От слова «худо»

— Времени всегда нет, когда не хочешь его находить, — сказала она мягко. — Но ты ещё молодая. Поймёшь позже.

В душе я воспротивилась её словам, хоть и промолчала: это был болезненный укол — мне снова показали, что я ошибаюсь, а я снова не поняла в чём. Поняла только сейчас, много лет спустя.

***

Жизнь в квартире Анны Борисовны была совершенно другой, отличной от влачения жалкого существования в комнатушке с плесенью. Здесь было спокойно и тепло, и не только благодаря батарее под окном. Я приходила с работы или с учёбы, и она всегда спрашивала: «Ну как?» Не из вежливости, а по-настоящему интересуясь. Я рассказывала — о занятиях, о преподавателях, о том, что получилось на холсте, а что нет. Она слушала, кивала, иногда давала советы, которые казались странными, но почему-то работали.

— Когда Коля не мог нарисовать что-то, он отходил от мольберта, — говорила она. — Садился в кресло, закрывал глаза и представлял картину целиком. А потом возвращался и рисовал сразу, без правок. Говорил, что нужно видеть всё сразу, а не по частям.

Я тоже это пробовала потом. Иногда помогало.

По вечерам мы пили чай на кухне. Анна Борисовна рассказывала интереснейшие истории из своей жизни, а я молчала и слушала. Мне нравилось просто быть рядом. Она была тем, чего мне не хватало — теплом, которого я не получила от собственной матери.

Однажды вечером, примерно через месяц после переезда, она сказала:

— Лена, мне нужна твоя помощь.

— Конечно, — я тут же отложила кисть. — Что случилось?

— Не случилось. Просто… — она замялась. — У меня есть просьба. Большая просьба.

— Говорите.

Она прошла в свою комнату, долго копошилась в ящике серванта и вернулась с фотографией. Чёрно-белой, выцветшей. На фотографии был мужчина лет сорока — в строгом костюме, с серьёзным лицом и добрыми глазами.

— Это Коля, — сказала она тихо. — Мой муж. Я хочу, чтобы ты нарисовала его портрет. Настоящий, красками. Чтобы я могла повесить над кроватью и смотреть на него, как будто он здесь, рядом.

Я взяла фотографию, всмотрелась. Удивительно, что мы так много говорили о Николае, а видела я его сейчас в первый раз. Лицо незнакомое, но в нём было что-то… что-то хорошее. Честность, может быть. Или просто человечность.

— Я нарисую, — сказала я. — Конечно, нарисую. Только…

— Что?

— Я не смогу взять с вас денег.

— Девочка моя милая, ты что! Это же работа!

— Нет, — я покачала головой. — Это не работа. Это… благодарность. За комнату, за доброту, за то, что вы есть. Я нарисую.

Анна Борисовна прижала руки к груди, и в глазах её заблестели слёзы.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, моя хорошая.

***

Я рисовала портрет Николая три недели. Каждый вечер, после учёбы, садилась к мольберту в своей комнате и работала. Анна Борисовна приносила чай, стояла позади и смотрела, как рождается изображение.

Это был первый портрет, который я писала не для себя. Не для практики, не для оценки в училище — для человека, на заказ. Для того, чтобы вернуть ей мужа хотя бы на холсте.

Я вложила в него всё, что умела: не каждый мазок был выверенным, а оттенок — точным. Один раз мне пришлось и вовсе начать заново, потому что краска легла не так, как мне хотелось. Ещё пару раз я остервенело соскабливала её и тут же покрывала поверх новой, чтобы не начинать сначала. Я не могла подвести Анну Борисовну: понимая, как это важно для неё, я хотела изобразить Николая идеально, чтобы она каждый день видела его — живого, дышащего, смотрящего на неё с любовью.

Когда портрет был готов, я позвала её.

Это был поистине волнующий момент для меня. А вдруг ей не понравится? Вдруг я увидела его не таким, каким его всю жизнь видела она… Сердце билось учащённо, дыхание сбивалось, но я смотрела на получившуюся картину и не могла отвести взгляд: нет, я определённо больше не хотела ничего менять в этом портрете. Анна Борисовна вошла, и остановившись на пороге, достаточно далеко от холста, впервые посмотрела на изображение того, кого так сильно любила. И заплакала… Просто стояла и плакала, не стесняясь слёз.

