— Я была вынуждена уйти.
Конечно была! Ты не искала выхода из ситуации, ты всё это грёбанное время искала вход в другой мир. Ты убила и моё, и своё время и ради чего? Побега? Ты считала, что так будет лучше нам обоим, но ты не учла будущих событий. Ты смогла сбежать физически, но от собственной головы не избавиться, она издевалась над тобой, насиловала твои чувства и эмоции. Ты не справлялась с этим и я не собирался больше помогать, это был твой выбор. Твой безрасудный выбор.
Я не смог больше этого терпеть, тело поднялось, глаза видели в темноте лучше некуда, они насмотрели примятое кресло. Забавно. Моих сил не хватило, чтобы добраться до дивана и я опять замертво упал в прихожей. Может быть я так делал каждый день, в голове всплывали лишь отголоски воспоминаний о сне на диване. Может я сам себе внушил эти воспоминания и на деле ни разу там и не спал. Может я совсем из ума выжил и никакого дивана в соседней комнате не стояло, я его просто выдумал. После встречи с Потерей я уже ни в чем не был уверен. Мёртв или жив? Существую или нет? Горячий терпкий чай мог бы прояснить моё сознание и я направился на кухню, поставил чайник и принялся искать чайный пакетик в полнейшей темноте. Тишина разбавлялась нарастающим гулом чайника. Я ощущал себя этим чайником, чувства во мне кипятились, бурлили. Во мне из спокойствия зарождалась ненависть, как из воды кипяток. Тело нагревалось с аномальной скоростью, температура повышалась, дышать давалось с трудом. Я закинул чайный пакетик в кружку, туда же кубик сахара и перевёл всё своё внимание в сторону балкона, я смотрел сквозь два слоя стекла, смотрел на дерево, слегка качающееся туда-сюда. Оно убаюкивающе покачивалось, раскидистыми ветвями махало в мою сторону, ещё не скоро появятся почки. Тонкие палочки казались такими хрупкими, как же ты умудрилось пережить эту знойную зиму с сильными ветрами? Нарастающий гул перерос в бульканье и меньше чем, через полминуты это всё прекратилось, тишина опять зашла в комнату. Я налил кипяток в кружку и нервно помешивая ложкой остатки нерастворившегося сахара, побрëл в комнату. Поставил горячую кружку на стол, включил настольную лампу и через несколько мгновений положил туда ещё и уникальную маску. Под ярким светом начал тщательнее осматривать каждую еë сторону.
Меня разбудил блик, протиснувшийся в щель между штор. Яркий свет бил мне прям по глазам, словно он целенаправленно выбрал именно эту точку. Я поднял голову, протëр лицо и одним защуренным глазом окинул взглядом стол. На нëм стояла кружка чая, на этот раз уже холодная, я даже глотка из неë не умудрился сделать; лежал раскрытый ежедневник, на котором я так сладко пускал слюни, в нëм были записи и в сонном состоянии их сложно было разобрать; также светила лампа, освещая всю поверхность стола; и наконец, потрескавшаяся маска с символом бесконечности.
Потрескавшаяся?
На следующий день мы встретились с Выходом, я встретил его у подъезда, потому что мне ужасно не терпелось показать ему всё.
— Ты не поверишь.
Именно этой фразой я его встретил, резко и прямо. Я не стал ничего объяснять и сразу же проводил его внутрь многоэтажки. По пути наверх он задавал кучу вопросов, но я ни на один не отвечал, молчал и только лишь отнекивался, мол сам увидишь. Он взглянул на мою руку и заметил, что указательный, средний и большой палец был перебинтован, но задавать вопросы перестал. Мы зашли в мою квартиру, дверь за нами захлопнулась и я запер еë на ключ.
— Проходи налево.
В комнате стоял приглушëнный свет, шторы были плотно закрыты и светила только та самая настольная лампа. На столе стояла полуоткрытая коробка. Выход молча глянул на меня и я ответил:
— Да, она внутри.
