Ипатий Коловратий. Рассказы

Леди Элтон

В одном малюсеньком островном королевстве, над владениями которого когда-то не заходило солнце, жил известнейший музыкант Элтон. Его песенки звучали повсюду, а стиль был настолько ярким, что и радуга тускнела. За заслуги в области музыки Элтон приобрел рыцарское звание «сэр», и все в парламентской монархии его обожали.

Однажды проходил грандиозный концерт. На сцене появилась таинственная леди в роскошном блестящем платье. Она пела настолько завораживающе, что у самых строгих критиков навернулись слезы умиления. В конце выступления исполнительница сняла маску, и публика узнала Элтона в новом образе!

Монарх Чарли III, увидев это, глубоко задумался. «Я вижу, у нас имеется сэр, поющий как леди!» — взволнованно сказал он. И, посовещавшись с министрами, решил забрать у Элтона титул «сэр», предоставив ему новый — «дама».

С той поры музыкант стал известен в качестве «дамы Элтон», и на его концертные выступления собиралось еще больше зрителей. Мужчина понял, что имеет значение не столько звание, сколько возможность демонстрировать всем свою истинную сущность. Пусть даже это означает ношение платья и высоких каблуков. А остров и весь мир продолжали наслаждаться музыкой этого противоречивого, но, безусловно, талантливого человека!

Внезапный кактус

Однажды жители небольшого городка обнаружили, что на главной площади вырос гигантский кактус. Он был такой величины, что затенял половину территории площади, а его колючки блистали на солнце как драгоценные камушки.

Вначале люди были шокированы, но потом стали делать вид, что, в общем-то, ничего не произошло. Минуло несколько дней, и местный житель Данила не выдержал. Он пригласил горожан на собрание и воскликнул: «Все зачем-то делают вид, что у нас ничего не случилось! Но ведь еще как случилось! У нас на центральной площади возник кактус величиной с дом!»

В толпе был старик, который сказал с улыбкой: «Данила, ты не понимаешь. Кактус является просто новым жителем города. Он не мешает, а даже является украшением площади. Для чего нам лишний шум?»

И с той поры кактус превратился в символ их городка. Люди приходили к нему с детишками, фотографировались и устраивали праздники. А Данила, хоть и не понимал, как можно не придавать значения такому явлению, все же смирился и даже начал совершать под кактусом свои ежедневные утренние пробежки.

Итак, в маленьком городе все делали вид, что абсолютно ничего не произошло, и это «ничего» приносило им дополнительную радость!

Ее звали Володька

У Пантелеймона было пять дочек. Ежедневно ему приходилось иметь дело с очередными капризами своих детей, платьями, игрушками и нескончаемыми разговорами о моде. Хуже всего приходилось коту Герману, которому не давали ни минуты покоя. И вот когда дочери устроили в гостиной еще один модный показ, отец семейства не выдержал и стал кричать:

— Все, хватит! Я не могу так больше! У меня уже пять принцесс, а я хочу хотя бы одного мальчика! Следующего ребенка назову Володькой, даже если это будет снова девочка! Я так решил!

Жена не посмела спорить, кроме того, сохранялся 50-процентный шанс, что следующим ребенком будет мальчик. Но родилась опять девочка. Пантелеймон с гордостью объявил:

— Знакомьтесь, это Володька!

Дочки недоуменно переглянулись.

— Пап, но это же девчонка, а имя мужское! — дружно воскликнули они.

Упрямый отец, не растерявшись, сказал:

— Да, но она станет самой крутой девчонкой на свете! У нее будет собственная банда, и она станет вас всех защищать!

И действительно Володька стала не просто очередной дочкой, а подлинным лидером. Она организовывала веселые «девичники» с пиццей и просмотром фильмов. А если кто-то из сестриц не слушался, она показывала кулак и просто говорила: «А ты в курсе, что я Володька?!»

Все сестры знали, что с Володькой не шутят! А когда она выросла, то стала космонавтом и даже выходила в открытый космос!

Морщинистый соленый огурчик

Дед Игнатий был знаменит в своем городке не только талантом готовить закуски, но и глубокими познаниями правил этикета, в особенности если дело касалось застолья с водкой.

