Пустышка для драконов

Ирен Софи

Пустышка для драконов

Глава 1

Катерина

Я подписала бумаги в восемнадцать-ноль две. Запомнила время, потому что в этот момент ручка кончилась, и мне пришлось дописывать свои инициалы собственной кровью — порезав палец об острую скрепку. Сотрудница МФЦ, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и накрашенными ресницами, посмотрела на меня как на сумасшедшую и молча протянула бумажный платок.

— Девушка, вы в порядке? — спросила она, и в её голосе было что-то материнское, почти испуганное.

— В полном, — ответила я и улыбнулась.

Она, наверное, подумала, что у меня случился нервный срыв. Или что я в аффекте. Ни то, ни другое. Я ушла, с одним чемоданом, без денег и без жилья, потому что лучше ночевать на вокзале, чем ещё один день просыпаться рядом с человеком, который считает тебя бракованной.

Июльская гроза собиралась над уже несколько часов, но дождь всё не начинался — только ветер гнал по тротуару листья. Я стояла на крыльце МФЦ, сжимала в руке паспорт и свидетельство о расторжении брака, и смотрела на темное небо.

Восемь лет назад я выходила замуж за Дениса и думала, что это навсегда. Через три года он начал называть меня ненормальной. Ещё через два — я уже пила таблетки, которые выписывал его знакомый психиатр, потому что муж сказал: «У тебя проблемы с головой, Катя. Кому ты нужна такая, кроме меня?» Я верила. Я не знала, что нормальная реакция на унижение — это гнев, а не смирение. Я не знала, что человек, который как будто тебя любит, лечит тебя от того, кем ты не являешься.

Потом я застала его с моей подругой в нашей постели. Я не устроила скандала. Не стала бить посуду. Я просто вышла в другую комнату, села на пол и просидела так до утра, глядя в стену. А наутро позвонила юристу. Удивительно, как быстро рушатся иллюзии, когда перестаёшь их подпитывать.

Светофор горел красным, но на дороге не было ни одной машины — только серая, пустая лента асфальта, уходящая в никуда. Я вышла на проезжую часть. И в этот момент увидела фары.

Они вынырнули из-за поворота слишком быстро, слишком близко. Я не услышала сигнала — может, его и не было. Я только увидела, как жёлтый свет заливает всё вокруг, превращая серый вечер в ослепительный день, и я замерла, потому что тело отказалось подчиняться. Меня отбросило в сторону, и я не успела даже закричать. Я упала на асфальт, и боль пронзила рёбра, позвоночник, голову — всё взорвалось одновременно.

А потом боль исчезла. Просто перестала быть, как будто кто-то за стенкой выключил звук. Я лежала на спине и смотрела в небо. Дождь наконец-то пошёл — первые тяжёлые капли упали мне на лицо, смешиваясь с кровью, и я почему-то подумала о том, что хорошо, что не накрасила ресницы. Глупо. Но это была последняя человеческая мысль, которую я успела поймать за хвост. Это была последняя мысль, которую я успела додумать до конца. А потом всё погасло.

Очнулась я от того, что что-то больно впивалось в спину. Я с трудом разлепила веки. Надо мной нависал потолок из тёмного камня. Высокие своды терялись в полумраке. В воздухе плавали светящиеся шары — они мерцали мягким голубоватым сиянием.

— Очнулась, Пустышка? — раздался голос.

Женский, с нотками брезгливости. Я повернула голову. Рядом стояла невысокая женщина в сером балахоне, подпоясанном верёвкой, с седыми прядями в русых волосах. Её лицо было измождённым, под глазами залегли синие тени, губы побледнели и потрескались. В руках она держала стеклянную склянку с мутной зелёной жидкостью, которая пузырилась и переливалась, как живая.

— Где я? — спросила я. Голос, который вырвался из моего горла, не был моим — тонкий, сиплый, как у человека, который много кричал и плакал.

Женщина поставила склянку на тумбочку, поправила рукав балахона и только потом ответила.

— Ты в лазарете Академии Золотого Крыла, — сказала она. — Тебя принесли два дня назад. Мы думали, ты умрёшь. Пустышки редко выживают после отката магии.

