Затеряный Архипелаг: Просьба Сирен

Всё это замедлило дальнейшее продвижение даже когда туман рассеялся. Совершенно другим и более ужасающим было обнаружение того, что из-за неправильной герметизации бочек с едой половина хлеба и сухарей размочились, ускорив на них образование плесени. Это ухудшило положение всей команды. Того, кто был ответственен за это очень сильно наказали, почти сбросив с корабля и относились к нему почти так же как к рабу.

Но даже так больше всего от этого пострадали сами рабы. В первую очередь потому что именно хлеб был их основным рационом. Пораженная еда, которую не выбрасывали, а скармливали им, привела к новым болезням, большая часть из которых была лихорадками из-за отравлений и расстройств желудка. Более того, раздражение и стресс состава команды из-за этой оплошности вывалились для них в виде избиений от тех, кто решил сделать это их способом снять стресс и тревоги.

К сожалению, если болезни от тумана смогли все же как-то миновать и Орайона и Фокла, то плесень затронула их обоих, в особенности второго. Орайон чувствовал невероятное облегчение, что это ограничилось лишь болями в желудке и дополнительными синяками. Но это было ничего по сравнению с состоянием его друга.

Фокл лег в лихорадке из-за многочисленных побоев и некачественной еды, настолько серьезной, что он не мог даже подняться на ноги. После нескольких попыток поднять его и болезненных ударов по еле сознательному телу в попытках проверить не симулирует ли раб чтобы избежать работы, охранник просто умыл руки и оставил его на произвол судьбы, прошептав почти не слышно для кого либо, кроме Орайона, о том, что, видимо, совсем скоро все же выясниться кто выиграл в ставках на продолжительность жизни этого старика. На этом любая помощь от остальной команды была исключена. Они считали, что он должен быть благодарен что ему давали еду, даже если это была лишь половина его рациона, а точнее одна половинка хлебной буханки, все еще покрытая плесенью.

И разве не было удручающе видеть, как твой друг страдает? Каждый день, когда он не начинал его с легких поддразниваний и разговоров, Орайон чувствовал тяжесть на сердце. Он ни разу не видел лица этого человека, не знал абсолютно ничего о том, как он выглядит . Все что он имел это отрывистое описание от других рабов и моряков. И все же, он был самым близким к отцовской фигуре человеком в его жизни, а потому эта лихорадка, не спадающая как бы он ни старался, заставляла его ощущать себя беспомощным и жалеть, что он не смог хотя бы раз, хотя бы единожды суметь узнать, как выглядит человек, который разделял с ним его одиночество так долго. Это повергло его в частичную апатию, что вместе с некачественной пищей вызвало несколько пищевых отравлений, но, к счастью, не перешедших дальше боли в желудке.

За 5 лет это была не первая болезнь, нависшая над ними. Они оба болели, реже он сам. Но эта была другой, сильнее. Он испробовал все что мог чтобы помочь ему, будь то отбор лучших и не заплесневелых частей хлеба и отмачивания их в воде, чтобы он мог их съесть, или же то как он отдавал свое покрывало, его единственную защиту от холода, ему, в надежде что это наконец станет тем, что вернет его дыханию спокойствие и умиротворение.

Но проходили дни и в то время как некоторые вставали и возвращались к работе, не имея другого выбора, Фокл продолжал спать, ворочаясь от боли и, кажется, судя по некоторым бормотаниям, испытывая лихорадку, достаточно сильную чтобы вызывать у него галлюцинации. Часто Орайон просыпался, сумев услышать легкий шепот, доносившийся от него и зовущий тех, кого он когда-то знал, извиняясь за свои ошибки или встречаясь с ними как со старыми друзьями.

Через 11 дней после начала плавания лихорадка забрала жизнь первого раба, чье тело вскоре было выброшенным в море, а Зак стал вслушиваться в каждых вдох Фокла с придыханием, надеясь, хотя бы на секунду, что оно не остановиться сегодня и что тот не испытает той же участи.

Так проходил каждый его день. С момента отплытия прошло уже 2 недели и несмотря на неприятности он мог сказать, что они подплывают, судя по ветру, сумевшему забраться даже так глубоко в трюм.

