Рассвет Элларии

А на следующее утро случилось самое невероятное чудо. На окраине города, где из земли торчали длинные металлические полосы — папа называл их рельсами, — Жнецы запустили гигантскую махину. Это было чудовище, собранное из листов стали и больших колёс. Папа назвал его поездом с паровым двигателем. Когда эта штука громко, оглушительно зарычала, выпуская в небо густые клубы белого пара, я от испуга спряталась за мамину юбку. Поезд с жутким грохотом покатился по рельсам, легко утягивая за собой длинные вагоны, доверху нагруженные камнями и брёвнами.

Папа повернулся к замершей толпе чужаков.

— Этот поезд может возить тонны еды, угля и строительных материалов быстрее, чем сотня лошадей. Мы запустим заводы, мы дадим вам тепло, свет и защиту от демонов. Вы можете разграбить эти руины прямо сейчас, утащить обломки и снова голодать. А можете остаться здесь, построить новые дома и стать частью великого Союза. Выбор за вами.

Пришлые смотрели на светящиеся стеклянные шарики, на ревущего железного коня и на мою красивую маму, которая стояла, ласково улыбаясь им. И прямо на моих глазах произошло настоящее волшебство. Один за другим чужаки начали бросать ржавые топоры и вилы прямо на брусчатку. Стук падающего железа раздавался по всей площади.

Глава 6. Лео

Новый Храм Жнецов, выстроенный прямо в восточном крыле возрождающегося дворца Элларона, совсем не походил на циклопический оплот в Миридане. Здесь залы были просторными, с большими окнами, сквозь которые проникал бледный дневной свет. Но, к сожалению, этот свет не приносил тепла. Огромный тренировочный зал, выложенный гранитными плитами, оставался ледяным. Воздух здесь был пропитан запахом оружейного масла, железа и пота.

Учебный клинок со звоном вылетел из моих пальцев и, проскользив по полу, замер у подножия массивной колонны. Ладони горели так, словно я схватился за раскалённые угли, а в предплечье ударила резкая, ослепительная боль.

— Слабо, Лео. Слишком медленно, — голос Каина прозвучал над головой как треск ломающегося на реке льда.

Я лежал на спине, тяжело и судорожно дыша, уткнувшись взглядом в высокий потолок. Наставник стоял надо мной, даже не запыхавшись.

Я видел, как внутри его груди яростно металась душа. Запертая в глубине тьма рвалась наружу, проявляясь в любом движении и превращая каждый удар в безупречную, сокрушительную атаку. От него во все стороны летели острые иглы.

— Вставай, — сухо приказал Каин, даже не думая подать мне руку. — Враг не будет ждать, пока ты переведёшь дух. Он просто перережет тебе горло.

Я стиснул зубы до скрипа, сглатывая горькую слюну, и поднялся. Колени дрожали от изнеможения. Мне было всего девять лет, но здесь никто не делал скидки на возраст. Для Ордена я был очередным Жнецом, а значит — обязан стать сильнее.

Я подошёл к колонне, поднял меч и снова встал в стойку. Руки налились свинцом, а левый бок нещадно ныл после предыдущего удара.

— Ты полагаешься на зрение, но забываешь слушать Тишину. — Каин медленно пошёл вокруг меня.

Он резко, без предупреждения, выкинул клинок вперёд. Я едва успел выставить блок. Сталь с оглушительным скрежетом встретилась со сталью. Сила удара была такой, что меня отбросило на шаг назад, а по предплечьям пробежала судорога.

— Концентрируй Пустоту внутри! — рявкнул наставник, нанося следующий удар справа. — Не позволяй ей расплёскиваться! Сжимай её в кулак!

Я заблокировал этот выпад, но Каин тут же сделал обманное движение, ушёл в сторону и наотмашь ударил меня эфесом меча под дых. Воздух со свистом вырвался из лёгких. Я согнулся пополам, упав на колени и пытаясь сделать вдох. Из глаз брызнули невольные слёзы.

Каин остановился рядом, холодно глядя на меня сверху вниз. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Чтобы оставаться собой в этом мире и удерживать силу, ты должен быть крепче самого прочного гранита, — тихо, почти шёпотом произнёс он. — Если ты дашь слабину — ты умрёшь. Я не позволю этому случиться. Даже если мне придётся ломать тебя каждый день на этом полу.