По пятницам у него собирались соседи, рассчитывающие провести вечер «тепло и атмосферно». Игнатий начинал с того, что выставлял на стол бутылку сорокоградусной и клал один маленький морщинистый соленый огурец — свое коронное блюдо. Старик уверял, что эти два элемента — основа подлинного русского застолья.

— Принципы этикета с водкой и морщинистым соленым огурчиком отрабатывались веками! — гордо произносил он, подмигивая приятелям.

Как-то к ним на встречу явился парень по имени Александр, только что вернувшийся из Москвы. Его переполняли новые идеи и модные тренды, и, разумеется, он не удержался от искушения поделиться столичными знаниями:

— Игнатий, ты не поверишь, но в лучших домах Москвы все пьют водочку под маслины и сыр! Это считается весьма стильно!

Соседи обменялись взглядами, а старик, сохраняя самообладание, заявил:

— Санек, в столице, возможно, и стильно, но у нас — иначе. У нас собственные традиции, и они точно не уступают московским.

Молодой человек, не желая сдаваться, предложил прибегнуть к эксперименту. Он сбегал за сыром и маслинами, и вскоре на столе началось настоящее сражение закусок. Соседи, веселясь от души, дегустировали новые угощения, но довольно быстро вернулись к выстраданной классике — морщинистому соленому огурцу.

— Ты понял? — спросил Игнатий, поднимая рюмку. — Этикет с водкой и морщинистым огурчиком отрабатывался столетиями не просто так. Это не рядовая закуска, а душа русского народа!

Александр не стал спорить. Он осознал, что суть традиций кроется не просто в привычках. Это часть культурного кода, наши скрепы, объединяющие людей. В этот вечер они пропустили по рюмочке за традиции, за дружбу и за то, что любой из них вне зависимости от предпочтений являлся частью чего-то огромного.

Итак, в небольшом городке, в котором правило закусывать водку морщинистым, раздавленным соленым огурчиком продолжало жить, дед Игнатий и молодой Александр стали друзьями. А еженедельные застолья приобрели дополнительную веселость и запоминаемость!

«Муж на час»

Доктор философии Васильев был известен своими научными трудами, но абсолютно не умел работать руками. Они, казалось, были даны ему только для держания книг и чашек с кофе.

И вот однажды у него возникла серьезная проблема — сломался кран на кухне. Подождав пару дней, не решится ли проблема сама собой, он осознал, что придется вызывать мастера. У него даже где-то валялась рекламная листовка с услугами «мужа на час».

Профессор позвонил, и через полчаса на пороге стояла девушка в рабочем комбинезоне и с инструментами.

— А где же муж? — спросил Евгений Евгеньевич.

Девушка рассмеялась:

— Я и есть тот самый «муж на час»! Гендерные стереотипы в наше время не в моде! Я мастер на все руки Валентина, — представилась она, улыбнувшись.

Васильев, немного смущенный, пригласил ее в дом.

— Я Евгений Евгеньевич, — сказал он, поправляя массивные очки. — У меня здесь… кран сломался.

— Не волнуйтесь, я все исправлю! — уверенным тоном сказала она, вынимая набор инструментов. — Какая же у Вас огромная квартира!

Пока Валентина работала, профессор не мог отвести от нее взгляда. Она с такой ловкостью обращалась с инструментом, что он ощутил себя абсолютно беспомощным.

— Валентина, давно Вы… э… на почасовой оплате?

— С восемнадцати лет. С самого детства возилась с разными железяками и механизмами и поняла, что это мое.

Вдруг она оборотилась и, подмигнув, спросила:

— А Вы не желаете, чтобы я сделала что-то еще? Например, полочку повесила, лампочку вкрутила?

Профессор, со смущением потирая затылок, сказал:

— Полочка — это хорошо. Полочки всегда нужны.

Валентина рассмеялась и продолжила трудиться. Вскоре кран заработал как надо, и Евгений Евгеньевич в порыве благодарности предложил:

— Может, по чашке кофе?

— С удовольствием! — сказала она.

Пока профессор варил кофе, он рассказывал ей о своих философских статьях, которые могли бы быть интересны девушке. Но вскоре заметил, что та глядит на него с улыбкой, словно не совсем понимает смысл.