Каждое слово было мне непонятно, но звучало так, будто я должна была знать, о чём идёт речь. Академия, откат магии, Пустышка — эти слова висели в воздухе, не складываясь в осмысленную картину.

— Я Катя, — сказала я, пытаясь сесть. — Меня сбила машина.

Женщина посмотрела на меня с жалостью. Она покачала головой и отвернулась к столику с инструментами. Я опустила взгляд на свои руки и замерла. Они были чужими. Бледными, почти прозрачными, с длинными тонкими пальцами, унизанными дешёвыми колечками. На левом запястье темнел багровый след от верёвки. На правом — свежие ссадины, покрытые запёкшейся кровью.

Я поднесла ладонь к лицу. Потрогала щёку — скулы стали острее. Провела пальцами по носу — он изменил форму, стал тоньше. Это было не моё тело. Я почувствовала, как внутри поднимается паника. Я не знала, где нахожусь. Я не знала, кто я теперь.

— Пей, — женщина сунула мне склянку. — Или умрёшь по-настоящему. Здесь это случается быстрее, чем в твоём мире.

«В твоём мире». Я взяла склянку дрожащими руками. Жидкость внутри была тёплой. Я поднесла её к губам, сделала глоток — и чуть не закашлялась. Напиток обжигал горло горькой мятой и чем-то металлическим. Но почти сразу боль начала отступать. Рёбра перестали ныть, головная боль растаяла. А потом в голову ударили чужие воспоминания.

Они хлынули потоком. Я увидела девушку с длинными светлыми волосами и огромными зелёными глазами, которая стояла посреди каменного зала, окружённая смеющимися лицами в чёрных мундирах. «Пустышка! Пустышка!» — кричали они, и слова эти были хуже любого оскорбления, потому что означали «никчёмная», «недочеловек».

Девушка плакала, но не опускала головы. Она сжимала кулаки и смотрела прямо перед собой, туда, где в кресле на возвышении сидел золотоволосый юноша в алой мантии.

Потом картинка сменилась. Девушка лежала на каменном полу, и её тело сотрясали судороги — электрические разряды пробегали по коже, оставляя чёрные ожоги. Золотоволосый юноша стоял над ней, опустив руку, с которой ещё стекали искры.

Он убил её. Ударил молнией. За то, что она плюнула ему в лицо. Но в последний момент, перед тем как ее сердце остановилось, она прошептала одними губами: «Я не умру. Я не должна умереть».

И я поняла, что это желание стало крючком, за который зацепилась моя душа, когда я упала под колёса. Её тело искало, кому передать свою жизнь. Моя душа искала, где укрыться от смерти. И мы нашли друг друга.

Я открыла глаза. Женщина-лекарь уже убрала пустую склянку и теперь перевязывала мне запястья чистыми бинтами. Она работала быстро, профессионально, не глядя на меня.

— Завтра клеймение, Пустышка, — сказала она. — Ректор решил оставить тебя в Академии. Будешь мыть посуду и полы, прислуживать в покоях. Это лучше, чем умереть на улице.

— Какого ректора? — спросила я.

— Зававра вар Торна. Самого опасного дракона в империи. — Она затянула узел и подняла на меня глаза. В них не было сочувствия — только констатация факта. — Ты теперь его собственность, Пустышка.

Она встала, поправила балахон и вышла, оставив дверь приоткрытой. Я осталась одна в полумраке лазарета, на жёсткой койке, в чужом теле, с чужими воспоминаниями и с одной мыслью, которая стучала в висках: меня сбила машина, я умерла, я воскресла, я в другом мире, и меня уже назвали чьей-то собственностью.

— Я не буду чьей-то собственностью, — сказала я в пустоту. — Не снова.

В дверях кто-то тихо рассмеялся. Я подняла голову. На пороге стоял он. Золотоволосый красавец из воспоминаний Катрины — тот самый, кто убил её ударом молнии. Алую мантию он сменил на расстёгнутую белую рубашку и чёрные брюки, и в этом одеянии выглядел ещё опаснее — расслабленный, уверенный в себе, который не сомневается, что жертва никуда не денется. Он прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди и смотрел на меня золотыми глазами, в которых горел не гнев, а любопытство.