Я подбежал к коробке, раскрыл еë полностью. По внутренним углам коробки были металлические прутья, я взялся за них и начал поднимать. К нижним частям прутьев был прикреплëн лист металла. Я достал эту конструкцию, положил на свободное место на столе, где лучше всего было освещено и пригласил Выхода подойти поближе. Он подошëл и увидел, что маска лежит на этом листе, вся была покрыта тонкими трещинами, под ней лежал толстый слой белой пыли, словно мраморная пыльца после обработки. По сторонам были отломаны края и выглядели островато-шершавыми.
— Что с ней?
— Вчера ночью она начала ломаться и трескаться, некоторые части отпали и раздробились в пыль, — я взглянул ему в лицо, — Я понятия не имею что именно с ней происходит и почему, но это очень подозрительно.
Выход приблизился ближе и начал наклоняться, чтобы внимательнее рассмотреть пыль и маску.
— Лучше не надо. И лучше резко не дыши. Любое колыхание воздуха смертельно.
— Почему? — он качнулся назад.
— Видишь ли, я взял эту пыль на анализ и передал Крупице, и вчера вечером я получил результаты. Эта пыль не та, чем кажется, это скорее кислота медленного действия, которая с лëгкостью может растворить тебе кожу. По истечению определëнного времени от тепла тела она начинает разлагаться и в ней накапливается тетродотоксин. Это довольно сильный яд, который вызывает паралич дыхательных мышц, ну знаешь, у иглобрюхов такой же.
— Но? — он показал на мою руку.
— Я был аккуратен, когда брал еë на анализ, — я посмеялся, — Но вчера по дурости решил ощутить еë на своих пальцах и как раз в этот момент мне позвонила Крупица и рассказала. Пришлось выжигать себе кожу на этих пальцах, чтобы вывести присутствие яда.
Он сразу изменился в лице, хоть на вид он серьёзный и упрямый человек, но в глубине души сопереживает куда сильнее многих.
— Надо от неë избавиться, — я вежливо уступил, — У нас на руках очень опасная вещь, которая может убить любого незнающего человека.
— Сложно не согласиться. Опасно оставлять такую вещь существовать и дальше. Хоть это и главная зацепка, но от неё не будет никакой пользы, когда по итогу она окончательно самоуничтожится.
— Самое интересное, что прикасаться к самой маске до еë распада безопасно, видимо это вещество находится не на внешней поверхности. И если так судить, то у каждого из нас на лице находится биологическое оружие. Если об этом узнают хоть какие-то посторонние люди, это может обернуться чем-то ужасным. Ладно, если только в научных целях, но если использовать такой потенциал в войне — последствия будут колоссальные. Нельзя этого допустить.
— Потеря уже избавился от маски?
— Да, я ему рассказал об этом и он чуть не расплакался узнав, что я случайным образом спас ему жизнь, — если быть точнее, то дважды, — Мы с ним договорились, что послезавтра он готов показать точное место, где нашëл маски.
— Отлично. Что-то ещë узнал?
— Пошли на кухню, расскажу.
Я аккуратными движениями поместил металлический поддон обратно в коробку, закрыл еë и запечатал со всех сторон, чтобы ни из какой дырочки случайным образом не выпала даже малейшая часть опасной пыльцы. После этого я помыл руки с мылом, антисептиком и средством для удаления жира с кухонной утвари (мощная штука, самое подходящее для этого). По любезности я предложил что-то выпить и Выход спросил есть ли что-то алкогольное. Я одобрительно кивнул и достал из холодильника бутылку виски, налил нам обоим в хайболы и закинул лëд.
— Осматривая маску второй раз, я заметил что рисунок выцветший. И маска в нижней части широкая.
— Значит подозреваемый — мужчина средних лет?
— Бинго!