Я поднял голову. Каин был жесток, он избивал меня до синяков и заставлял тренироваться до кровавых мозолей, но глубоко внутри его истерзанной души, за всеми этими колючими иглами, прятался страх. Я знал, что он безумно боялся потерять меня.

Я опёрся на меч и, пошатываясь, поднялся во весь рост, а затем вытер рукавом кровь с разбитой губы. Моя грудь ходила ходуном, к горлу подступал ком обиды и усталости, который я больше не мог сдерживать. Перед глазами стояла яркая улыбка Даниэллы, и её рассказы о мирной жизни, поездах и чистом небе взрывались внутри меня отчаянным протестом. Я всегда всё пропускал.

— Почему? — вырвалось у меня, прежде чем я успел прикусить язык. — Почему я должен торчать здесь целыми днями? Почему я не могу играть, как другие дети? Почему мы не можем просто... просто жить?

Каин вздохнул, медленно повернулся ко мне спиной и отошёл к стойке с оружием, возвращая тренировочный меч на место.

— Другие дети не носят в себе Пустоту, — тихо, но веско произнёс он. — И их души не способны разорвать собственное тело изнутри при малейшей потере контроля. Ты хочешь бегать по улицам и радоваться солнцу? Но стоит тебе на мгновение поддаться гневу, страху или обиде — и твоя изнанка вырвется наружу, стирая в порошок всё, что тебе дорого.

Он резко обернулся, и его карие глаза пригвоздили меня к месту.

— У нас нет права на обычное детство. Наш удел — это контроль. Жёсткий, ежесекундный, ломающий кости. И ты научишься ему.

Я молча опустил голову, сжимая кулаки так, что ногти больно впились в ладони. Каин подошёл ближе, и его рука легла мне на плечо. На этот раз в его прикосновении не было жестокости.

— Такова суть нашего бремени, — глухо продолжал наставник. — Мы должны подчинить этот холод до того, как он подчинит нас. Ты должен понимать, кто мы такие.

Он сглотнул, и его пальцы на плече сжались чуть сильнее.

— Бог Смерти сжалился над нами. Если ты не научишься управлять своей Пустотой, ты станешь монстром.

Каин отпустил моё плечо и коротко бросил:

— На сегодня свободен. Иди к себе.

***

Я почти полз по длинным переходам, стараясь держаться ближе к стенам. Мышцы нещадно ныли от боли, под курткой на рёбрах уже наливался огромный синяк, а разбитая губа неприятно онемела. Но сильнее всего болели глаза. По пути я то и дело натыкался взглядом на проходящих мимо воинов Ордена. Они казались обычными суровыми мужчинами и женщинами, но я-то знал правду. Видел, как глубоко в их груди колышутся чёрные, голодные дыры.

Мне нужно было сбежать. Туда, где этой тьмы не было.

Я толкнул тяжёлую дубовую дверь и оказался в старом королевском саду. Это было место, куда не добрался запах оружейного масла и холод Храма. Жнецы сюда не заходили. Здесь, среди обломков беломраморных статуй и расколотых фонтанов, природа медленно возвращала своё. Сквозь землю пробивалась упрямая зелёная трава, а на кустах дикой розы распускались нежные бутоны.

Я быстрым шагом прошёл вглубь, стремясь уйти как можно дальше от поступи патрулей. Ноги привели меня к небольшому декоративному озерцу. Вода в нём, наверное, когда-то была прозрачной, но теперь подёрнулась зеленоватой тиной, а на дне угадывались обломки старых мраморных чаш. Я скользнул под низко опущенные, густые ветви старой плакучей ивы. Её длинные побеги свисали до самой земли, создавая идеальный, надёжный шалаш, скрывающий меня от всего внешнего мира.

Я обессиленно опустился прямо на поросший мхом прибрежный камень. Горькие слёзы слабости, которые я так долго сдерживал перед наставником, всё-таки брызнули, и я сердито размазал их кулаком по щекам. Каин прав: я слишком слаб.

— Лео? Ты чего здесь прячешься?