— Идём, Пустышка, — сказал он, и голос его был сладким, как мёд с примесью яда. — Ректор велел отвести тебя в твою новую комнату. Я вызвался сам. Угадай почему.

— Потому что тебе нечем заняться, — ответила я, поднимаясь.

Он улыбнулся — широко, красиво, обнажая идеальные белые зубы.

— Потому что ты проснулась другой, Пустышка. И я хочу узнать — кем именно.

Он шагнул вперёд, протянул мне руку ладонью вверх, и я увидела, как между его пальцами пробегают крошечные золотые искры. Воздух вокруг него нагрелся — я почувствовала это кожей, хотя он стоял в нескольких шагах. Я не взяла его руку. Прошла мимо, задев плечом его плечо, и вышла в коридор.

— Меня зовут Катрина, — сказала я, не оборачиваясь. — Не Пустышка.

Его смех догнал меня уже в коридоре.

— Катрина, — повторил он. — Что ж, Катрина. Посмотрим, как долго ты продержишься.

Я не ответила. Шла вперёд по каменному коридору, освещённому теми же парящими шарами. В голове проносились не мои воспоминания. За спиной у меня был Антар, наследник императора, который убил предыдущую хозяйку этого тела, а впереди — ректор, который назвал меня своей собственностью.

ГЛАВА 2

Я шла босиком по холодному камню, и каждый шаг отдавался болью в пятках — прежняя Катрина, видимо, не носила обуви несколько дней, и кожа на подошвах успела потрескаться и огрубеть. Позади меня раздавались лёгкие, почти неслышные шаги Антара. Он не обгонял, не подгонял, просто шёл следом, позволяя мне выбирать направление, и от этого его присутствие становилось ещё более давящим.

— Налево, — сказал он, когда я замешкалась на развилке. — Твоя комната в конце этого коридора. Рядом с кухней. Ректор считает, что прислуга должна просыпаться раньше всех и засыпать позже всех.

— А ты что считаешь? — спросила я, не оборачиваясь.

— Я считаю, что ректор слишком стар, чтобы помнить, каково это — быть молодым. — В его голосе прозвучала усмешка. — Но здесь не спрашивают мнения, Пустышка. Здесь вообще ни у кого ничего не спрашивают.

Я остановилась и повернулась к нему. Он стоял в трёх шагах, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Золотые глаза поблёскивали в полумраке, как у кошки.

— Меня зовут Катрина, — сказала я. — Еще раз тебе говорю.

Он склонил голову набок, разглядывая меня так, будто я была редким экземпляром в его коллекции.

— Прежняя ты тоже так говорила. Требовала, чтобы её называли по имени. А когда я не послушался, плюнула мне в лицо.

— И ты убил её за это.

— Я убил её за то, что она оказалась шпионкой. — Его голос стал ниже, в нём прорезались металлические нотки. — Плевок был просто последней каплей. Если хочешь знать правду — мне жаль, что всё так вышло. Она была слишком молода для такой смерти.

Я не ожидала от него этих слов. Вообще не ожидала, что наследник престола способен на сожаление. В воспоминаниях Катрины он рисовался чудовищем — бездушным, жестоким, наслаждающимся своей властью. Но сейчас он казался просто уставшим парнем, которому надоело играть роль, навязанную рождением.

— Ты правда сожалеешь? — спросила я.

— Правда. — Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между нами. — Но это не значит, что я не убью снова, если почувствую угрозу. Ты теперь в моём мире, Катрина. Здесь правила другие. Здесь слабые умирают, а сильные выживают. Вопрос только в том, к какой категории ты относишься.

— Я не слабая, — сказала я. — Просто пока не знаю, на что способна.

Антар улыбнулся — на этот раз без издёвки, почти тепло.

— Это самый честный ответ, который я слышал за последние сто лет. — Он отступил на шаг и кивнул в сторону дальней двери. — Идём. Ректор не любит, когда его заставляют ждать.

Комната, которую определили мне для жилья, оказалась каморкой с низким потолком и крошечным зарешечённым окном под самым сводом. Внутри стояла железная кровать с тонким тюфяком, деревянная табуретка и глиняный кувшин с водой на подоконнике. Больше ничего. Ни шкафа, ни стула, ни даже свечи.