Если он правильно понял даты из разговоров моряков, то до весеннего солнцестояния оставался еще день. Из-за невозможности даже попытаться пробраться туда до этого времени, еще до наступления ночи, раздался сигнал остановиться. Он слышал разговоры о как минимум еще 4 лодках, уже ждущих их в этом месте, все принадлежащие воинам и исследователям, отправившимся сюда за деньги Крита. Их корабль должны были проплыть после них, как самый медленный из кораблей, больше ответственный за груз чем за скорость. Обычно так не делалось, все же такой вещи нужна была защита, но сочетание непредсказуемости течений и штормов создавало угрозу того что корабль врежется в один из других кто попытается пройти за ним.

Именно все это стало причиной дать рабам дополнительное время отдыха. Их направили обратно в камеры всего спустя половину дня работы, где Орайон почти сразу же направился к телу в углу, лежащему там же где он его оставил.

- Сегодня вы получите богатый ужин! У вас будет много работы завтра… - Солдат, сказавший это, казалось не совсем хотел это делать, что неудивительно, ведь, учитывая количество голодных ртов среди рабов, увеличенный рацион означает большую трату запасов.

Но на сегодня он отбросил эти мысли, лишь отдаленно переварив эту информацию прежде чем добраться до места своего назначения и сесть, посмотрев в сторону тяжелого дыхания. Он положил одну из рук на ладонь мужчины, желая почувствовать его пульс и давая ему знак что он здесь.

- Кха, это ты… сопляк? – Поняв, что у него теперь есть компания Фокл почти сразу же, хоть и с трудом проговорил это через хриплое горло прежде чем замолчать, тяжело дыша.

- Кто еще будет так заботиться о тебе, старая рухлядь? – Схватив миску с водой он поднес ее к губам старика, давая ему глотнуть того, что, он надеялся, даст ему дополнительную силу.

Он с жадность присосался к ней, но почти тут же закашлялся, расплескивая часть из нее прежде чем вновь упасть, немного затрясшись.

Между ними повисла тишина, во время которой один всеми силами пытался справиться с болезнью, а второй не мог найти в себе силы сказать хоть что-то.

- Я… Я плохо выгляжу?

Орайон посмотрел в сторону голоса с усмешкой, слишком кривой чтобы действительно выражать веселые эмоции.

- Если ты спрашиваешь того, кому не дают видеть, как ты выглядишь то тебе явно плохо. – Он был рад сказать, что его комментарий вызвал хрип, напоминающий его старый смех и легкое веселье в страдающем от боли голосе.

- Хах! Прямо в сердце, но действительно в цель… - еще один хриплый смешок сорвался с его губ прежде чем он вновь замолчал. Орайон вслушивался в то как его дыхание немного замедлялось, вместе с сердцебиением, пульс которого он мог почувствовать через его руку. Он надеялся, что это значит лишь то что лихорадка отступает, но ни на секунду не верил в это, что было еще страшнее для него.

Давно уже его не пробирало такое чувство беспомощности, неспособности самому решать свою судьбу… Но сейчас, сейчас он понял новые границы того насколько бесполезным и слабым человек мог себя чувствовать. Он мог лишь думать о том на что он готов был пойти чтобы помочь ему если бы мог, человеку, который был добр к нему, который помог ему пройти через несколько лихорадок в свое время и разделял с ним трапезу и разговор уже более чем 3 года.

Он чувствовал что-то монументальное в этот моменте, странное ощущение того что этот разговор был последним, который он вел с ним в этой жизни. Возможно, Фокл чувствовал то же самое, так как неожиданно к нему вернулась часть сил и его голос зазвучал немного более уверенно, когда он заговорил.

- Знаешь… Я всегда говорил, что мог точно сказать кому суждено, а кому нет стать свободным… - Он заговорил неожиданно, вырвав его из раздумий и заставив вслушаться в тон, чуть громче шёпота. – Но это не совсем правда. Я мог точно сказать кому это не суждено… С теми, у кого был шанс было сложнее.

Он замолчал на мгновение, но его голос стал еще немного более твердым за это время.

- Это приходит с достаточной наблюдательностью и временем в качестве раба… Возьмем в пример случайного парня. Полный духа и не сломленный, только ставший рабом… Я следил как скоро и как быстро он начал бы падать в пучину подчинения… Это был первый признак того, способен ли человек найти путь наружу, готов ли он не просто смириться с его новой участью, а пытаться бороться за того себя который когда-то был свободен.