Я вздрогнул. Зелёный занавес из ивовых ветвей раздвинулся, и внутрь моего убежища заглянула Даниэлла. Ей уже исполнилось семь, она заметно подросла. Её тёмные волосы были растрёпаны, чёлка взъерошена, а на носу красовалось пятнышко сажи — наверное, опять лазила где-то на окраине площади, где рабочие возились с механизмами.

И стоило ей переступить границу ветвей, как её дымка озарила всё пространство под ивой. Золотистое сияние коснулось меня, и удушающий холод в моей груди мгновенно отступил.

Она подбежала ближе и всплеснула руками, разглядывая моё лицо.

— Опять! Дядя Каин сошёл с ума! Зачем он тебя так сильно бьёт? У тебя всё лицо в крови!

Даниэлла сердито надула губы, достала из кармана платья чистый платок и, присев рядом на корточки, принялась осторожно вытирать мне подбородок. Она не видела чужие дымки, не знала про Пустоту и Смерть, которые ежесекундно стояли перед глазами в Храме. Для неё мир вокруг был простой и понятной сказкой, которую её папа и мама прямо сейчас поднимали из руин. Она верила в будущее и в то, что скоро всё будет хорошо.

— Всё нормально, — тихо сказал я, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть это удивительное ощущение покоя. — Он просто учит меня защищаться.

— Защищаться нужно от врагов, — буркнула она, бережно прикасаясь пальчиком к моей щеке. — Потерпи немного. Мама сегодня велела поварам приготовить сладкий ягодный пирог. Я обязательно утащу для тебя самый большой кусок. Мы съедим его на крыше башни, ладно?

Я посмотрел в её ясные, весёлые глаза и робко улыбнулся.

***

Я не помнил, как дошёл до комнаты в дальнем конце коридора. Слова наставника набатом стучали в ушах. Я закрыл за собой тяжёлую дверь, задвинул засов и обессиленно прислонился к стене. В комнате царил полумрак, нарушаемый лишь блёклым лучом света из узкого окна.

На стене висело старое, треснувшее зеркало в потемневшей бронзовой раме. Помявшись, я медленно подошёл к нему и остановился. Из зазеркалья на меня, как и всегда, смотрел двойной мир, от которого мне некуда было спрятаться. С одной стороны — обычный мальчик с растрёпанными светлыми волосами и разбитой губой. С другой — моя вечная, неотвязная дыра в груди.

Моё собственное тело, как и у всех Жнецов, было окутано густой, чернильной тьмой. Я видел её каждую секунду своего существования, но сейчас я заставил себя вглядеться глубже, прямо в самое сердце этой тьмы. Вглядеться так пристально, что едва не забыл, как дышать.

Моя душа оставалась тёмной, да. Но она была другой.

У наставника и остальных Жнецов в Храме, сколько бы я на них ни смотрел, внутри всегда зияли рваные, мёртвые «чёрные дыры». Они веяли абсолютным холодом и только поглощали свет. Моя же тьма не была мёртвой. Она лениво перекатывалась — мягкая, пластичная, словно живые сумерки перед доброй ночью. В ней не было того жгучего, леденящего голода. Моя Пустота была пронизана едва уловимыми искорками, похожими на ночные звёзды.

Я моргнул, но навязчивая картинка никуда не исчезла — сумерки в моей груди продолжали мерцать в отражении, а сердце бешено колотилось.

Я отвернулся от зеркала, борясь с головокружением, и сел на кровать, подтягивая колени к подбородку. Страх, который душил меня в Храме, постепенно таял, уступая место согревающей надежде. Пусть наставник ломает меня на тренировках, пусть весь Орден тонет в своей Тишине — моя тьма была другой. И я обязательно научусь её контролировать, чтобы доказать: мы можем не просто сдерживать монстра внутри. Мы можем жить.

Глава 7. Даниэлла

Мама теперь пропадала в городе с утра до позднего вечера. Вместе с папой они строили новые кварталы, запускали грохочущие заводы и принимали сотни беженцев, каждый день прибывавших в Элларон. Она была настоящим сердцем этого места, но из-за этого у неё совсем не оставалось времени, чтобы плести мне косички и слушать мои истории.

Поэтому за мной стала присматривать тётя Эвелин.

