Там, где кончается страх

— Ладно, господа художники, — произнес он уже громче, обводя мастерскую спокойным взглядом. — Предлагаю оставить экзистенциальные страдания, философские поиски себя и попытки понять мисс Миллер хотя бы до следующей недели. Сегодня у меня для вас новости куда интереснее.

По аудитории тут же прокатился оживленный гул. Кто-то наконец убрал телефон в карман, кто-то перестал лениво отмывать кисти в раковине, а Лео театрально хлопнул в ладоши так громко, будто только что услышал объявление о досрочных каникулах.

— Надеюсь, хорошие? — с надеждой спросил он, широко улыбнувшись профессору. — Потому что плохих за этот семестр уже было столько, что еще одной новости моя психика просто не выдержит.

Харрис даже не поднял головы от журнала.

— Для вас, мистер Росси, любые новости автоматически становятся плохими, если после них приходится работать.

Лео картинно приложил ладонь к груди.

— Это ужасная клевета, профессор. Вы сейчас публично разрушили мой образ ответственного и трудолюбивого студента.

— Какой именно образ? — спокойно уточнил Харрис, перелистывая страницу. — За три года обучения я с ним так и не познакомился.

По мастерской прокатился смех.

— Вот видите? — трагично вздохнул Лео, разведя руками. — Даже шанса не дали оправдаться.

— Потому что оправдания обычно занимают у вас больше времени, чем сама работа.

— Несправедливо...

— Зато честно.

Лео обреченно покачал головой и опустился на край стола.

— Иногда мне кажется, что вы просыпаетесь по утрам исключительно с мыслью: «Как бы сегодня красиво уничтожить самооценку Росси?»

— Ошибаетесь.

— Правда?

— Это приходит спонтанно.

Смех в аудитории стал громче.

Харрис дождался, пока шум немного утихнет, закрыл журнал и медленно прошелся между рядами мольбертов.

— Обычно в конце семестра каждый из вас получает свободную тему для итоговой работы, — начал он уже серьезнее. — Кто-то пишет городской пейзаж, кто-то выбирает натюрморт, кто-то работает с человеческой фигурой. Но за последние месяцы я внимательно наблюдал за вами. Не только за тем, как вы рисуете. За тем, как вы думаете, как выбираете композицию, какие ошибки повторяете из раза в раз и, наоборот, что получается у вас настолько естественно, что вы сами этого не замечаете. Поэтому в этом году я решил немного изменить правила.

В мастерской сразу стало тише.

Даже те, кто обычно разговаривал во время объяснений, сейчас внимательно слушали.

— Задания будут индивидуальными, — продолжил профессор, медленно прохаживаясь между мольбертами. — Сара, вы продолжите работать с детскими портретами. Никто в этой группе не умеет так ловить искренние эмоции ребенка, как вы.

— Правда? — девушка даже растерялась от неожиданности. — Спасибо... Я очень хотела продолжить эту серию.

— И продолжите, — кивнул Харрис. — Только на этот раз попробуйте меньше идеализировать детей. Они бывают не только милыми. Иногда они хитрые, злые, упрямые и ужасно смешные. Покажите это.

Сара быстро закивала, что-то записывая в блокнот.

— Джеймс, — профессор перевел взгляд на высокого парня у окна. — Вам достается архитектурная серия. Но я не хочу видеть красивые здания. Их фотографируют туристы. Я хочу увидеть характер города. Чтобы по вашей работе человек понял, чем Чикаго отличается от Нью-Йорка, даже если убрать все вывески.

— Постараюсь, профессор, — серьезно ответил Джеймс.

— Не постарайтесь.

Харрис остановился возле него.

— Сделайте.

Тот молча кивнул.

Профессор перевернул страницу журнала.

— Мистер Росси...

Лео резко выпрямился и поднял указательный палец.

— Одну секундочку. Прежде чем вы скажете мое задание... можно я угадаю?

Харрис терпеливо посмотрел на него.

— Попробуйте.

— Что-нибудь эффектное. Современное искусство. Абстракция. Модная инсталляция. Возможно, человеческие эмоции через форму...

— Цветы.

Лео несколько секунд молча смотрел на профессора.

— Простите?

— Цветы.

— Нет, я услышал. Просто надеялся, что это была шутка.

— Нет.

— Профессор... — Лео медленно опустился обратно на стул. — Вы снова отправляете меня рисовать цветы?

