Тук-тук-тук: Хроники одной игры

В ту ночь, глядя на костер, вокруг которого сидели призраки великих игроков (Искандер видел их, хотя Жумабек утверждал, что это просто тени от огня), он записал в свой блокнот первую фразу, которая потом станет эпиграфом к его роману, к тому самому роману-исследованию, который он будет писать шесть лет и который так и не опубликуют при его жизни:

«Когда умрет последний игрок, доска все равно будет помнить. И ждать. Потому что девять лунок — это девять родов человеческих, и они никогда не могут быть пустыми, даже если в них ветер».

А где-то в Чимкенте, в его библиотеке, на его рабочем столе, покрытом слоем пыли, лежала недописанная повесть о комсомольцах. Заведующая Рахима уже положила на нее новый номер «Дружбы народов», даже не заметив. Искандер знал, что он больше никогда к ней не вернется. Потому что степь позвала его домой. И эта степь говорила на языке игры, который был древнее всех книг мира, на языке щелкающих шариков и девяти лунок, в каждой из которых пряталась вечность.

Он свернул блокнот, подбросил в костер сухой саксаул, и пламя взметнулось вверх, осветив лица стариков — Жумабека, отца, слепого Султана, которые сидели в кругу и молчали. Они ждали. Они знали, что Искандер напишет эту книгу. И они знали, что эта книга будет не о Каратае. Она будет о них всех. О степи, которая не умирает. О шариках, которые катятся в вечность. О девяти лунках, в которых отражаются все звезды, которые когда-либо видели кочевники.

Искандер закрыл глаза. Ветер донес до него далекий звук — тук-тук-тук. Шарики перекатывались в пустыне. Или это билось его собственное сердце?

Он не знал. Он знал только одно: завтра он поедет дальше. В аулы, которые даже на карте не отмечены. К старикам, которые помнят. К игре, которая никогда не кончается. Потому что его роман только начинался. А роман, как и тогыз-кумалак, — это всегда только начало. И в конце, когда будет сделал последний ход, доска не опустеет. Она будет ждать нового игрока.

Тук-тук-тук.

Считай, Искандер. Считай, чтобы не пропасть.

Глава вторая. Где Искандер Аысов ныряет в бумажное море, ловит рыбу-правду и понимает, что буквы солгали, а шарики — нет

Из пустыни Искандер вернулся другим человеком. Он вернулся в аул Караша, поцеловал мать — она плакала, думая, что он пропал в барханах, — обнял отца, который молча похлопал его по спине здоровой рукой, и уже на следующий день сел в поезд до Чимкента. В кармане у него лежал блокнот, исписанный до последней страницы. Запах степи въелся в его одежду, в его волосы, в его кожу — запах полыни, верблюжьей шерсти, старого дерева и девяти лунок. Он не смывал этот запах. Он боялся его потерять.

В Чимкенте его встретил привычный городской шум — гудки машин, голоса торговок на базаре, запах бензина и горячего асфальта. Но теперь этот шум казался ему фальшивым, как дешевая подделка под настоящий голос степи. Он шел по улицам и смотрел на людей, которые торопились по своим делам, и думал: «Они не знают. Они никогда не узнают. Они живут в мире букв, а мир букв — это тюрьма».

Библиотека имени Аль-Фараби встретила его знакомой затхлой прохладой. Книжные стеллажи тянулись до потолка, как ряды солдат в вечном строю. Запах старой бумаги, плесени и типографской краски ударил в нос, и Искандер почувствовал, как его горло сжалось от тоски. Раньше этот запах казался ему священным. Теперь он казался ему запахом смерти. И всё же он пришел сюда не для того, чтобы предавать книги. Он пришел сюда, чтобы найти в них то, что они спрятали.

Он снял пиджак, повесил его на спинку стула, сел за свой рабочий стол в читальном зале. За столом напротив сидела Алия — та самая молодая сотрудница, которая писала диссертацию об Ауэзове. Она подняла глаза от стопки книг и улыбнулась ему той дежурной улыбкой, которую приберегают для коллег, но не для друзей.

— Искандер! Ты вернулся. Ну как там, в твоей глуши? Пыльно?

— Пыльно, — ответил он, и голос его прозвучал сухо, как треск саксаула в костре. — И очень много овец.

— Овцы — это хорошо, — сказала Алия. — Овцы — это мясо. — Она засмеялась, но Искандер не засмеялся. Он смотрел на неё, и ему хотелось крикнуть: «Ты не понимаешь! Там, где овцы, там есть игра. Там есть Каратай! Там есть девять лунок, которые могут рассказать больше, чем все твои диссертации!» Но он сдержался. Он слишком хорошо знал эту библиотеку, чтобы кричать в ней. В библиотеках не кричат. В библиотеках шепчут, как в храмах.

Вместо этого он сказал:

— Алия, мне нужна литература. Вся литература. О тогыз-кумалаке.

Алия подняла бровь. Тонкую, выщипанную, аккуратную — как у всех городских девушек, которые следят за модой.

— Опять ты за своё? Искандер, это же игра для пастухов. Зачем тебе?

— Для романа, — коротко сказал он. — Я пишу роман.