Он на секунду замолчал, прежде чем продолжил.

- Затем я проверял его характер и причину по которой он стал рабом, это часто помогает. Те, кто попал в эту судьбу из-за злодеяний или долгов редко становятся свободными, если только не переосмыслят свои поступки… И даже тогда часто могут посчитать что заслужили эту участь как кару, от чего не имели даже желания свободы. Чертово самобичевание… - Фокл говорил это грустно, будто вспоминал кого то, что скорее всего так и было, судя по словам, наполненным кислым вкусом которые он сказал дальше. –Хотя они могут совершить что-то еще более гнусное чтобы выбраться. Мерзкие ублюдки, помню пару таких…

- Так или иначе, с другой стороны от тех, кто стал рабами из-за преступлений, те кто были проданы, получив эту участь в результате завоеваний, несправедливости или были рождены рабами имели больше шансов. И этот шанс был все выше чем сильнее они были готовы бороться за него, используя сильные стороны, будь то стратегия, экзотичность или что-либо еще.

- К чему ты все это? Мне кажется ты уже говорил это, и не раз. Про освобождения и что я должен иметь надежду и удачу. – Он не был уверен, что хотел потратить эти мгновения, когда его друг был в сознании на то чтобы просто поболтать, о чем то, о чем он думал, что уже говорил с ним бесчисленные разы. Почему снова сейчас? Разве пока у него была эта сила нельзя было погрузиться в общие воспоминания и хорошие истории?

Но Фокл не был согласен.

- Не перебивай меня! – Слегка приподняв голову Фокл зарычал намного более злым и недовольным голосом чем позволяла бы ему лихорадка. Но такое действите потребовало много его сил, а потому вскоре он вновь лег на предоставленное место бтон резко перевел дыхание прежде чем опуститься обратно на подушки мужчина замолчал, переводя дыхание прежде чем продолжить.

- Ты прав, я говорил множество раз что ты справишься… Но говорил ли я когда-либо все причины, по которым я считаю, что у тебя есть шанс? Почему я вообще так часто говорю тебе это? – Орайон должен был признать, что тот прав, а потому он покачал головой, вслушиваясь в каждое слово.

- Потому что в тебе есть что-то… Уникальное. Ты был странным малым. Не отрицай это. – Увидев уже готового возмутиться парня он быстро перебил его, ухмыляясь при виде того как этот юноша, смелый и стойкий, отступает под его тоном. Но все же, Фокл отводил взгляд, продолжая говорить.

- Тебя предали, продали, ты прожил рабом с детства и до взрослого возраста, ты не знал настоящей свободы даже десяти лет прежде чем тебя постигла такая участь… По всем признакам и моему опыту ты должен был быть сломлен, лишь безвредной, вяло шагающей фигурой, готовой подчиниться всему и лишь ожидая своей смерти, погибели от болезни или…

- Так, ладно, мысль понятно… Фокл, к чемуты клонишь? - Орайон не мог скрыть раздражения на мужчину, описывающего образ его молодого «я» так грубо.

- Ой, как будто я не прав. Вспомни Гара! Он стал рабом на 2 года позже тебя по времени и уже спустя 5-6 лет не мог нормально вспомнить как жить свободным. А ты почти вдвое дольше был и все еще боролся, даже когда первый был рабом на ферме, а ты в шахтах. И не отрицай! Это ты сказал это, не я! - Он вздохнул, вновь вернувшись к более тихому тону. – Но ладно. Все равно это не самое главное. Главное то, что ты был аномалией. Выходящим за все признаки моих обычных наблюдений. Да, ограничения твоего зрения было ужасным, хотя я все еще не знаю почему они это сделали, любитель хранить свои секреты. Факт в том, что это было ужасно и все же ты имел хоть и затухающий, но запал. И да, твоя жизнь как раба в некоторой степени была даже похуже тех, кто провел в этой роли дольше тебя. Но сломило ли это тебя? Черт возьми нет! – Восторженный голос с которым он это говорил вызвал мгновенно сразу две вещи: шипение от ближайших рабов и сильный, сухой кашель Фокла, который, казалось, высасывал остатки той энергии, которую он смог набрать чтобы сказать все это.