— Это он, — проронила она сквозь рыдания. — Это мой Коля. Точь-в-точь. Боже мой, Леночка, да как ты это сделала?

— Не знаю, — выдохнув с облегчением, призналась я. — Просто писала портрет. И думала о вас, вашей истории. О том, что вы рассказывали.

Она подошла, обняла меня так крепко, что я впервые за много лет почувствовала объятие матери. Не родной — той, которая меня отвергла из-за неверно выбранного пути. А настоящей. Той, которая принимает без каких-либо условий.

— Спасибо, — шептала она. — Спасибо, девочка моя.

Портрет мы повесили над кроватью в её комнате. Иногда, проходя мимо, я видела, как она стоит перед ним и разговаривает. Тихо, почти шёпотом. Как будто он действительно здесь.

***

Я прожила у Анны Борисовны четыре года. Все годы учёбы в училище. Она стала мне семьёй — больше, чем родная мать когда-либо была. Поддерживала, когда было тяжело. Радовалась моим успехам. Ругала, когда я забывала поесть или не спала всю ночь, погрузившись в изображение очередного человека или пейзажа. Учила готовить, хотя, признаться честно, я была безнадёжна на кухне. Рассказывала о жизни, о любви, о том, как важно не забывать о людях в погоне за мечтой.

— Живопись — это прекрасно, — говорила она. — Но картины не обнимут тебя, когда будет одиноко. Не скажут доброе слово, когда плохо. Не останутся с тобой, когда состаришься. Помни об этом, Леночка.

Я кивала, но больше не слушала этих речей о нормальной жизни. Уже тогда я закрыла для себя этот вопрос: мне не нужна та жизнь, что другие считают нормальной, мне нужна только моя. Мне казалось, что она не понимает, абсолютно точно не понимала. Что живопись — это и есть моя жизнь, и мне больше ничего не нужно.

Когда мне было двадцать два, Анна Борисовна умерла.

Также тихо, как и её муж. Во сне. Я нашла её утром, когда зашла проверить — она обычно вставала рано, а в тот день было слишком тихо.

Она лежала в постели, под портретом Николая, вроде бы даже с лёгкой улыбкой на губах. Словно увидела что-то хорошее перед тем, как уйти.

Я вызвала скорую, полицию, похоронное бюро. Всё сделала на автомате, просто потому что нужно было соблюсти все формальности. Я совсем не плакала, не было слёз. Может от внезапности и шока, а может из-за того, что я сумела себя собрать, чтобы совсем не расклеиться. Но ходя по квартире и чувствовала, как мир определённо становится холоднее.

Через неделю приехали её дети из другого города. Разбирали вещи, решали, что делать с квартирой. Я спешно собрала свои вещи, готовилась уезжать, хотя на тот момент ещё и не решила куда.

Сын Анны Борисовны, мужчина лет сорока с поникшим видом, позвал меня на кухню.

— Мать оставила завещание, — сказал он. — Квартиру нам, детям. Но есть одно условие. Она просила, чтобы вы могли жить здесь столько, сколько захотите. Если пожелаете, конечно.

— Я… — я не знала, что сказать, ком подошёл к горлу.

— Мы с сестрой обсудили. Продавать квартиру не будем пока. Можете оставаться. Платите только за коммунальные услуги. Устроит?

— Да, — выдохнула я. — Спасибо.

— Это не нам спасибо, — он грустно улыбнулся. — Это маме. Она вас очень любила. Говорила, что вы для неё как дочь, ещё одна.

Эти слова ударили меня током. Дочь, настоящая дочь. Я не была настоящей дочерью своей матери. Но стала ей для чужой женщины, которая приняла меня вот такую — со всеми странностями и нелепостями, с неправильной, ненормальной жизнью.

— Вот, ещё, — он протянул мне портрет Николая. — Она просила, чтобы это осталось у вас. Сказала: «Пусть помнит, что любовь важнее красок».

Я взяла портрет дрожащими руками.

— Спасибо, — прошептала я.