Время близилось к полудню, два стакана остались стоять на кухонном столе, Выход очень любил обсуждать бизнес-идеи и планы, всегда делился чем-то тайным и никогда не сомневался в дружбе со мной. Я рассказал ему свой прогресс в написании книги, поделился, что нашёл отличного издателя и попросил на всякий случай проверить его. Семь раз отмерь, один отрежь. Мы попрощались и я проводил его на улицу, там он сел в такси и уехал в никуда. Мои дела на сегодня ещë не закончены, наступил самый ответственный этап — избавление от улик. Вернувшись домой, я достал из шкафа обëрточную бумагу с сердечками и глянцевую ленту. Я обернул коробку в бумагу и закрепил это дело лентой, завязав наверху бантик. Прикасаться к коробке я сильно боялся, а везти и держать в руках всю дорогу — и то подавно. Я сверился с картой и вызвал такси. Из подъезда я вышел в брюках, рубашке, и накинутой куртке, в моих руках находился подарок от самого дьявола, и тортик.
Дьявольский грех избыточно сладок,
В моих руках ад, да и я сам не подарок.
Ехали мы долго, около 40 минут, так как конечная точка находилась за городом, в дачном посёлке. Я ужасно волновался и на моëм лбу выступили капли пота. Сердце билось в такт музыке очень быстро, ведь у водителя играла далеко не успокаивающая музыка. Играл сборник электронщины с редкими вставками голоса, хоть я и любил этот жанр, но от волнения музыка мне казалась психоделом. Водитель глянул на меня через зеркало заднего вида и заговорил первым:
— Волнуешься, да?
— Ага, — я громко вздохнул, — Боюсь, что матери не понравится, — даже будь она при здоровье.
— Разве волнение не значит, что мнение и чувства другого человека для тебя имеют ценность?
— Единственная ценность в жизни — самосознание. Волнение лишь ненужный отросток страха.
— А тебе сколько лет, парень? — задал он с насмешкой.
— 25. Полных 25.
— А чем ты занимаешься? Я, как видишь, обычный таксист, не умеющий размышлять на философские темы, если они до сих пор так называются.
— Разве это имеет значение? — я отвернул голову в окно, — По большей части вид деятельности никак не относится к мозговой активности.
И мы оба замолчали. Я не собирался учить взрослого, сформировавшегося человека жизненным принципам. А он, скорее всего, задумался над моими словами. Так и продолжилось до самого конца поездки. Я поблагодарил его, пожелал хорошего вечера; в ответ я услышал то же самое; и вышел из машины. Я достал пачку сигарет, вынул оттуда никотиновую палочку, схватил еë губами и зажëг. Передо мной стояли дома, большинство на вид одинаковые. Это дачный посёлок, расположившийся далеко от города: идеальное место для уничтожения улик. Постояв некоторое время возле дома, в который по алиби мне предстояло зайти, я докурил сигарету, попутно дожидаясь, когда такси скроется за горизонтом. Я выдохнул и сделал разворот на 180 градусов и побрёл в лес. В зимний, глухой лес.
Обходя деревья и черпая своими туфлями комья снега, мой разум требовал успокоиться. Чем дальше я заходил в лесную чащу, тем быстрее билось сердце. Его стук громче и громче отражался в ушах, заглушая окружающие меня звуки: я перестал слышать птиц, которые не отправились зимовать на юга; перестал слышать как скрипел под моими ногами снег; перестал слышать как свистел ветер, ударявшийся о моё дьявольское лицо. Но несмотря ни на что я продолжал идти прямо, до места назначения ещё около 2 километров и этот поход предстоял быть долгим и трудным. Моя голова постоянно вертелась то вправо, то влево, иногда назад, чтобы удостовериться, что рядом ни единой человеческой души. Никто не вправе вмешиваться в дела дьявола. Чем дальше я заходил, тем глубже оказывались мои ноги в снегу. Я ненавидел сугробы и холод, всем сердцем ненавидел. Я в принципе по натуре мерзляк, но сегодня холод уступал моей обжигающей решимости. Была одна вещь, о которой я ужасно сильно волновался, это о моих следах. Я смотрел погоду, да и в целом я всё старался предусмотреть, сегодня вечером должна быть метель, которая все мои следы заметёт и никто в жизни не догадается, что я ходил в лес по этому пути.