— А Вы не желаете пойти ко мне в научные помощницы? — предложил он. — Я сейчас как раз занимаюсь проектом по философской проблеме… как починить кран! Но зашел в тупик. Там, видите ли, есть несколько проклятых вопросов.

Она рассмеялась:

— Знаете, я предпочитаю практическую работу. Я лучше стану вашим постоянным «мужем на час»!

Она одарила его долгим, влажным взглядом:

— Продлевать будем?

Профессор задумался, а потом произнес:

— Кажется, я вспомнил. У меня же кровать не работает.

— А что с ней?

— Не работает.

— Что ж, пойдем проверим…

Ни о чем и еще немного меньше

Аркадий Павлович не писал книг. Он ими овладевал.

Он возлежал на софе, небрежно прикрыв наготу рассудка томиком постструктуралистов. Для него «сюжет» был чем-то вроде дешевого кружевного белья: слишком вызывающе, слишком доступно и — боже упаси — функционально.

— Сюжет — это для плебса, — прошептал он, медленно проводя пальцем по корешку издания без тиснения. — Это как… занятие любовью ради продолжения рода. Грубо. Прямолинейно. Никакой игры ума.

Он представлял себе эти «низкие» романы: вульгарную завязку, потную кульминацию и неизбежную, предсказуемую развязку. Фу. Настоящая литература не должна давать ответов. Она должна бесконечно дразнить, не доводя до финала.

Аркадий открыл тетрадь. Его перо дрожало. Он хотел создать текст, который был бы настолько лишен действия, чтобы читатель задыхался от эстетического воздержания.

— О, да… — простонал он, выводя первую фразу: «Тень отсутствия вчерашнего предчувствия легла на кафель, не коснувшись его сути».

Это было оно. Никаких героев. Никаких конфликтов. Только чистая, обнаженная статика. Он чувствовал, как метафоры сплетаются в тугой узел, не обещающий никакого облегчения. Никакой интриги, которая, подобно навязчивой куртизанке, тянула бы читателя за рукав к последней странице.

Его дыхание участилось. Он описывал пылинку, зависшую в луче света, на протяжении сорока страниц. Это была высшая форма близости — когда между автором и читателем не стоит ничего, даже здравого смысла.

Когда через год издатель робко спросил, о чем, собственно, книга, Аркадий лишь презрительно сузил глаза:

— О чем? Как пошло. Она ни о чем. Она просто… есть.

Он закрыл глаза, наслаждаясь полной, абсолютной бессюжетностью. Это был литературный экстаз: триумф формы над содержанием, где никто не ушел удовлетворенным.

*

В своей следующей книге Аркадий почувствовал, что зашел на опасную территорию. Его текст становился слишком… ритмичным. А ритм — это уже почти пульсация, почти жизнь, почти, прости господи, динамика.

— Спокойно, — скомандовал он себе, поправляя шелковый халат. — Нужно еще больше стагнации. Больше герметичности.

Он решил ввести описание завтрака, но так, чтобы ни одна крошка не была съедена. Ведь потребление — это акт финализированный, а значит, глубоко порочный.

«Кофейная чашка стояла на столе, как невысказанный упрек пространству. Пар, лениво отделявшийся от черной глади, не стремился ввысь — он лишь обозначал свое присутствие в координатах тщеты».

Аркадий замер. Его рука, сжимавшая перо, увлажнилась. Он чувствовал, как текст сопротивляется, как слова хотят сложиться в предложение, несущее смысл. Это было искушение. Смысл — это та самая «низкая» связь, которой грешат авторы детективов в мягких обложках. Они дают читателю то, что он хочет.

— А я не дам, — выдохнул он, покусывая губу. — Я буду томить тебя, мой воображаемый читатель, пока ты не взмолишься о малейшем глаголе. Но глаголов не будет. Только причастия. Только пассивный залог.

Он перешел к кульминации своего отсутствия сюжета. Это было описание пустого кресла в сумерках. Аркадий смаковал каждое прилагательное, как капли дорогого вина, которые не дают опьянеть, но вызывают мучительную жажду. Текст извивался под его пером, становясь все более тягучим, липким от избытка смысловых пустот.