— Именно так.

— Это дискриминация талантливых людей.

— Нет, мистер Росси. Это последствия ваших собственных слов.

— Каких именно?

— В начале семестра вы почти полчаса убеждали меня, что способны увидеть красоту абсолютно во всем.

— Ну...

— Вот и докажите.

По аудитории снова прокатился смех. Лео тяжело вздохнул и трагично посмотрел в потолок.

— Иногда мой длинный язык становится причиной очень серьезных проблем.

— Наконец-то мы нашли вопрос, в котором полностью согласны.

Даже самые серьезные студенты не смогли сдержать улыбки. Профессор перевел взгляд на меня. На этот раз он не говорил сразу. Будто намеренно выдерживал паузу.

— Арианна.

Я молча подняла голову.

— Вам я хочу предложить совершенно другую работу.

По аудитории снова стало тихо.

— Вы лучший портретист на курсе, — спокойно произнес Харрис. — Не потому что идеально знаете анатомию. Не потому что уверенно работаете со светом. А потому что умеете замечать то, что большинство людей предпочитает не видеть. Именно поэтому ваши портреты так цепляют. И именно поэтому я хочу дать вам самую сложную задачу из всех.

Я невольно нахмурилась.

— Какую?

— Со следующей недели в мастерскую начнет приходить университетская хоккейная команда. Игроки будут позировать для занятий факультета искусств.

По аудитории тут же пронесся удивленный шепот.

— Но писать их будете именно вы.

***

Пара закончилась почти одновременно со звонком.

По аудитории сразу прокатился привычный шум. Кто-то торопливо собирал кисти, боясь опоздать на следующую лекцию, кто-то продолжал спорить с преподавателем о композиции, а кто-то уже успел достать телефон и принялся обсуждать неожиданную новость про хоккейную команду.

— Нет, ты вообще представляешь? — восторженно произнесла девушка за соседним мольбертом, торопливо застегивая рюкзак. — Они правда будут сюда приходить.

— Я надеюсь, капитана тоже позовут.

— Конечно позовут. Без него команда вообще никуда не ходит.

— Господи... я теперь впервые в жизни не пропущу ни одного занятия по живописи.

Лео выразительно закатил глаза и повернулся ко мне.

— Вот скажи честно... это нормально?

Я застегнула папку с рисунками и вопросительно посмотрела на него.

— Что именно?

— То, что люди готовы полюбить искусство исключительно из-за красивых спортсменов.

— Если это приведет их в музей, значит, польза все-таки есть.

— Ари, ты безнадежна, — тяжело вздохнул он, поправляя ремень сумки. — Ты сейчас должна была хотя бы сделать вид, что тебе интересно.

— Мне интересно.

Он даже остановился.

— Правда?

— Конечно.

Лео довольно улыбнулся.

— Ну вот. Я уже начал переживать.

— Мне интересно рисовать людей.

Его улыбка медленно исчезла.

— Иногда я забываю, что мы воспринимаем этот мир совершенно по-разному.

Я пожала плечами.

— Они же все равно будут сидеть неподвижно.

— Господи...

Он прикрыл лицо ладонью.

— Ты сейчас сказала это так, будто профессор принесет вам не хоккеистов, а гипсовые бюсты.

— Для портретиста разница не такая уж большая.

— Нет, все-таки ты невозможная.

Мы вышли из мастерской вместе с остальными студентами. Просторный коридор художественного корпуса постепенно наполнялся людьми. Кто-то спускался по лестнице, кто-то стоял возле автоматов с кофе, обсуждая предстоящие экзамены, кто-то уже спешил на улицу.

Я почти не обращала внимания на окружающих. В голове крутились слова профессора.

«Вы пишете людей такими, какими сами их чувствуете.»

Странная фраза. Не знаю, почему именно она никак не хотела исчезать из мыслей.

Мы как раз свернули к главному холлу, когда тяжелые двери спортивного крыла распахнулись. Сначала послышались голоса. Потом смех. Через несколько секунд в коридор буквально хлынула группа высоких парней в тренировочной форме с эмблемой университета. От них пахло холодным воздухом, льдом, спортивной мазью и тем особенным запахом раздевалки, который невозможно перепутать ни с чем другим. Они громко переговаривались, толкались плечами, спорили о чем-то так эмоционально, будто матч продолжался даже после окончания тренировки.