На месте меня ждала другая одежда и лыжи, таким образом я планировал выбраться из леса целым и невредимым. Ещё вчера я спланировал своё алиби и ночью прибыл туда, подготовил скрытное место и закопал все вещи под снег так, чтобы они не намокли. Лишняя дотошность? Да, но от этой дотошности зависела моя жизнь. Я откопал свои вещи, вытащил жидкость для розжига и подкопал будущее место для обряда сожжения. Положил подарочную коробку, переоделся и кинул полу-смокинг туда же, обильно всë облил и положил сверху опустошëнный бутыль. Я оделся в свою одежду, отошëл на безопасное расстояние и закурил. Даже дьяволу нужна предосторожность в своих действиях. Сигаретка трещала и предвкушала будущее самоубийство. Её жизнь, казалось бы, длилась вечно. Звуки леса смешивались с давящей тишиной и превращались в грубую силу, давящую на барабанные перепонки. Перед смертью не надышишься, верно? И я бросил сигарету в праздничный набор. Теперь, когда он во всю разгорался я смог ощутить умиротворение и снять с себя тяжёлую ношу дьявольского обличия, но в душе я прекрасно осознавал, что это далеко не конец.
Ад горел на моих глазах. Чужой, но я так к нему привязался за эти пару дней, что меня не покидало ощущение как-будто уничтожаю частичку себя. Но мой собственный ад до сих пор был на моëм лице. Пылающее пламя обжигало мне руки, они были готовы ринуться в костëр, чтобы спасти близкий к моему сердцу ад. Никогда в жизни я ещë не желал спасения тому, что принесëт миру террор. Наблюдая за разгорающимся костром посреди глухого леса, я понял, что любая близость, неважно, духовная или физическая, всегда причиняет боль. Даже пытаясь спасти себя и оставшееся человечество от мировой войны, в моей душе появлялось ещë больше сомнений. Правильно ли я поступаю, что избавляюсь от маски? Или стоило доложить об этом в ближайший полицейский участок? Что вообще в нашем мире может быть правильным, а что нет? С истиной куда проще, истиной считается настоящее. Глубоко в душе сомневаюсь, что прошлое может быть правильным. Прошлое передаëтся от человека к человеку, от книги к книге, от видео к видео и как оно может быть правильным, если это глухой телефон? Каждый последующий меняет и редактирует и как можно верить в это прошлое, если даже твой собственный мозг подчищает ненужные воспоминания? Настоящее — неправильно, но оно — истина. Всë, что есть в действительности и есть истина. Стоит пожалуй уточнить: всë, что есть в действительности, кроме того, что за пределами зрения, в моëм так называемом нигде — является истиной. Пожирающее пламя — истина. Обкусанные старостью деревья — истина. Глубокие сугробы — истина. Но что же такое будущее? Будет ли оно являться действительностью? По сути нет, оно может произойти лишь в нашей голове, но не обязано происходить в действительности.
И вот я уже оказался на краю трассы, шëл напротив движения на ближайшую автобусную остановку. Дорога казалась непреступной рекой, а я медленно брëл по еë скалистому берегу. Мимо меня проехала пара машин, не осмелившиеся подобрать неизвестного путника. Да и сам я бы не согласился сесть в машину в такой экстренной ситуации. Моим алиби руководил строгий план, а не случайные события. Вообще планировать — не моё кредо, я любил случайности, но когда ты висишь на волоске от смерти, приходится делать то, что не нравится. Кстати, лыжи я тоже терпеть не могу. Что интересного и развлекательного в том, что ты едешь куда-то в лесополосу разодетый в три слоя тёплой одежды несколько часов, потом ещё час катаешься по пустому лесу, устаëшь, потеешь, и в итоге едешь домой в полном обмундировании? На остановке мне не пришлось долго ждать, автобус приехал в ближайшие 10 минут. С полным снаряжением я пробрался внутрь, он был почти пустой, на меня сразу же бросились все взгляды, словно моë тело послужило для них магнитом. Пара секунд и взгляды вернулись на свои места, справа сидела женщина около 40, маска