Когда они уехали, я поставила портрет у стены в своей комнате. Иногда Николай смотрел на меня с холста, и в его глазах была та самая доброта, которой мне не хватало.

Любовь важнее красок. Анна Борисовна пыталась это до меня донести.

***

Я открыла глаза.

Портрет Николая до сих пор висел где-то в глубине мастерской — на стене у двери. Но я так давно на него не смотрела по-настоящему, что он стал частью интерьера, невидимым.

Но сейчас я встала, подошла, всмотрелась.

Лицо Николая, написанное двадцать лет назад моей неопытной, но искренней кистью. Сейчас, конечно же, я использовала бы совершенно иной подход, портрет получился бы более профессиональным. Но и то старое изображение мне нравилось: наверное, поэтому я и не убрала его никуда. На нём было лицо человека, который любил женщину всю жизнь и умер с её именем на устах.

Анна Борисовна пыталась научить меня любить. Не краски и не холсты. Людей.

Не получилось.

6

А ведь он действительно много значил для Анны Борисовны… Портрет, имею в виду. Это та частичка, которая ещё связывала на этой земле с её Николаем. Кто бы чего не говорил — а фотографии, пусть даже самые качественные, не в силах передать характер человека, его душу.

Смотря сейчас на портреты в мастерской, я не могла понять, почему именно тот долгое время был для меня особенным, не только оттого, что первый… Возможно именно благодаря ему я стала портретисткой, задвинув на второй план так манившие меня пейзажи и, набившие оскомину во время учёбы, натюрморты.

Что-то привлекало меня в нём до сих пор… Как и в истории его написания.

***

Было раннее утро, когда я начала писать портрет Николая. Анна Борисовна уже ушла на рынок за продуктами — она любила ходить рано, пока толпы нет и овощи свежие. Я осталась одна в квартире, поставила мольберт у окна в своей комнате, закрепила холст и долго смотрела на фотографию.

Края потрёпаны, в правом углу — жёлтое пятно, словно её часто брали в руки. Мужчина лет сорока смотрел прямо в объектив, серьёзно, но без напряжения. Костюм тёмный, рубашка белая, галстук. Волосы аккуратно зачёсаны назад и слегка набок. Лицо обычное — не красивое в классическом смысле, но притягательное. С характером.

Я никогда его не видела живьём. Не слышала голоса, не знала, как он ходит, смеётся, хмурится. Всё, что у меня было — это фотография и рассказы Анны Борисовны.

— Он был тихим, — говорила она, когда мы сидели на кухне за чаем. — Не из тех, кто громко говорит или в центре внимания. Но когда он что-то говорил, все слушали. Потому что знали: если Коля говорит — значит, это важно.

Она улыбалась, вспоминая:

— Познакомились мы на танцах. Я стояла у стены, боялась, что меня никто не пригласит. А он первым подошёл, протянул руку и сказал: «Разрешите?» Так просто, без красивых слов. И мы танцевали потом всю ночь.

— Он хорошо танцевал? — спросила я.

— Ужасно, — засмеялась Анна Борисовна. — Наступал мне на ноги каждую минуту. Но мне было всё равно. Потому что смотрел он на меня так, будто я — единственная в мире.

Я слушала и пыталась представить. Молодая Анна Борисовна — наверняка красавица, судя по тому, как сияли её глаза, когда она вспоминала. И этот Николай, неуклюжий, серьёзный, влюблённый.

— Он рисовал меня, — продолжала она. — Постоянно. У него были альбомы, набитые моими портретами. Я говорила: «Коля, хватит, надоело!» А он: «Как может надоесть рисовать красоту?»

Она достала из шкафа старые альбомы, показала. Карандашные наброски, акварели, пастель. Десятки лиц — одно и то же, но каждый раз разное. Молодая Анна Борисовна смеётся, грустит, смотрит в сторону, читает книгу, спит. Он рисовал её в разных состояниях, ловил каждое настроение, каждую эмоцию.

— Почему он не стал художником? — спросила я. — Он же так хорошо рисовал.

Анна Борисовна закрыла альбом, погладила рукой обложку.