Реакция последовала мгновенно. Несколько девушек впереди резко замедлили шаг. Кто-то торопливо поправил волосы. Кто-то сделал вид, что очень внимательно рассматривает объявления на стенде. Кто-то вообще достал телефон.

Лео тихо фыркнул.

— Началось...

Я лишь мельком посмотрела в ту сторону.

Обычные парни. Уставшие после тренировки. Растрепанные. С мокрыми волосами. Один смеялся так громко, что его голос перекрывал остальных. Другой на ходу жонглировал хоккейной шайбой. Третий что-то увлеченно рассказывал, размахивая руками. Ничего особенного.

Я спокойно отвернулась и пошла дальше. В этот самый момент кто-то случайно задел меня плечом. Не сильно. Скорее вскользь. Меня будто ударило током, инстинктивно я отпрыгнула.

— Извини, — раздался низкий мужской голос совсем рядом.

Я автоматически подняла глаза. Передо мной стоял высокий парень, наверное, под метр девяносто. Даже немного сутулившись под тяжестью хоккейной сумки, он все равно возвышался надо мной почти на голову. Темные, почти черные волосы после тренировки были влажными и беспорядочно падали на лоб, несколько прядей прилипли к вискам. На скулах еще блестели капли пота, а ворот темной спортивной кофты был расстегнут, открывая крепкую шею. Под тонкой тканью отчетливо угадывались широкие плечи и сильное тело человека, который проводит на льду большую часть своей жизни.

Но больше всего цепляли глаза.

Теплые карие.

Удивительно спокойные.

Без привычной для многих парней самоуверенности или желания произвести впечатление. Он смотрел прямо на меня с легкой виноватой улыбкой, терпеливо ожидая моей реакции, словно действительно переживал, что случайно напугал незнакомую девушку.

— Ничего страшного, — ответила я так же спокойно и, поправив ремень сумки, пошла дальше, даже не обернувшись.

Через несколько шагов я уже забыла об этом столкновении. Для меня он был всего лишь еще одним студентом. Еще одним лицом в бесконечной толпе университета. Я даже не подозревала, что для кого-то другого эти несколько секунд окажутся началом истории, которая изменит жизнь нас обоих.

Глава 2

Маттео

Будильник начинает вибрировать ровно в семь тридцать. Не звонить — именно вибрировать. Я отключил все мелодии еще несколько месяцев назад. Не потому, что они раздражали. Просто не вижу смысла просыпаться под звук сирены, если можно открыть глаза от легкой вибрации телефона. Я нащупываю его на прикроватной тумбе почти вслепую, выключаю экран и еще несколько секунд лежу неподвижно, уставившись в белый потолок. Мышцы неприятно ноют после вчерашней тренировки, плечи будто налиты свинцом, а поясница напоминает, что идея тренера добавить силовую в конце ледовой была самой настоящей пыткой. Отлично. Новый день начинается с ощущения, будто ночью по мне проехался грузовик.

Я медленно поднимаюсь с кровати, разминаю шею и слышу тихий хруст позвонков. Великолепно. Двадцать лет, а организм уже ведет себя так, словно мне далеко за шестьдесят. Если сейчас заставить меня завязать шнурки без разминки, боюсь, придется сначала вызвать врача. Натягиваю серые спортивные штаны, первую попавшуюся футболку и, по привычке, сразу застилаю кровать. Никто не проверит, никто не сделает замечание, если я этого не сделаю. Просто терпеть не могу беспорядок. Наверное, это единственная привычка, которую я действительно унаследовал от отца. Вещи должны лежать на своих местах. Кровать должна быть застелена. Посуда — вымыта. План на день — в голове. Когда вокруг порядок, становится проще не думать обо всем остальном.

Квартира встречает привычной тишиной. Именно поэтому я и живу здесь, а не в особняке Романо. Отец до сих пор считает, что это самая бессмысленная трата денег в моей жизни. Каждый раз, когда мы видимся, он повторяет одну и ту же фразу: «Зачем платить за съемную квартиру, если у тебя есть дом?» Я никогда не отвечаю честно. Потому что ответ ему не понравится. Дом у меня действительно есть. Огромный. Роскошный. С высокими потолками, охраной, десятком гостевых комнат и людьми, которые никогда не перестают куда-то идти, что-то обсуждать и принимать решения. Только вот тишины там не бывает. А здесь бывает. Здесь никто не стучит в дверь в семь утра. Никто не вызывает меня в кабинет посреди завтрака. Никто не обсуждает дела семьи за соседней стеной. Только я, шум кофемашины и просыпающийся Чикаго за панорамным окном.