еë была блëклой и у меня рябило в глазах при еë осмотре, как будто по ней копошился рой муравьëв. В руках она теребила бархатные варежки и смотрела в лес, пустой и насыщенный одновременно. Шапка на еë голове плотно сидела, да так, что даже мочки ушей были прикрыты. Рядом с ней расположился мальчишка и постоянно что-то бормотал про то, как он хочет домой и хочет к папе. Он не сидел, он ëрзал по тёплому сидению, вид у него был безобразный: шапка чуть ли не спадывала с его головы; куртка растëгнута и была во всяких пятнах; на зимних ботинках молния сломана и шнурки, словно змеи, болтались туда-сюда при каждом движении. Маска была идеально белой, невинной и маленькой. С левой стороны сидело двое мужчин в возрасте, лет эдак 60—70, так как их маски выглядели шершавыми, словно плохо нанесëнная штукатурка на стене, а оттенок отдавал грозными тучами. У того, что был ближе к окну, на плечах висел камуфляжный тулуп, под ним торчал шерстяной свитер, а на голове — шапка-ушанка. Второй был одет похолоднее, на нëм растëгнутая чëрная куртка с пухом, под ней рубаха и шапки вовсе не было. Я сел перед ними. У того, что справа руки морщинами цеплялись за грубую ткань походного рюкзака. На первый взгляд он вёз набор маленького строителя, ведь рюкзак выглядел плотно забитым кирпичами. Я не особо обращал внимание на их обсуждения, но редкие вставки всë-таки доходили до моих ушей. Сначала это походило на спор о геополитических направлениях, а после незаметно перетекло в обсуждение зимней рыбалки и прочей около-мужской тарабарщины. И у того, и у другого на безымянном пальце красовалось обручальное кольцо. Смело и редко в нынешнее время.
С лыжами в руках я вышел из автобуса. Ехал я немало времени, так как моя остановка — конечная. Отсюда пешком ещё требовалось убить около 15 минут. По пути домой я наткнулся на несколько удивлëнных взглядов, как будто они никогда не видели идиота, катающегося на лыжах посреди зимы? Но к счастью, всë прошло без происшествий и дом меня встретил с распростëртыми объятиями. Первым делом я избавился от громоздких вещей на себе, закинул их подальше в шкаф. Вторым я взял телефон в руки и набрал Порядку. Пара пропущенных, видимо занят. Через несколько минут рефлексии в руках завибрировал телефон, я взял трубку:
— Алло. Есть время?
— Через полчаса свободен. Что-то случилось?
— Заедь покурить, есть разговор.
— Принято.
Я встал и устремился на кухню заваривать крепкий чай. Поставил чайник, достал кружку, закинул туда пакетик и хотел было ждать, но пошëл всë-таки умываться. Передо мной оказалось чудовище, оно смотрело на меня с другой стороны зеркала. Оно испепеляло меня взглядом, смотрело прямо в душу. Не знаю как ему, но мне хотелось разбить его ехидную физиономию. Отвращение от лживого автопортрета перерастало в тошноту и желание ударить стало невыносимым. Я понимал, что от удара такой силы автопортрет разлетелся бы на сотни осколков и при этом из каждого на меня пялило бы чудище. А из моей руки расплескались бы несколько миллилитров багровой краски, поэтому желание удара я подавил в себе. Рука, сжимавшаяся в кулак, распрямилась и включила кран. Оттуда потекла холодная жидкость полупрозрачного цвета, так называемая вода. И я принялся черпать еë и окидывать ей своë лицо, словно обезвоженное животное. Капли пота смешивались с водой и стекали вниз, пока не достигали подбородка, чтобы устремиться к тëплому кафелю, дабы разбиться. Их судьба такая же, как и человеческая, такая же прямолинейная и глупая. Лицо холодело от каждого прикосновения и немело. Чем больше раз я умывал лицо, тем меньше существо в зеркале походило на урода. И вот, наконец по ту сторону я увидел белую маску со знаком вопроса. Теперь там оказался пустой сосуд, глухонемой и настоящий, и имя той пустышке — Неизвестный.
Пока я тихо и мирно попивал чай на кухонном полу, тишину, тепло обнимающую меня, нарушил голос в телефоне:
— Я на месте. Выходи.