Я села на край кровати и обхватила плечи руками. Тело прежней Катрины было худощавым, но в нём чувствовалась какая-то скрытая сила.

— Здесь нет замка, — сказала я, заметив, что дверь не закрывается.

— Замок тебе не понадобится, — ответил Антар, прислонившись к косяку. — Никто не тронет вещи Пустышки. В них нет ценности.

— Я не о вещах. Я о себе.

Он посмотрел на меня с любопытством, и в его глазах что-то сверкнуло.

— О себе можешь не беспокоиться. Ты теперь под защитой ректора. Кто тронет Пустышку — тот тронет его собственность. А Зававра вар Торна боятся даже демоны из нижних миров.

— Утешил, — пробормотала я. — Собственность ректора. Звучит почти так же романтично, как цепь на шее.

Антар тихо засмеялся — негромко. Что-то в его голосе, в его манере держаться, в том, как он смотрел на меня, действовало на нервы. Или не на нервы. Я не хотела признаваться себе в том, что именно я чувствую, когда он рядом.

— Ты забавная, Катрина, — сказал он. — Совсем не похожа на прежнюю Пустышку. Завтра утром за тобой придут. Клеймение в десять.

Он вышел, оставив меня одну. Я легла на кровать, поджала колени к груди. Я была одна в чужом мире, в чужом теле, среди драконов, которые видели во мне только пустое место. Я закрыла глаза и попыталась заснуть, но сон не шёл. Вместо этого перед внутренним взором проносились обрывки чужих воспоминаний: смеющиеся лица адептов в чёрных мундирах и золотые глаза Антара, в которых не было ни капли сожаления. А потом — его голос сегодня: «Мне жаль, что всё так вышло». Почему-то мне хотелось верить.

Разбудил меня грубый толчок в плечо.

Я открыла глаза и увидела над собой лицо женщины, что давала мне зелёное питьё в лазарете. В сером свете раннего утра её лицо казалось вылепленным из воска: бледное, без единой морщины, с провалившимися глазами и бескровными губами.

— Вставай, Пустышка, — сказала она бесцветным голосом. — Ректор ждёт.

Я села на кровати, и голова закружилась. Во рту пересохло, в висках стучало.

— Дай воды, — попросила я.

Женщина протянула глиняную кружку. Вода была холодной, я выпила её залпом, не чувствуя вкуса.

— Ты должна понимать, — сказала женщина, пока я натягивала на себя рубашку. — Клеймо — это не наказание. Это защита. Без него любой дракон может высосать твою жизнь за несколько секунд. С ним — ты бесполезна для них. А бесполезных не убивают. Просто используют.

— Используют? — переспросила я, завязывая узел на поясе.

— Ты будешь мыть полы и подавать еду. Прислуживать ректору в его покоях. Никто не тронет тебя пальцем, потому что ты — его собственность. И радуйся, Пустышка. Других таких вышвыривают за ворота на съедение диким драконам. Тебе повезло.

Я посмотрела на неё в упор.

— То, что меня не убивают сразу — это везение?

— В твоём положении — да.

Она отвернулась и вышла из комнаты, не дожидаясь ответа. Я осталась стоять посреди каморки, и смотрела на дверь, за которой меня ждала новая жизнь. «Никто не тронет тебя пальцем, потому что ты — его собственность». Эти слова жгли не хуже любого клейма.

За мной пришли почти сразу. Процессия до церемониального зала заняла не больше пяти минут, но мне они показались вечностью. Я шла босиком по ледяным каменным плитам, а за мной, как тени, двигались двое в чёрной броне с золотыми нашивками. Мы остановились перед тяжёлой дверью из чёрного дерева. Один из сопровождающих толкнул дверь. Я вошла.

Зал был огромным. Пол покрывали светящиеся руны — синие, красные, золотые. В центре стоял алтарь — массивная плита с углублением в форме человеческого тела. Рядом с алтарём, скрестив руки на груди, ждал мужчина. Он был в мундире — чёрном, с нашивками на воротнике и рукавах. Черные длинные волосы, были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Он смотрел на меня, и в его глазах цвета расплавленной ртути не было ни жалости, ни гнева. Только спокойствие. Зававр, ректор — поняла я.