Пока варится кофе, я открываю холодильник. Как и ожидалось, выбор не отличается разнообразием. Яйца. Бекон. Апельсиновый сок. Пара банок энергетика, которые я обещал себе больше не покупать. Половина упаковки сыра. На этом фантазия заканчивается. Через несколько минут кухня наполняется запахом жареного бекона, а по телевизору уже вовсю обсуждают вчерашний матч НХЛ. Ведущие спорят из-за отмененной шайбы так эмоционально, будто лично потеряли из-за этого Кубок Стэнли. Я слушаю их вполуха, скорее по привычке, чем из интереса. Когда живешь один, любой голос в квартире постепенно перестает казаться лишним.

Моя квартира вообще мало похожа на жилье человека, которого отец с детства готовил к совершенно другой жизни. Здесь нет дорогой мебели, коллекционного оружия, антиквариата или картин за десятки тысяч долларов, которыми так любят украшать особняки состоятельные семьи. Белые стены. Темно-серый диван. Большой телевизор. Кухонный остров. Все максимально просто. Зато хоккей здесь буквально повсюду. Возле балконной двери стоят две клюшки. У входа так и лежат коньки после вчерашней вечерней тренировки. На спинке стула висит форма с эмблемой университета, которую я вчера поленился убрать в шкаф. Если кто-нибудь впервые окажется здесь, он вряд ли догадается, чем занимается моя семья. Зато сразу поймет, чем живу я.

Я успеваю сделать всего пару глотков кофе, когда телефон, лежащий на кухонном острове, начинает вибрировать. Экран загорается всего на несколько секунд, но этого достаточно, чтобы я увидеть имя.

Отец.

Я не тороплюсь отвечать. Не потому, что не хочу с ним разговаривать. Просто прекрасно знаю, о чем пойдет речь. Он никогда не звонит спросить, как дела. Не интересуется, как прошла игра или сдал ли я очередной экзамен. Если отец набирает мой номер, значит, ему что-то нужно.

Телефон вибрирует еще раз.

Я провожу пальцем по экрану и подношу его к уху, продолжая смотреть через панорамное окно на медленно просыпающийся город.

— Доброе утро, — спокойно произношу я.

На другом конце несколько секунд стоит тишина. Не неловкая. Скорее привычная. Отец никогда не начинает разговор с лишних слов.

— Сегодня вечером семейный ужин, — наконец произносит он своим ровным, низким голосом. Тем самым голосом, после которого большинство людей автоматически начинают выпрямлять спину.

Я машинально перевожу взгляд на часы.

Половина восьмого.

— У меня вечерняя тренировка, — отвечаю так же спокойно, без попытки спорить или искать оправдания.

— После.

Всего одно слово. Короткое. Без вопросительной интонации. Не просьба. Не приказ. Просто факт.

Я тихо выдыхаю.

— Во сколько?

— В восемь.

— Хорошо. Буду.

Отец не отвечает сразу.

Я слышу только едва различимое шуршание бумаг. Наверное, он снова работает одновременно с разговором. По-другому я его почти не помню.

— Не опаздывай.

Связь обрывается. Даже без привычного «до встречи».

Я опускаю телефон на стол и несколько секунд молча смотрю на погасший экран.

Со стороны может показаться, что разговор вышел холодным. Наверное, так и есть. Но дело вовсе не в отсутствии чувств. Просто отец никогда не был человеком, который говорил лишнее. В нашей семье вообще редко произносили то, что можно было понять без слов.

Если он приглашал на ужин — значит, я должен приехать.

Если говорил «не опаздывай» — значит, вечером будут обсуждать что-то важное.

И если звонил лично, а не через одного из братьев...

Значит, причина действительно была серьезной.

Я делаю еще один глоток уже успевшего остыть кофе и невольно усмехаюсь.

Забавно.

Большинство парней моего возраста получают звонки от родителей с вопросами вроде: «Ты поел?» или «Когда приедешь домой?»

Мой отец ограничивается пятью предложениями.

И каким-то образом этого всегда оказывается достаточно.