— Деньги, — ответила она просто. — У нас были дети. Мальчик и девочка. Их надо было кормить, одевать, в школу отправлять. На заводе платили стабильно. А искусство… Коля говорил: «Искусство — это роскошь. Роскошь, которую я не могу себе позволить».

— Но он же продолжал рисовать. По вечерам.

— По вечерам, — кивнула она. — Когда дети спали, когда дела по дому были сделаны. Он садился за стол с лампой и рисовал до часу ночи. А в шесть вставал на смену.

— Не жалел?

Анна Борисовна задумалась, посмотрела на фотографию.

— Не знаю. Никогда не говорил. Но иногда, когда смотрел на свои рисунки, в глазах была такая тоска… Будто он видел другую жизнь, ту, что могла бы быть. Но выбрал нас. И не жалел о выборе. Тосковал, может. Но не жалел.

Эти слова засели в моей голове и вспоминались потом ещё долго. «Выбрал нас. Тосковал, но не жалел».

Я не могла себе представить такой выбор. Отказаться от искусства ради семьи? Это было за гранью моего понимания. Для меня искусство и было жизнью. А всё остальное — фон, необязательный декор.

Но Николай выбрал иначе. И Анна Борисовна любила его за это. Любила так сильно, что через пять лет после его смерти всё ещё не могла о нём говорить без слёз.

***

Я начала портрет с глаз.

Это странный подход — обычно начинают с общей композиции, с наброска всего лица. Но мне казалось важным начать с глаз. Потому что именно в них читается душа. Именно глаза отличают портрет от фотографии — они либо живые, либо мёртвые.

Я смешивала краски на палитре, добавляя серого, охры, капельку белил. Чёрно-белая фотография не давала подсказки о цвете, приходилось додумывать. Анна Борисовна говорила: «Глаза у него были тёмные, почти чёрные, но с тёплым отливом. Как у доброго медведя».

Доброго медведя.

Я улыбнулась, представляя. И положила первый мазок.

Работа шла медленно. Каждый раз, когда я думала, что поймала выражение, оно ускользало. Глаза получались то слишком холодными, то слишком пустыми, то чересчур интенсивными. Я переписывала снова и снова, соскабливая краску мастихином, начиная заново.

Анна Борисовна заходила, стояла за моей спиной, молчала. Я чувствовала её присутствие — тихое, ненавязчивое, но важное. Словно она передавала мне что-то невидимое, что-то, что нельзя объяснить словами.

— Он был добрый, — говорила она вполголоса. — Очень добрый. Никогда не повышал голос. Даже когда злился, просто молчал. Уходил на балкон, стоял, смотрел на город. Потом возвращался и говорил: «Прости. Я неправ был». Даже если был прав.

Я слушала и продолжала писать. Добавляла мягкости в линии, убирала резкость. Глаза постепенно оживали. Становились тёплыми, внимательными. Смотрящими с пониманием.

— Вы его очень любили, — сказала я тихо.

— Всю жизнь, — ответила она просто. — И буду любить до конца. Смерть не отменяет любовь, понимаешь? Он ушёл, но я всё равно просыпаюсь и иной раз думаю: «Надо сварить Коле кофе». Или вижу что-то интересное по телевизору и начинаю поворачиваться к нему: «Коль, смотри!» А потом вспоминаю. И каждый раз — как заново.

Я кивнула, хотя не понимала. Как можно так любить? Так, что даже смерть не разрывает связь?

— У тебя когда-нибудь был кто-то? — опять спросила вдруг Анна Борисовна.

— Нет, — ответила я, продолжая работать над портретом. — Не знаю. Мне всегда казалось, что это лишнее. Что любовь будет отвлекать от главного.

— От живописи?

— Да.

Анна Борисовна вздохнула.

— Коля тоже так думал, когда мы познакомились. Говорил: «Мне не нужны отношения, мне нужно рисовать». А потом влюбился. И понял, что одно другому не мешает. Наоборот — помогает. Потому что любовь даёт смысл. Без неё искусство — просто краски на холсте.

— Но он же бросил рисовать, — возразила я. — Ради вас, ради детей.

— Не бросил. Изменил приоритеты. Это разные вещи. — Она подошла ближе, посмотрела на портрет. — Он рисовал для меня. Не для выставок, не для признания. Для меня. И это делало его счастливым.