- Ты был невероятен парень… Я совершил глупость и в порыве гнева убил человека. Он заслужил это, поверь мне, заслужил. И я имел полное право отомстить ему. Но я не подумал, сделав это публично вместо того чтобы оказаться после этого безнаказанным… К тому же я потерял чувство ценности жизни после того инцидента и потому меня не волновала моя смерть и ее причина… Когда я стал рабом я знал, что это будет мой пожизненный приговор… По моим собственным наблюдениям, если бы кто-то увидел бы меня тогда, он бы сказал точно то же самое…

Он погрузился в себя, снова явно испытывая эмоции и воспоминания, отклоняясь от темы.

- Возможно именно в этом причина того что я мог так хорошо различать людей… Я с самого начала был без запала, а потому, смотря на остальных, мог увидеть их свет и его интенсивность, не засвеченные моим собственным. Как человек, стоящий во тьме и потому видящий свет намного лучше, в контрасте… - Его голос становился отдаленным и менее похожим на его, заставляя Орайона сдерживать гнетущее чувство в груди.

- Твой запал горел ярко, почти сразу это было видно. Несмотря на то, что он почти погас он был ярче чем у многих… Я не хотел, чтобы он погас, не желал этого. Я кормил его малыми поленьями, вызывал в тебе надежды и желания, напоминал о всем том что ты мог бы испытать, став свободным. Я питался твоим огнем, найдя новое желание в своем сердце, возможность стать частью жизни человека, который будучи тем, от кого ожидали подчинения, имел дух того, кому предрешено подчинять. Хах… Хорошо сказал, запомни это. Я такое уже, наверное, не повторю.

- Я сделаю это… - Голос Орайона казался надломленным, но старик этого не заметил.

- Если не считать твоего духа, то твой ум… Черт возьми, сколько раз он меня удивлял. Неожиданные вещи, которые ты умудрялся творить в своей голове, занимая себя без возможности увидеть дневной свет… Я никогда не был так уверен, что кто-то получит освобождение. Ты не был создан чтобы кому-то подчиняться… Нет… Это просто не сходилось.

- Я могу с гордостью сказать, что я стал причиной, по которой твое пламя загорелось еще ярче, что я даровал тебе еще запала, который мог бы гореть и давать тебе сил… Но сейчас… Ты ведь чувствуешь это, не так ли? Мне ведь здесь не долго… - Его тон закончился тишиной, звуком, заполнившим всю комнату. Орайон знал, что он был не единственным кто слушал их речь, но даже и так он думал, что они оставят их в покое. Судя по молчанию, нет.

- Да… Твое сердце все чаще еле слышно… Я… Я не уверен, что ты доживешь до того, как мы доберемся до архипелага…

-… Хорошо, это хорошо… - Орайон не знал какой реакции он ждал от Фокла на это, но точно не облегченного вздоха от старика, цепляющего за жизнь из злобы и упрямства. Он смотрел на него с недоумением, не видя его как такового, но волшебным образом ощущая, что тот смотрел на него в ответ.

- Ты не должен ограничивать себя из-за этого старика. Меня ждет царство Аида, будь то Асфоделивы поля, поля Элизиума или Тартар… Но ты, я верю, что у тебя есть шанс там. Я был здоровым как бык последние 5 лет, как минимум для своего возраста и предмета занятости, но именно сейчас, когда на пути большое испытание с, возможно, большими наградами, я теряю силы? Если это не судьба, то я не знаю, что.

- Я питал твой огонь надеждой и верой в тебя. Но вместе с тем я обложил его камнями в виде себя самого чтобы я мог это сделать… Я умру, а твое пламя потеряет ограничения, вновь загорится и получит потенциал солнца!

Резко дернув руку и схватив Орайона за запястье, мужчина посмотрел прямо на него, от чего Орайон чувствовал, как тот разглядывает его душу, мгновенно сменив тон с полного радостного предчувствия на серьезный. И хотя он мог лишь ощущать его ладонь он знал, что его взгляд направлен на него.

- Я хочу, чтобы ты дал мне одно обещание, всего одно. Сделаешь это как мой подарок на смерть? – Он не мог не сглотнуть, кивнув и ожидая ответа.