Возле подъезда меня ждала тëмно-синяя машина, из окна которой выглядывала знакомая маска. Как только дверь подъезда распахнулась, человек в маске вышел из машины и подошëл ко мне. Мы пожали друг другу руки и обнялись. Передо мной стоял супер аккуратный парнишка, на его одежде никогда не появлялись пятна и грязь, что не скажешь о моей. Даже если грязь магическим образом оказывалась, то эта вещь моментально стиралась. Машина была его вторым домом и о ней он заботился не меньше. На ногах сидели новенькие белые форсы, хотя им уже около 2 лет, а вся остальная одежда была в одной цветовой гамме — чëрной. Брюки, футболка и тëплый пуховик, накинутый на плечи. На шее блестела серебристая цепь и на ней висела приятная глазу побрякушка. Это второй человек в моей жизни, придерживающийся только чëрных цветов, кроме обуви. Первым был Эго. На лице висела маска со сплошной линией посередине.
— Давно не виделись.
— Разве? Мне казалось, что прошло всего пару дней.
Я вынул из кармана пачку сигарет, достал сигарету и положил в рот. Пару секунд я шарил по карманам в поисках огнива, а после замер.
— Видимо дома оставил.
— Ты такой же рассеянный как и все года до этого, — он закурил и кинул мне зажигалку, — Забирай, считай подарок.
— Просто остаюсь предан стабильности.
— Ты теперь это называешь стабильностью? Раньше ты говорил иначе, цитирую: рекурсия собственной неуклюжести.
— Ты то всë помнишь любые мои фразочки. Хоть у кого-то из нас порядок в голове.
Он искренне посмеялся. Мы с ним две противоположности: я — сумбур, он — система. Всë то, что у меня в голове разбросано во все стороны, в его — разложено по полочкам, взвешено и протëрто от пыли. Единственный порядок, который я хоть как-то, но старался соблюдать — это чистоту в доме. Но порой всë оказывается так загажено, что весь день посвящён уборке, не оставляя и грамма пыли где-либо.
— Ты нашëл хоть издателя?
— Не поверишь, но да. Пришлось потратить несколько месяцев, мы уже обусловили цену и тираж. Попросил Выхода проверить, на всякий случай.
— Кстати, а как он поживает? А то он в вечной работе, никак даже не увидеться.
— Как раз об этом я и хотел поговорить, нам нужна помощь, — я сделал жест рукой, будто снимаю маску с лица.
Он насторожился. Неудивительно, он всегда сильно переживал за нас всех. Если и требовалась помощь, то он был всеми руками за. Неважно, насколько опасна эта авантюра, он соглашался, даже если понимал, что его помощь не сможет оказаться полезной.
— Неужели? — он повторил мой жест и отвернул голову в сторону.
Он стоял в оцепенении и размышлял с полминуты. Я не тревожил его, тоже молча стоял и потягивал вкусный дым. Не знаю какими вопросами он успел задаться в этот момент, но по нему было видно, что они переполняли его голову. Учитывая его систематический порядок, выглядел он как сломанный робот, искрящийся и обездвиженный. Его рот открылся, но он не осмелился ничего сказать, я взял инициативу в свои руки.
— Та свобода, к которой мы стремимся не такая уж мягкая и пушистая. На твоëм, на моëм, да и в целом на любом из лиц, находится оружие медленного действия. И единственный способ его активировать — это еë снять.
— Ты всегда говоришь загадками. Можешь хотя бы в этой ситуации быть чутка точнее.
— Кто знает чьи уши сейчас навострены, а чьи глаза наблюдательны, — он покрутил головой, но после этих слов он стал слегка послушнее, — Только в «NoPryingEye’s» можно говорить свободно.
— Так вам нужен человек с машиной?
— Не просто человек, а человек, у которого за спиной многие года доверия, — сигарета закончилась и я отвлëкся выкинуть еë в урну, — Нам нужно съездить в одно место всë проверить.
— Без проблем. Когда?
— В понедельник. Мы с Выходом будем у меня, нужно будет забрать ещë Потерю. Эго доберëтся сам. По времени будет видно позже.
— Понял, я освобожу день.
— Всегда знал, что на тебя можно положиться, — я положил руку ему на плечо.
— Бензин с вас, — я посмеялся и одобрительно кивнул, — Значит созвонимся.