В какой-то момент ему показалось, что он достиг абсолюта: страница была заполнена описанием того, как свет не падает на обои.

Это было чистое, дистиллированное искусство. Без пошлых обещаний хэппи-энда, без грязных интриг. Он откинулся на спинку стула, чувствуя полное опустошение. Литературный адюльтер с Вечностью состоялся.

— Божественно, — прошептал он, глядя на стопку листов. — Никто ничего не поймет.

Это была высшая степень наслаждения — знать, что его книга останется нетронутой, как старая дева с безупречной репутацией.

*

Аркадий Павлович занес перо для последнего, самого радикального жеста. Он понял: пока на бумаге есть хоть одна буква, остается риск, что кто-то случайно нащупает в ней логику. А логика в высокой литературе — это как внезапно включенный свет в самый интимный момент: губительно и крайне нетактично.

— Чтобы достичь истинного катарсиса, — пробормотал он, и его глаза лихорадочно блеснули, — текст должен самоликвидироваться в сознании. Он должен быть настолько… никаким, чтобы читатель почувствовал себя не просто обманутым, а эстетически изнасилованным пустотой.

Он начал писать финальный абзац, где точка не была точкой, а была лишь порой на коже бытия. Слова становились все прозрачнее, эпитеты — все более бесплотными. Он довел описание отсутствующего кресла до такого накала, что само пространство в комнате, казалось, начало втягиваться внутрь страницы.

И вот — финал.

Аркадий медленно, с почти сладострастным стоном, вырвал из рукописи все страницы, где случайно промелькнуло хоть какое-то подобие действия. Затем он посмотрел на оставшуюся стопку — триста листов чистейшего, девственно-белого цвета, на которых лишь кое-где виднелись капли его пота и едва заметные отпечатки пальцев.

— О, это шедевр, — выдохнул он, прижимая холодную бумагу к горящему лицу. — Ни завязки. Ни развязки. Ни единого слова, способного удовлетворить любопытство. Это не просто роман. Это обет молчания, возведенный в ранг культа.

Он представил, как критики будут судорожно искать в этой белизне смыслы, как они будут ласкать взглядами эту пустоту, пытаясь заполнить ее своими вульгарными интерпретациями. Но он был выше этого. Он оставил их в состоянии вечного, неразрешимого ожидания.

Аркадий Павлович аккуратно перевязал пачку пустых листов шелковой лентой, затянув узел максимально туго.

— Пора, — прошептал он, выходя за дверь.

Он оставил свою «книгу» на скамейке в парке, зная, что тот, кто ее найдет, испытает самое острое разочарование в своей жизни. А разочарование — это и есть высшая форма соприкосновения с Вечностью. Сюжет был мертв. Литература наконец-то стала свободной.

Аркадий чувствовал невероятную легкость. В его голове не было ни одной мысли. Он сам стал своим идеальным романом.

*

Геннадий, сантехник с лицом, изборожденным морщинами жизненного опыта, присел на скамейку, чтобы перевести дух после смены и выкурить папиросу. Стопка листов, перевязанная лентой, манила его своей неуместной чистотой среди облетевшей листвы.

— О, — хмыкнул Геннадий, отбрасывая окурок. — Интеллектуальные сокровища бесхозные.

Он потянул за шелковый узел. Тот поддался мягко, податливо, с едва слышным скольжением ткани о бумагу. Геннадий ожидал увидеть там хоть что-то — лихую погоню, страстную измену или хотя бы инструкцию к насосу. Но под обложкой его ждала ослепительная, пугающая белизна.

Он перевернул одну страницу. Пусто. Вторую. Стерильно. На сороковой странице он замер, вглядываясь в едва заметный отпечаток пальца Аркадия Павловича.

— Ишь ты, — прошептал сантехник, и по его спине пробежал странный холодок. — Это ж надо было так… ни о чем.

Он листал дальше, и в какой-то момент эта абсолютная пустота начала на него давить. Ему казалось, что книга смотрит на него, как раздетая женщина, которой нечего скрывать, потому что у нее нет даже кожи. В этом вакууме было что-то глубоко непристойное. Это было отсутствие сюжета, доведенное до бесстыдства — как в фильмах для взрослых.