Через двадцать минут я уже выхожу из подъезда, на ходу застегивая черную университетскую куртку. Октябрь в Чикаго никогда не спрашивает, готов ли ты к холоду. Он просто однажды приходит и начинает продувать город насквозь. Ветер тут же забирается под воротник, заставляя поднять плечи, а ледяной воздух окончательно прогоняет остатки сна. Я нажимаю кнопку на брелоке, и стоящий через несколько парковочных мест темно-серый «Range Rover» коротко мигает фарами. Машину отец подарил мне на девятнадцатилетие. Я тогда долго пытался отказаться. Безуспешно. Если глава семьи Романо что-то решил, переубедить его почти невозможно. Поэтому теперь я просто езжу на слишком дорогой машине и стараюсь не думать о том, сколько студентов нашего университета могли бы оплатить год обучения за ее стоимость.

Дорога до кампуса занимает чуть меньше двадцати минут. Утренний поток машин уже успевает собрать привычные пробки, радио тихо играет где-то на фоне, а я почти не слушаю ведущего, который обсуждает результаты вчерашнего бейсбольного матча. Голова занята совсем другим. Семейный ужин. Если отец позвонил лично, значит, вечером речь пойдет явно не о том, как проходит мой сезон. Скорее всего, опять разговоры о семье, о будущем, о том, что я слишком редко появляюсь дома. Он никогда не говорит этого напрямую, но я слишком хорошо его знаю. Иногда достаточно одного взгляда, чтобы понять, чем закончится вечер.

Стоит мне свернуть на парковку университета, как привычная тишина заканчивается. Кампус уже живет своей жизнью. Студенты идут между корпусами с кофе в руках, кто-то сидит прямо на ступенях, повторяя материал перед парой, кто-то спорит так эмоционально, будто от этого зависит судьба человечества. Стоит мне захлопнуть дверь машины и сделать всего несколько шагов в сторону главного корпуса, как дорогу неожиданно преграждает девушка в короткой кожаной юбке и объемной университетской толстовке. Кажется, мы пересекались пару раз на каких-то вечеринках после матчей, но имени я так и не запомнил. Она опирается бедром о соседнюю машину, словно специально ждала именно здесь, и лениво улыбается, поймав мой взгляд.

— Ну наконец-то, — произносит она с притворным облегчением, скрестив руки на груди. — Я уже начала думать, что ты специально приезжаешь в университет в разное время, лишь бы со мной не столкнуться.

Я останавливаюсь в паре шагов от нее и невольно усмехаюсь.

— Не исключено.

— Как грубо, — девушка картинно прикладывает ладонь к сердцу, но в ее глазах пляшут веселые искры. — А я ведь хотела начать утро с чего-нибудь приятного.

— Например?

Она делает еще один шаг ближе, сокращая расстояние между нами почти до неприличного.

— Например... с тебя.

Несколько секунд она молчит, внимательно наблюдая за моей реакцией, а потом слегка наклоняет голову набок.

— Маттео, скажи честно, сколько раз мне еще придется намекнуть? Или ты действительно настолько непрошибаемый?

— Возможно, второе.

— Не верю. Любой нормальный парень уже давно понял бы, что девушка, которая третий раз за неделю караулит его на парковке, явно хочет не обсудить домашнее задание.

Я тихо выдыхаю.

— Это я понял.

— Тогда почему каждый раз делаешь вид, будто ничего не происходит?

Она улыбается еще шире и проводит пальцем по ремню моих джинс, словно случайно задерживая руку.

— Знаешь... у меня сегодня свободная квартира. Соседка уехала к родителям до понедельника. Совпадение, конечно, удивительное.

Я аккуратно убираю ее руку, не позволяя ей коснуться меня снова.

— Очень удивительное.

— И?

— И надеюсь, вы хорошо проведете выходные.

Она тихо смеется.

— Нет, ну это уже даже обидно. Я сейчас буквально открытым текстом предлагаю тебе провести незабываемую ночь вместе.

— Я заметил.

— И?

Я пожимаю плечами.

— Ничего не изменилось.

Она недоверчиво смотрит на меня несколько секунд.

— Серьезно? Ты мог бы сделать со мной всё, что пожелаешь. И ты сейчас просто... отказываешься?

— Да.

— Даже не подумаешь?

— Уже подумал.

— И что решил?

— Что через час у меня тренировка.

Девушка закатывает глаза так выразительно, что я едва сдерживаю улыбку.

— Господи... Ты опять про свой хоккей.

— Потому что он никуда не делся.