Я молчала, не зная, что сказать.

— Ты рисуешь для кого-то? — спросила она.

— Для себя, — ответила я честно.

— Вот в этом и разница.

Она ушла, нежно улыбнувшись, а я осталась перед холстом, и её слова крутились в голове: «Ты рисуешь для себя. Вот в этом и разница»

***

Через три недели портрет Николая был готов. Это был холст среднего размера, 60 на 80 сантиметров. Масло. Полуфигурный портрет — лицо, плечи, часть торса. Фон тёплый, охристый, будто вечернее солнце льётся из окна. Костюм тёмный, но не мрачный. Рубашка белая с лёгким кремовым оттенком. Галстук.

Но главное — лицо.

У меня не было задачи или желания скопировать фотографию. Я слушала Анну Борисовну и писала то, что слышала. Доброту в глазах. Спокойствие в складке губ. Достоинство в посадке головы. Любовь — в самом выражении, в том, как он смотрел с холста. Словно видел кого-то дорогого.

Анна Борисовна, усмирив слезы, шагнула ближе, протянула руку, почти коснулась холста, но остановилась в последний момент.

— Можно? — спросила она.

— Краска ещё не высохла, — предупредила я. — Лучше не трогать.

Она кивнула, но руку не убрала. Водила пальцами в воздухе, обводя контуры лица, как будто гладила его.

— Он смотрит на меня, — шептала она. — Смотрит так же, как раньше. Будто говорит: «Всё хорошо, Аня. Я здесь».

Я молчала, чувствуя, как у самой наворачиваются слёзы. Это было странно — я почти никогда не плакала, считала слёзы слабостью. Но сейчас что-то сжалось в груди, и стало трудно дышать.

***

— Обещай мне кое-что, — попросила вдруг Анна Борисовна, не отрывая взгляда от портрета Николая над кроватью.

— Что?

— Не повторяй ошибку Коли.

— Какую ошибку?

Она повернулась ко мне, и в глазах её была серьёзность, почти строгость.

— Не жертвуй людьми ради искусства. Коля жертвовал искусством ради нас — и это тоже ошибка, я знаю. Но твоя ошибка будет хуже. Потому что картины не согреют тебя, когда состаришься. Не придут к твоей постели, когда будет плохо. Не останутся с тобой до конца.

— Анна Борисовна…

— Обещай, — настойчиво повторила она. — Обещай, что если встретишь кого-то — не оттолкнёшь. Не выберешь кисть вместо человека.

Я посмотрела на неё, на портрет Николая, на эту комнату, где любовь жила даже после смерти.

— Обещаю, — сказала я.

Но мы обе знали, что я лгу.

***

Прошло больше двадцати лет с той ночи, когда я дала обещание.

Двадцать лет, в течение которых я нарушала его снова и снова. Встречала людей, но выбирала холст. Чувствовала привязанность, но отдавала предпочтение мастерской. Любила, может быть, но недостаточно.

Портрет Николая висел на стене — молчаливый свидетель моей жизни, моих выборов, моих ошибок. Он смотрел на меня каждый день, и я видела в его глазах укор. Или мне так казалось.

Анна Борисовна умерла рядом с портретом, который я написала для неё. Она ушла счастливой, потому что прожила жизнь с тем, кого любила.

А я?

Я стояла перед недописанным портретом Фёдора и понимала: я так и не научилась.

7

День клонился к вечеру, когда я наконец пыталась заставить себя поесть — в холодильнике стояла нетронутая еда, которую я кое-как приготовила несколько дней назад. Я не знала, была ли она ещё пригодна для меня, ведь даже мысль о пище вызывала тошноту. Я налила себе воды, выпила залпом и снова уставилась в окно.

Внизу зажглись фонари. Люди возвращались с работы — уставшие, с пакетами продуктов, кто-то разговаривал по телефону, кто-то просто шёл, глядя под ноги. Для меня же весь мир сузился до размеров мастерской и воспоминаний, которые наваливались одно за другим, не давая вздохнуть.

Портрет Николая. Анна Борисовна. Обещание, которое я нарушила.