Геннадий почувствовал, как в нем нарастает неясное томление. Ему захотелось немедленно взять огрызок карандаша и написать хотя бы «Здесь был Гена», чтобы осквернить эту святую тишину, чтобы дать этому тексту хоть какую-то зацепку, хоть какой-то паршивый конфликт.

Но он не смог. Рука не поднялась нарушить этот триумф небытия.

— Великая вещь, — выдохнул Геннадий, чувствуя, как его привычный мир рушится. — Никакой пошлятины с этими вашими смыслами. Просто… белое.

Он аккуратно сложил листы обратно, чувствуя себя странно опустошенным и в то же время возбужденным этой интеллектуальной бездной. Он ушел, оставив рукопись на скамейке, и всю дорогу до дома его мучило ощущение, что он только что соприкоснулся с чем-то настолько чистым, что за это полагается как минимум три года расстрела.

Аркадий Павлович, наблюдавший за этой сценой из-за кустов, довольно прикрыл глаза. Читатель был не просто удовлетворен — он был уничтожен.

*

На следующее утро в «Вестнике Культурного Вакуума» вышла колонка ведущего критика Эдуарда Самолюбова. Текст назывался «Белизна как высший предел глагольности».

«Вчера на скамье городского парка мною был обнаружен Текст, который ставит окончательный крест на вульгарной привычке литературы сообщать нечто читателю», — писал Эдуард, потирая воспаленные от эстетического восторга веки.

«Автор, чье имя слишком сакрально, чтобы быть напечатанным, совершил акт предельного литературного эксгибиционизма: он обнажил саму структуру бумаги. Отсутствие букв в этой рукописи — это не пустота. Это густая, почти неприличная концентрация смыслов, которые настолько велики, что побоялись воплотиться в грязные формы слов. Каждая пустая страница — это метафора неосуществленного желания. Это роман-аскет, роман-монах, который дразнит нас своей недоступностью. Это ли не истинное сладострастие духа? Когда сюжет не входит в тебя грубо и предсказуемо, а оставляет в состоянии вечной, мучительной прелюдии, не заканчивающейся ничем, кроме глубокого экзистенциального вздоха».

Критик закончил статью утверждением, что любая попытка прочесть эту книгу — это изнасилование замысла, и призвал правительство запретить использование алфавита в художественных целях как признак «жанровой проституции».

Аркадий Павлович читал это, сидя в кофейне, и чувствовал, как по его интеллектуальному позвоночнику пробегает дрожь абсолютной власти. Он достиг апогея. Он был автором самого продаваемого романа, которого не существовало.

*

Аркадий Павлович стоял перед зеркалом, застегивая верхнюю пуговицу сорочки. Рецензия Самолюбова лежала на комоде, как использованный билет в рай. Город за окном бурлил, задыхаясь в тисках смыслов, новостей и пошлых причинно-следственных связей, но в его квартире царила тишина абсолютного вакуума.

Он взял в руки перо — то самое, которое еще вчера дрожало от близости к Великому Ничто. Теперь оно казалось ему тяжелым, как могильная плита.

— Все сказано, — прошептал он своему отражению, и его голос прозвучал как шелест чистой страницы. — Даже молчание, облеченное в бумагу, становится формой обладания. А истинный гений не должен обладать. Он должен отсутствовать.

Он понял, что даже пустые листы были слишком… материальными. Слишком осязаемыми. В них все еще таилась пошлейшая надежда на то, что их кто-то найдет.

Аркадий подошел к окну и посмотрел на свои пальцы, испачканные в невидимых чернилах вечности. Он осознал последнюю, самую сладкую истину: высшая точка литературы — это книга, которую автор даже не помыслил написать. Это сюжет, который не возник даже в виде импульса в нейронах.

— Сюжет — это грех, — выдохнул он, чувствуя, как экстаз бездействия разливается по телу. — Слово — это падение. Великая литература — это не текст. Это…

Он не договорил. Он оборвал фразу на самом взлете, не позволив ей осквернить тишину смыслом. Это был его личный финал: обрыв, пустота, отсутствие точки.