— Маттео, — она качает головой, — иногда мне кажется, что ты любишь лед гораздо сильнее, чем женщин.

— Не исключено.

Она несколько секунд молчит, потом неожиданно улыбается уже без привычной самоуверенности.

— Ладно. Знаешь что? Теперь мне хотя бы понятно, почему вокруг тебя столько слухов.

— Каких именно?

— Что ты либо святой... либо совершенно безнадежный.

— Второе звучит правдоподобнее.

Она смеется, делает шаг назад и поднимает руки в знак капитуляции.

— Хорошо, Романо. Сдаюсь. Но если однажды передумаешь...

— Не передумаю.

— Даже договорить не дал, — фыркает девушка. — Ладно. Тогда хотя бы выиграй следующий матч. Должна же быть хоть какая-то польза от того, что ты отвергаешь девушек.

Она разворачивается и неторопливо уходит к своему корпусу, а я наконец продолжаю путь к главному входу.

— Иногда мне кажется, что ты родился знаменитым, — со смешком произносит Джейсон, который, оказывается, наблюдал за всей сценой, прислонившись к колонне у входа. Он отталкивается от стены, догоняет меня и качает головой. — Нет, серьезно. Девушки уже не приглашают тебя на свидания. Они сразу переходят к главному, а ты каждый раз реагируешь так, будто тебе предложили лишнюю пробежку после тренировки.

Я лишь поправляю ремень спортивной сумки.

— Потому что тренировка принесет больше пользы.

Джейсон громко рассмеялся.

— Когда-нибудь хоккей на тебе женится, клянусь.

— Спасибо, — киваю я, возвращая телефон.

Этот амбал сантиметров на пять выше меня ростом, мой лучший друг с 14 лет. Его блондинистая голова скоро лопнет от количества алкоголя, что он в себя заливает на различных вечеринках, куда безуспешно пытается меня затащить.

Не успеваю сделать и десяти шагов, как меня окликают снова.

— Романо!

На этот раз двое парней с экономического факультета.

— Слушай, а ты правда забил победную шайбу с переломом пальца?

— Правда, — отвечаю я, даже не останавливаясь.

— Это было безумие!

— Это было глупо.

Они смеются, принимая мои слова за шутку.

Я — нет.

До главного корпуса остается метров пятьдесят, когда кто-то легко хлопает меня по плечу.

Аудитория бизнес-факультета встречает привычным гулом голосов. Кто-то в последний момент дописывает домашнее задание, кто-то спорит о результатах вчерашнего матча, кто-то откровенно спит, положив голову на парту. Я захожу одним из последних, машинально киваю нескольким знакомым и занимаю свое место у окна. Не потому, что люблю сидеть на последнем ряду. Просто отсюда преподаватель реже замечает, что мои конспекты выглядят совсем не так, как должны выглядеть конспекты студента третьего курса.

Через пару минут в аудиторию входит профессор Стивенс — высокий мужчина лет пятидесяти с идеально выглаженным костюмом и неизменной кружкой черного кофе в руках. Он преподает стратегический менеджмент уже больше двадцати лет и, кажется, способен рассказать о корпоративном управлении даже во сне. По крайней мере, складывается ощущение, что его лекции он читает настолько часто, что давно выучил каждую интонацию.

— Доброе утро, господа, — спокойно произносит профессор, ставя кружку на кафедру. Он обводит аудиторию внимательным взглядом, будто пересчитывает всех по головам. — Надеюсь, сегодня никто не собирается делать вид, что слушает меня исключительно ради посещаемости.

По аудитории прокатывается негромкий смех.

— Тогда начнем. Откройте двадцать третью тему. Сегодня поговорим о долгосрочном стратегическом планировании и о том, почему девяносто процентов компаний терпят неудачу не потому, что принимают плохие решения, а потому, что принимают их слишком поздно.

Я открываю тетрадь.

Во всяком случае, делаю вид.

Ручка ложится на чистый лист, но вместо слов преподавателя на бумаге появляются совсем другие линии. Сначала хоккейная площадка. Потом синяя линия. Затем стрелки. Несколько кружков. Я автоматически прорисовываю новую комбинацию, которую мы с Джейсоном пытались отработать на вчерашней тренировке. Нападающий смещается в центр. Защитник уходит глубже. Если крайний успеет открыть свободный коридор, можно попробовать разрезающую передачу прямо под бросок.