- Не переставай идти и бороться. Верь в свои убеждения и принципы… а когда ты наконец станешь свободным и великим… Построй мне памятник с парочкой крутых фраз и расскажи, что за безумие ты натворил. Ты обещаешь мне это? Обещаешь, что твой огонь останется таким же ярким если не ярче?

Орайон не знал, что сказать. Он не мог вымолвить не слова, но его друг ждал, а потому он кивнул, серьезно, с убежденностью и верой, если не в себя, то в человека, который был готов поверить в него.

- Клянусь своими глазами… - Лишь несколько раз он давал это обещание, обещание поставить самое дорогое что у него было с эмоциональной точки зрения: пообещать то что возможно, когда-нибудь, дало бы ему возможность наконец увидеть мир, так давно ставший полностью черным.

И Фокл принял это, кивнув и откинувшись обратно на спину, лишь шепча из раза в раз одно единственное слово, пока не уснул еще одним, беспокойным сном.

- Хорошо… хорошо… хорошо…

*

Фокл не дожил до рассвета. Проснувшись после долгой ночи без лихорадочных бормотаний и выкриков мужчины он в старой привычке попытался прислушаться к его дыханию, слыша в ответ лишь тишину.

Он не паниковал, не пытался судорожно ощупать пульс. Что-то в том разговоре, который они вели вчера, подсказывало ему что Фокл тогда уже знал о своей кончине, тратя последние силы на это сопутствие для него. Но впервые за многие годы, с момента того как его в очередной раз наказали за рыдания его первый рабовладелец, он почувствовал, как бинты под глазами намокают пока он в молчании, оплакивал своего друга.

Но ничего так и не изменилось. Ему не дали много времени на горе. Люди пришли с простыми пайками хлеба, выданными, что необычно, до спуска к веслам. Это, в дополнении к вчерашней порции рыбной похлебки, было почти достаточным чтобы почувствовать чуждое ощущение сытости. Это радовало, но и настораживало. Если им дают столько еды, то потребуют не меньше работы. И он не знал, что могло бы стоить таких порций. Впрочем, зная место их назначения, это могло быть все что угодно.

Он почти бессознательно делал то же самое что и каждое утро, спускаясь к веслам и схватившись за них, на мгновение задумавшись о том, когда же раздастся остроумная шутка, призванная вырвать его из плена собственных мыслей… Но разве он не знал лучше? Он не слышал их уже много дней. К сожалению, с осознанием этого так же пришло и то что теперь он не услышит их и после тяжелого дня.

Из раздумий его вырвал голос, разнесшийся по всей нижней палубе во всей силе.

- Слушайте сюда! – Крикнув и привлекая к себе внимание всех, солдат заговорил. – Вчера вечером мы остановились на краю объединённых течений! Уже через четверть часа вам будет отдан приказ войти в эти воды! Они хаотичны и непостоянны, часто меняющиеся с частотой течения мысли Тютхе! – Мужчина, кем бы он ни был, казалось испытывал какое-то благоговение к такой силе разрушения, созданной самой природой, но быстро вернул себе серьезное выражение лица, говоря яростно и не терпя возражения.

- Корабль будет вертеть из стороны в сторону неизвестное количество времени! Из одного водоворота в другой! Вы должны внимательно следить за командами надзирателя чтобы менять курс с максимальной скоростью чтобы избежать того чтобы мы разбились о волны…

- А если вы посмеете отлынивать! – По звуку скользящей стали Орайон мог сказать, что тот достал свой клинок. – Если вы это сделаете, и мы все равно выживем… То я лично вынесу предложение о том, чтобы казнить каждого из вас!

Дав этим словам уложиться, он отдал несколько тихих приказов морякам, которым было поручено присматривать за ними, прежде чем звук его удаляющихся шагов окончательно стих. Каждый раб погрузился в глубокую тишину. Они могли понять серьезность ситуации, наблюдая напряженность в позах солдат, сравнимую лишь с большой облавой на пиратские флота. Это будет серьезная битва за выживание, даже если она будет более безопасной чем если бы они пытались сделать это в любой другой день года кроме весеннего солнцестояния.