Зававр медленно обошёл алтарь и остановился напротив меня. Он был высок, и мне приходилось запрокидывать лицо, чтобы смотреть ему в глаза.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил он.

— Чтобы получить клеймо. Чтобы стать вашей собственностью.

— Собственностью? — он повторил это слово так, будто пробовал его на вкус. — Кто тебе сказал эту глупость?

— Ваша служанка. И вообще все, кого я встретила в этой Академии.

Зававр помолчал несколько секунд, разглядывая меня с высоты своего роста.

— Ты не будешь моей собственностью, Пустышка. Ты будешь моей ответственностью. Клеймо защищает тебя не от меня — от других драконов. Без него ты — кусок мяса на голодной кухне. С ним — ты неприкосновенна. Можешь мыть полы и подавать еду, но никто не посмеет тебя тронуть.

— А вы?

— Что — я?

— Вы посмеете меня тронуть?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и опасный, как занесённый для удара топор.

Зававр смотрел на меня, и в его ледяных глазах что-то дрогнуло — тень эмоции, слишком быстрая, чтобы я успела её распознать.

— Я — ректор, Пустышка. Моя задача — защищать адептов этой Академии, даже таких, как ты. — Он отвернулся и жестом указал на алтарь. — Ложись. Это не больно.

— Вы врёте, — сказала я.

— Ложись, или я уложу тебя силой, – он скрестил руки на груди.

Я шагнула вперёд, забралась на алтарь и легла на живот.

— Умница, — сказал Зававр. — Закрой глаза. Это займёт несколько секунд.

Я закрыла глаза. И мир взорвался болью. Она пришла не снаружи — изнутри. Как будто кто-то разорвал мою плоть изнутри раскалённой иглой, прошёлся по позвоночнику, по пояснице, по рёбрам. Я закричала — не смогла сдержаться, и мой крик эхом разнёсся под сводами зала, отражаясь от стен.

— Терпи, — услышала я голос Зававра.

Я вцепилась пальцами в край алтаря и сжала зубы так сильно, что они заскрипели. Боль не утихала — она пульсировала, нарастала, стихала и нарастала снова, как приливная волна. Я чувствовала, как руны вжигаются в мою поясницу, оставляя на коже огненный узор, и думала о том, что, наверное, именно так чувствуют себя животные на бойне.

Боль ушла так же внезапно, как началась. Осталось только жжение.

Я открыла глаза. Надо мной стоял Зававр и смотрел на меня странным взглядом.

— Всё, — сказал он. — Можешь вставать.

Я попыталась сесть, но тело не слушалось — руки дрожали, я бы упала, если бы Зававр не подхватил меня за плечи. Его пальцы были холодными, но это прикосновение почему-то не вызвало у меня отвращения. Наоборот — я почувствовала, как жар внутри меня утихает, как страх отступает.

— Не падай, — сказал он, помогая мне спуститься с алтаря. — Я не хочу связываться с лекарем в такую рань. А теперь иди. Завтра в шесть утра ты начинаешь работу на кухне. Не опаздывай.

Я сделала шаг к выходу, но он остановил меня, положив руку на плечо.

— Пустышка.

Я обернулась.

— Я не твой враг, — сказал он тихо. — Запомни это. В этой Академии у тебя будет много врагов. Но я — не один из них.

Я посмотрела на его ледяные глаза, на губы, которые только что произнесли почти тёплые слова, и не нашла в себе сил ответить. Вместо этого я кивнула и вышла из зала.

Когда я наконец добралась до своей каморки, рухнула на кровать и закрыла глаза.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял Зававр. В одной руке он держал чистую рубашку, в другой — глиняную миску с чем-то горячим, от чего пахло мясом и травами.

— Ты не ела со вчерашнего дня, — сказал он, ставя миску на табуретку. — И одежда у тебя грязная.

Я села на кровати и посмотрела на него с недоверием.

— Зачем вы это делаете? Вы могли бы послать служанку.

— Я мог бы, — согласился он. — Но служанка не чувствует твою магию.

Я замерла.

— Какую магию? У меня нет магии.

Зававр остановился в дверях и посмотрел на меня через плечо. В свете утренних лучей, пробивающихся сквозь зарешечённое окно, его лицо казалось высеченным из камня — прекрасным и безжизненным.