Аркадий Павлович закрыл глаза и перестал быть автором. Он стал чистым полем, на котором никогда не вырастет ни одного сорного глагола.

Колобок женится

Жил-поживал Колобок. Он любил кататься по дорожкам и петь веселые песенки. Но вот однажды он мчался по лесной тропинке и увидел Бабу-Ягу. Она жарила пышки, которые выглядели так аппетитно, что Колобок разволновался. Он, как настоящий романтик, подумал, что пора ему обзавестись женой.

— Баба-Яга, — сказал он, — какие аппетитные пышки ты готовишь! Может, дашь мне одну?

— А зачем тебе? — удивилась Баба-Яга. — Ты же не ешь мучного!

— Я хочу жениться, — признался Колобок, покраснев.

Колдунья еще сильнее удивилась:

— На ком же, интересно?

— Так на тебе, конечно, — еще сильнее покраснел Колобок. — Не хочешь стать моей женой?

— Не поняла, — совсем уж изумилась Баба-Яга. — А пышка тебе зачем?

— А пышка мне нужна… как обручальное кольцо.

Баба-Яга усмехнулась:

— Колобок, ты, безусловно, миленький и симпатичный. Но я не могу пойти за тебя замуж. У меня есть кое-какие «прихоти», и ты не сумеешь их удовлетворить!

Колобок не растерялся и предложил:

— А давай я каждый день буду приносить тебе свежих грибов и ягод!

Ведьма задумалась и, сощурившись, сказала:

— Ладно, посмотрим. Ты пока катись своей дорогой, а я подумаю!

Колобок обрадовался, покатился еще быстрее, но вскоре его остановила Лиса:

— Эй, Колобок! Ты совсем спятил? Тут слухи ходят, что ты собрался жениться на Бабе-Яге! Она же тебя просто съест!

— Не волнуйся, — ответил Колобок, — я ей буду свежих ягод и грибов приносить, и она меня не тронет! Ну, а если съест, так без мужа останется!

Лиса, усмехнувшись, сказала:

— Она же старая и страшная. А ты милый и симпатичный. И младше ее… в семьсот раз!

— А мне все люди на одно лицо, — засмеялся Колобок. — Лисы, кстати, тоже.

Рыжая сначала опешила, а потом хитро улыбнулась:

— Ты, милый мой, не знаешь одного секрета. Сядь-ка на мою мордочку, я тебе его шепну!

— Извини, Лисонька, спешу. Надо грибы собирать и ягоды. Свадьба у меня скоро. Приглашаю!

На следующий день Колобок снова явился к Бабе-Яге — нарядный, с подарками. А колдунья, глядя на его стремление, подумала: «Ну, с таким мужем точно не соскучишься!»

Она сказала:

— О, Колобок, потешил ты старуху. Но имей в виду, что я не просто женщина, а настоящая колдунья. У меня есть свои тайны!

— Я готов узнать про каждую твою тайну, — сказал Колобок, строя невесте глазки. — Главное, чтобы эти тайны были сладкими!

В общем, так они и стали встречаться. Колобок прикатывался к ней каждый вечер, а ведьма готовила для него пышки и сладкие зелья. И хотя их отношения многие лесные жители считали немножко странными, они оба чувствовали себя счастливыми.

В конце концов, пара решила, что пора узаконить отношения. Они позвали всех жителей леса на свадьбу. Когда колдунья появилась у алтаря, все ахнули: Баба-Яга была молода и так неотразима, что даже в зеркале не отражалась!

— Ну что, Колобочек, готов к жизни с колдуньей? — спросила она, подмигивая и поправляя роскошные волосы.

— Готов, — сказал он, — и к первой брачной ночи тоже!

И с того дня Баба-Яга и Колобок зажили счастливой семьей. А обитатели леса обсуждали, как же будут выглядеть их дети!

Зависть к Дмитрию Анатольевичу

Прохор сидел на диване, пил чай и листал ленту в социальных сетях. Вдруг он наткнулся на сообщение Дмитрия Анатольевича: «Сегодня опять ничего не делаю, всего лишь наслаждаюсь жизнью!» Парень задумался: «Везет же человеку!»