— Опять роман? У тебя их уже три. И ни один не опубликовали.

— Этот опубликуют, — сказал Искандер, и в голосе его прозвучала такая уверенность, что Алия вздрогнула. — Этот — особенный.

Алия пожала плечами, встала и пошла в хранилище. Через полчаса она вернулась с двумя стопками книг. Их было всего семь. Семь книг, которые за всю историю существования библиотеки упоминали тогыз-кумалак. Искандер посмотрел на эту стопку — такую жалкую, такую тонкую — и почувствовал, как его сердце сжалось в маленький шарик.

— Это всё? — спросил он, и голос его сорвался на шепот.

— Всё, — подтвердила Алия. — Что касается монографий — полный ноль. Ни одной научной работы, кроме статей в двух сборниках фольклора. Отдельной книги нет. Даже упоминаний — и то кот наплакал. У нас, знаешь, как в Союзе: если игра не связана с коммунистическим строительством, она никому не нужна. Играли в неё пастухи — и хорошо. Вот и всё.

Искандер взял первую книгу с верхушки стопки. Это был сборник фольклора, изданный в Алма-Ате в 1958 году. Он открыл его на заложенной странице — там была статья некоего Ермекова о национальных играх казахов. Искандер пробежал глазами по тексту. Статья была сухой, казённой, написанной языком партийных отчетов. Тогыз-кумалак описывался как «примитивная логическая игра, отражающая быт дореволюционного кочевого населения». Ни слова о философии. Ни слова о стратегии. Ни слова о великих игроках. Только статистика: сколько лунок, сколько шариков, какие правила.

Искандер отложил книгу. Потом взял вторую — сборник статей по этнографии, изданный в 1964 году. Здесь было чуть больше: автор, некий профессор Касымов, писал о том, что тогыз-кумалак имеет сходство с манкала — африканской игрой, распространенной в Египте и Судане. Искандер почувствовал, как кровь прилила к его лицу. Сравнивать степную игру с африканской! Да это же оскорбление! Он знал, он чувствовал кожей, что тогыз-кумалак — это нечто особенное. Нечто большее. Но доказательств не было.

Он схватил третью книгу. Это был роман Мухтара Ауэзова «Путь Абая». Искандер открыл главу, которую Алия заботливо отметила закладкой. В ней описывалась сцена, где юный Абай смотрит на игру своего отца Кунанбая с мудрецом Кокпаем. Искандер прочитал этот отрывок не один раз, а десять. Он перечитывал его, впиваясь в каждую строку, в каждую запятую, в каждую букву. И чем больше он читал, тем сильнее его охватывало разочарование.

Да, Ауэзов упоминал игру. Да, он описывал её с любовью, с уважением. Но для Ауэзова игра была всего лишь фоном. Она не была главным. Она была бытовой деталью, как чаепитие или разговор о погоде. А Искандеру нужно было главное. Ему нужно было то, что лежало за пределами слов. То, что не могли описать даже великие писатели, потому что они сами не понимали этой игры до конца.

Он закрыл роман Ауэзова и откинулся на спинку стула. В голове его шумело. Он смотрел в потолок — белый, с трещинами, по которым бегали тени от ламп. И вдруг ему показалось, что эти трещины похожи на девять лунок. И он, Искандер, сидит напротив пустого противника, и этот противник — само время.

«Буквы, — подумал он. — Буквы — это шарики. Но кто их раскладывает? Кто считает? Кто видит комбинации на девять ходов вперед?»

Он взял четвёртую книгу. Это была монография по истории Казахстана, изданная в 1971 году. В ней, в главе о народных ремеслах, нашелся один абзац о тогыз-кумалаке — сухой, как песок в пустыне Каракум. Искандер прочитал его и почувствовал, как его тошнит от этой казёнщины:

«Тогыз-кумалак — народная игра, распространенная среди казахского населения. Имеет развивающее значение для логического мышления. Не представляет культурной ценности, будучи реликтом дореволюционного быта».

— Реликт, — прошептал Искандер. — Они называют это реликтом. А Каратай? А те старики, которые играли сорок дней и сорок ночей? А те руки, которые умели считать судьбы? Это тоже реликт?

Он встал из-за стола, прошел к стеллажу с журналами и принялся листать подшивки «Простор», «Жұлдыз», «Дружба народов». Он искал любые упоминания, любые обрывки, любые отголоски. Он нашел еще три статьи — все из семидесятых, все написанные с одинаковой унылой серьезностью. Ни одна из них не упоминала Каратая. Ни одна из них не говорила о философии игры. Все они повторяли одну и ту же мантру: «Тогыз-кумалак — полезная игра для развития логического мышления». И всё. Точка. Конец.

Искандер почувствовал, как его охватывает отчаяние. Он вышел из библиотеки на улицу, сел на скамейку в сквере и долго смотрел на прохожих. Матери вели детей за руки, старики играли в шахматы на бетонных столах, продавцы мороженого выкрикивали свои товары. Никто не играл в тогыз-кумалак. Никто не говорил о нём. Эта игра была мертва для Чимкента, для советской интеллигенции, для всего мира, который считал себя культурным.