Она мне безумно нравилась. Тётя была не такой, как хмурые Жнецы, и совсем не походила на вечно занятых родителей. Она пахла сушёной лавандой, речным туманом и старыми книгами.

Иногда она брала меня с собой в городской лазарет. Это было огромное, светлое здание, где тётя подолгу задерживалась, терпеливо обучая целителей и лекарей тонкостям врачевания. Эту просторную, пахнущую сушёными травами и чистыми бинтами лечебницу открыл папа, и она была доступна абсолютно всем: от высокородных господ до самых бедных, добравшихся в город ни с чем.

Пока тётя тихо и плавно двигалась между рядами коек, объясняя правила ухода за тяжёлыми больными, я сидела в сторонке на высоком деревянном стуле. Я заворожённо наблюдала, как её прохладные, бледные ладони возвращают людям покой, а суровые врачи ловили каждое слово и судорожно записывали советы в толстые тетради. Тётя никогда не повышала голоса, но в этих палатах её слушали, затаив дыхание.

А иногда мы приходили в ротонду на самом краю королевского сада, откуда открывался вид на блестящее декоративное озерцо и плакучую иву, под которой мы любили прятаться с Лео.

В тот день на небе не было ни облачка, но мне всё равно было немного скучно. Я сидела на каменной скамейке, болтая ногами, и наблюдала, как два Жнеца из патруля медленно идут по дальней аллее.

— Дядя Каин опять кричал на Лео, — вздохнула я, подперев кулачками подбородок. — От него сегодня так сильно пахло горелой полынью и тухлым болотом. Аж в носу закололо, когда он мимо прошёл.

Тётя Эвелин, которая до этого спокойно перебирала стебли каких-то целебных трав, вдруг замерла. Её тонкие пальцы застыли над корзиной. Она медленно повернула ко мне голову, и её мягкие, внимательные глаза уставились на меня с каким-то странным, глубоким интересом.

— Горелой полынью? — тихо переспросила она, придвигаясь ко мне ближе. — А чем ещё пахнут люди? Ну-ка, расскажи мне.

Я пожала плечами, удивляясь, почему она спрашивает о таких очевидных вещах. Ведь все вокруг пахли!

— Ну... когда папа обнимает маму, от него всегда пахнет грозовым озоном и свежим, тёплым хлебом. Это радость, я знаю. А когда мама волнуется за него по ночам, от неё пахнет дождём и мокрой сиренью — это грусть. А вот те грязные люди, которые приходят из лесов в наш город, пахнут кислым, липким страхом. Как прокисшее молоко. Это очень неприятный запах, мне от него сразу хочется спрятаться.

На губах тёти Эвелин появилась загадочная улыбка. Она бережно взяла мои ладошки в свои. Её руки были удивительно тёплыми.

— Даниэлла, послушай меня внимательно, — негромко произнесла она, наклонившись к моему уху. — То, что ты чувствуешь, — это не просто запахи. Ты чувствуешь природу, ауру и чужие души. Обычные люди этого не умеют.

— Не умеют? — Я удивлённо округлила глаза. — Но это же так просто!

— Нет, моя хорошая. Это редкий и очень сильный дар. — Тётя Эвелин ласково погладила меня по волосам. — В тебе течёт древняя, чистая сила. Ты такая же, как и я.

У меня даже дух захватило.

— Твои папа и мама сейчас очень заняты, они пытаются починить сломанный мир снаружи, — продолжала тётя, и её голос стал заговорщическим, будто она открывала мне самую главную тайну замка. — Но мир внутри людей гораздо важнее. Хочешь, я научу тебя понимать твою силу? Научу, как правильно слушать чужие души, как благословлять то, что живо, и как проклинать то, что пытается принести нам зло?

— Хочу! — Я сразу же закивала. — Надо научить дядю Каина пахнуть чем-нибудь сладким, чтобы он был добрее!

Тётя Эвелин тихонько рассмеялась, но тут же приложила палец к губам.

— Ш-ш-ш. Только это будет наш с тобой секрет, договорились? Папе и маме пока говорить не нужно — у них и так слишком много забот.

