикосновения к разгорячённой плоти, от того, как мои руки двигались по ней медленно, неумолимо. Я взял её грудь, чувствуя, как её соски твердеют, упираясь в ладони.

— Не двигайся, — сказал я, и она замерла, подчиняясь не моей воле, а своему собственному желанию.

Я провёл большими пальцами по её соскам. Она застонала, и в нем было удовольствие, которое она не могла и не хотела скрывать. Я наклонился и поцеловал её плечо — холодными губами, чувствуя, как мурашки бегут по её коже. Я поцеловал шею, потом мочку уха. В зеркале я видел, как её глаза закрываются, как она тонет в ощущениях.

— Открой глаза, — сказал я, и она подчинилась.