Я отчётливо вспомнила тот момент, когда впервые поняла: искусство может быть не только страстью, но и способом выжить. Когда из абстрактной мечты оно превратилось в реальность — жёсткую, требовательную, безжалостную.

Мне было двадцать два года.

***

Училище я окончила с красным дипломом. Не потому, что была гением, а потому что работала как проклятая. Пока другие студенты гуляли, влюблялись, ходили на вечеринки, я сидела в мастерской и писала картины. По ночам, по выходным, в каникулы. Рисовала до изнеможения, до тех пор, пока глаза не переставали различать цвета, а руки не немели.

Преподаватели хвалили. Говорили, что у меня есть взгляд, что я чувствую цвет, что из меня выйдет толк. Но что делать с этим толком после выпуска, никто не объяснял.

Диплом защитила в июне. Серия портретов под общим названием «Лица города» — двенадцать холстов с изображениями людей, которых я встречала на улицах. Старик, продающий газеты у метро. Девушка в кафе, где я работала. Дворник с метлой, вышедший на работу, едва только рассвело. Бабушка с тележкой на рынке в поисках овощей подешевле. Обычные люди, незаметные, но в каждом из них я нашла что-то — усталость, надежду, одиночество, силу.

Защита прошла успешно. Комиссия поставила «отлично», председатель сказал: «Интересная работа. Очень живая. Продолжайте в том же духе». Наверное, так говорили всем, я не знаю. Я была уверена в своих работах, поэтому оценка комиссии для меня оказалась не столь важной.

Я вышла из аудитории с дипломом в руках и чувством полной растерянности. Вот она я, художница, осуществлявшая мечту всей своей жизни — забирайте меня. Выставляйте мои картины в галереях, я хочу писать их непрерывно и быть востребованной. Но это всё не уходило дальше моих мечтаний. Куда и как двигаться дальше, я не понимала.

Институт? Можно было попробовать поступить дальше, но это означало ещё пять лет учёбы, снова экзамены, снова борьба. И главное — никаких гарантий. Что, если и после института мои работы окажутся никому ненужными? Я же впустую потрачу эти пять лет, теша себя надеждами на безбедное будущее и всеобщее признание. А жить на что-то надо было уже сейчас.

Работа? Я не понимала, где я могла бы стабильно работать по профессии. Открыть газету и найти вакансию художника было просто невозможно, они отсутствовали. Везде требовались связи, знакомства, рекомендации. У меня не было ничего из этого.

Пожалуй, впервые я вспомнила слова матери о том, что все художники нищие. И это воспоминание не выбило из колеи, а, наоборот, подстегнуло — больше всего на свете я не хотела, чтобы мать оказалась права. Мне совершенно не хотелось верить в то, что я ошиблась, ослушавшись её. И тогда я решила найти выход любой ценой.

***

Первый раз я вышла на Арбат в июле, через две недели после выпуска. Взяла три холста — небольшие пейзажи, которые написала ещё во время учёбы, — сложила их в сумку и поехала в центр.

Арбат в те годы был местом художников, музыкантов, уличных артистов. Туристы бродили толпами, фотографировались, покупали сувениры. А вдоль улицы стояли мольберты — десятки, может, сотни. Портреты на заказ, пейзажи, копии известных картин, карикатуры. Художники зазывали прохожих, предлагали нарисовать за полчаса, торговались, улыбались.

Я нашла свободное место у стены дома, разложила холсты на асфальте, села рядом на корточки. Чувствовала себя нищенкой. Люди проходили мимо, иногда останавливались, смотрели, но не покупали. Один мужчина даже сказал: «Красиво, но дорого». Я просила тысячу рублей за холст — по тем временам это было не слишком много.

Просидела так пять часов. Солнце жгло, спина затекла, во рту пересохло. Ни одного покупателя.

К вечеру я уже собиралась уходить, когда остановился мужчина. Лет пятидесяти, в светлом костюме, с портфелем в руке. Посмотрел на мои пейзажи внимательно, присел на корточки, чтобы разглядеть детали.

— Вы сами пишете? — спросил он.

— Да.

— Училище?

— Суриковское.

Он кивнул, словно и без моего ответа прекрасно понимал, где я училась. Поднялся и указал на холст с видом старого двора.