— Ты ошибаешься, Пустышка, — сказал он тихо. — У тебя есть магия. Очень сильная магия. Просто она не похожа на то, к чему мы привыкли. И именно поэтому ты опаснее любого мага в этой Академии.

Он вышел, прикрыв за собой дверь.

У меня есть магия? Но как же «Пустышка»? Как же «нет дара»?

Ответов не было. Только горячая похлёбка на табуретке, пахнущая мясом и травами, и тёплая рубашка.

ГЛАВА 3

Катрина

После клеймения прошло несколько часов. Клеймо на пояснице пульсировало — не больно, а как будто в такт какому-то невидимому ритму, который я не могла уловить, но чувствовала всем телом. Чистая рубашка, которую принёс Зававр, пахла свежестью. Я прижала ткань к лицу и вдохнула, пытаясь понять, почему он действует на меня так странно — успокаивает, но одновременно заставляет сердце биться чаще.

«Ты — моя ответственность», — сказал он. Не «собственность». Ответственность. Разница была тонкой, но я её уловила. Я закрыла глаза и попыталась представить, как выглядит этот мир снаружи. Высокие башни из серого камня, три солнца на небе, луга, уходящие к горизонту. Воспоминания прежней Катрины подсказывали, что Академия стоит на скале, а внизу, в долине, раскинулся город — Драконья Гавань, столица империи, где правят драконы, где каждый второй — маг, а каждый первый — потомок древнего рода. И я — Пустышка. Никто. Ноль. Пустота.

Я не знала, благодарна ли ей за это. С одной стороны — второй шанс. С другой — жизнь в теле девушки, которую презирают все, даже слуги. Я перевернулась на бок и свернулась калачиком, стараясь согреться. В каморке было холодно — каменные стены не держали тепло, а окно, даже закрытое, пропускало ледяной ветер. Рубашка была тонкой, одеяло — дырявым, и я уже начала привыкать к мысли, что здесь, в этом мире, мёрзнуть — это нормально.

За дверью послышались шаги. А потом дверь открылась.

— Ты не спишь, — сказал Антар, входя в комнату без стука.

Он был в той же расстёгнутой белой рубашке, что и вчера, только теперь поверх был накинут чёрный плащ. Золотые волосы растрепались, падая на лоб, и в этом беспорядке было что-то почти интимное. Я села на кровати, поправила рубашку, которая сползла с плеча, и посмотрела на него в упор.

— У тебя есть привычка врываться в чужие комнаты ночью?

— А ты считаешь эту комнату своей? — Он обвёл взглядом каморку. — Здесь даже вещей твоих нет, Пустышка.

— Я не Пустышка. Я — Катрина.

— Катрина, — повторил он, и в его голосе зазвучали странные нотки. — Ты упрямая. Прежняя Катрина тоже была упрямой.

— Я не она.

— Я заметил.

Он подошёл ближе и сел на край моей кровати — так, что наши колени почти соприкоснулись. Я могла бы отодвинуться, могла бы встать, могла бы сказать ему уйти. Но я не сделала ничего из этого. Потому что в его золотых глазах не было угрозы. Было одиночество. Такое же огромное как эта Академия, как этот мир, как моя новая жизнь.

— Зачем ты пришёл? — спросила я тихо.

— Хотел увидеть, как ты справляешься. — Он пожал плечами, делая вид, что это не важно. — Ректор сказал, что клеймение прошло тяжело. Ты кричала. Он не ожидал.

— А что он ожидал?

— Он ожидал, что ты будешь молчать. Как все.

Я усмехнулась. Кричать от боли — это не слабость. Это нормальная реакция нормального человека. Но здесь, в этом мире, видимо, всё иначе.

— А ты бы молчал? — спросила я.

— Я дракон. Мы не кричим.

— Даже когда больно?

— Даже когда больно, — ответил он. — Потому что, если дракон закричит, враги поймут, что он слаб. А слабых драконов убивают.

— Кто — враги?

— Все, кто не мы.

Мы замолчали

— Кто ты? – спросил Антар.

— Человек.

— Люди не попадают в другие миры просто так.

— А я не просто так. Меня сбила машина.