Они не имели смелости что-либо сказать, общаясь лишь взглядом и легкими жестами. Орайон не мог не почувствовать себя еще более отчужденным из-за этого. Он не видел взглядов. Не знал знаков для общения. Лишь звуковые, те, которые никто бы не использовал сейчас. Он не мог не подумать о Фокле. Если бы он был здесь его рука лежала бы на его плече, слегка постукивая в их придуманном языке молчаливых разговоров

Но его здесь не было. И он должен был смириться, забыть и отбросить его. Он, как и многие вокруг, обратились в себя, желая почувствовать сытость желудка, силу в слегка отдохнувших мышцах. Они медленно погружались в тишину ожидая сигнала. Орайон услышал его первым. Звук рога, раздававшийся с верхней палубы.

Сразу за ним раздался первый удар барабана. Медленный, но все нарастающий. Привычная рутина, подталкивающая его почти на интуитивном уровне. Вскоре он думал лишь о движениях своих рук, толкающих в симметрии с остальными весло. Он прислушивался к ощущениям сопротивления, возникающего из-за морских волн, вспоминая давно видимые картины океана и прибрежных пейзажей, описание которых время от времени делал Фокл для его развлечения.

Новая неприятная мысль почти заставила его дрогнуть, но вместе с этим заставила вспомнить недавний разговор, в шуме волн имевший какое-то странное, потустороннее очарование. «Не переставай идти и бороться»

Незаметно для него звук барабанов стал яростнее и четче, предупреждая о том, что они входят в опасные воды, но это лишь разожгло его мысли. Он заметил, как его весло дернулось от резко сменившихся течений, но долгий опыт и странный огонь в груди помог ему удержать его. Он подстраивался под удары барабана с невиданной эффективностью, пока его движения становились четче. Где-то в его сознании он начал понимать, что погружается в себя, в то состояние в которое он убегал чтобы избежать той болезненной рутины раба до встречи со своим немолодым другом. Но сейчас дело было не в бегстве. Все его чувства подсказывали ему что он должен был это сделать. Слившись со звуками и ощущая все пространство вокруг резко обострившимися чувствами, он словно сливался с кораблем. Скрип досок смешивался с ударами барабана. Звуки штормовых течений, сплетенных в замысловатые переплетения и водовороты, разносились в виде эхо, обволакивая его тело, словно невидимый груз. И все же это не было неприятным. Каждый звук, каждое ощущение и запах, все это сливалось в неизведанную синхронию, подталкивающую его вперед.

Казалось прошла вечность пока он был в этом состоянии, каждое его действие было выполнено механически, следуя течениям и звукам. Но к тому моменту как величественные потоки немного успокоились к неизвестной песне в его голове добавился запах дождя и грозы вместе со звуками далекого, но приближающегося грома.

Вся атмосфера на корабле и пространстве, казалось, накалялась. Главное препятствие перед входом в моря архипелага. Ощущения того как его руки стонут от напряжения, возросшего из-за бурлящих ветров, толкающих их обратно в переплетения водоворотов, а также из-за уменьшившегося числа тех, кто держал весла. Не все были готовы к резким изменениям и смогли сохранить их не расколотыми или вырванными из рук морем. Дополнительная энергия, необходимая ему, буквально наполняла его, заставляя выталкивать те резервы, накопленные им от лишней еды вчера вечером. Сейчас наставление о том, что он должен продолжать идти казалось действительно пророческими. Впрочем, может в этом и суть? Может в момент смерти человеку раскрывается часть будущего. Кто знает…

Резкий звук грома, раздавшийся одновременно с неожиданным, резким звуком расплескивающейся воды, всего в нескольких метрах от него, за кораблем, указал на то что молния ударила совсем недалеко. Он не знал, но был уверен, что та способна уничтожить их если бы попала. Ее запах, запах силы и дикой, необузданной энергии, заставил его почувствовать гнев на собственную беспомощность, от чего он вновь толкнул, понимая, что испуг вывел из равновесия несколько других рабов, судя по тому как все вздрогнули.

Проходили часы пока он истощал себя, переходя из одного наклона корабля в другой. Но он чувствовал, что они близко. Штормы и ветра вокруг были словно гибкая древесина, которая все сильнее натягивалась, давя на них и пытаясь выбросить в бушующие воды. И это работало. Но их усилий хватало, и он чувствовал, что в любой момент древесина наконец не сможет больше прогибаться и расколется с треском.