С этого дня наши посиделки в беседке превратились в настоящие уроки. Тётя учила меня закрывать глаза и слушать, как дышит трава под нашими ногами, как перекатывается вода в озерце и как далеко на площади бьются сердца сотен людей. Она объясняла мне азы магии, и я чувствовала, как глубоко внутри просыпается что-то новое, сильное и очень упрямое.

Тётя Эвелин не заставляла меня запоминать длинные заклинания или махать деревянной палочкой, как было в моих книжках. Наоборот, наши уроки всегда начинались в полной тишине. Мы сидели в беседке, и она мягко опускала ладони мне на плечи.

— Ведьмы не копят силу, — тихо объясняла она, пока тёплый ветер шевелил листья ивы у озерца. — Наша магия — снаружи. Мир вокруг нас наполнен ей: она разлита в воздухе, в шуме воды, в росте травы и в дыхании людей. Ведьма — это просто проводник. Мы берём эту силу изголодавшегося мира, пропускаем через себя и направляем туда, где она нужнее всего. Или туда, где хотим что-то разрушить.

— А теперь закрой глаза, забудь про нос и запахи. Дыши ровно. Попробуй нащупать то, что находится между тобой и мной. Между тобой и вон тем кустом роз.

Я послушно закрыла глаза. Сначала было трудно, в голове крутились мысли о недоеденном обеде и о том, где сейчас Лео, но ладони тёти на моих плечах приятно согревали, и я заставила себя замереть. И вдруг... мир вокруг меня перестал быть просто темнотой за закрытыми веками.

Я почувствовала, что воздух вокруг нас совсем не пустой. Он был густым, как прозрачный кисель, и весь переливался множеством невидимых, зыбких сгустков. Прямо от меня к тёте Эвелин мягко струилось ровное, спокойное тепло, соединяя наши ауры. Другие потоки магии, более тёмные и плотные, уходили глубоко в землю под беседкой — там ворочалось что-то массивное, вековое. А со стороны города, где были родители, пульсировало колоссальное, живое облако из тысяч сливающихся и дёргающихся энергетических огней. Это были души людей.

— Ого... — выдохнула я, боясь пошевелиться. — Эта магия... она везде.

— Правильно, — одобрительно прошептала тётя Эвелин. — А теперь попробуй направить своё внимание на ту угасающую искру, что теплится в увядающем розовом кусте у входа. Сконцентрируйся на нём. Возьми немного тепла из воздуха вокруг нас, из солнечного луча, который греет твои щёки, и аккуратно перелей этот сгусток силы прямо туда. Поделись энергией мира, чтобы укрепить чужую суть.

Я сосредоточилась. Почувствовать куст оказалось легко — его собственное свечение было блёклым, сжимающимся и будто бы иссыхающим. Я представила, как солнечное тепло, разлитое на моей коже, медленно собирается в ладонях, превращаясь в послушную живую волну, и мягко подтолкнула её вперёд. Моя магия плавно влилась в угасающую ауру растения. Это было похоже на то, как сухая, растрескавшаяся земля жадно впитывает долгожданную каплю воды.

— Открывай глаза, Дани.

Я распахнула веки и ахнула. Пожухлые, опустившиеся листья на кусте распрямились, налившись живой, сочной зеленью, а бутон, который ещё утром казался совсем мёртвым и сухим, приоткрылся, показывая нежно-розовый край лепестков.

— Вот видишь, — тётя Эвелин улыбнулась, убирая ладони с моих плеч. — Ты укрепила его, забрав тепло у солнца. Точно так же ты сможешь помогать людям, когда они страдают от слабости или болезней. Но помни: если ведьма рассердится, она может сделать наоборот. Напрячь дар, расшатать чужую душу колебаниями магии, напрочь выпить из неё остатки сил. Это опасное оружие. Поэтому мы должны быть очень осторожными. Ведьмы не должны вредить.

Я смотрела на ожившую розу, и внутри меня разливалось удивительное, ни на что не похожее чувство. Если весь мир вокруг был наполнен этой податливой, живой магией, значит, я смогу научиться управлять ей так, чтобы защитить маму, папу и Лео. И никакая темнота не сможет пробиться к нам, пока я умею направлять на них защитные сгустки тепла самого солнца.

***

Каждый раз с тётей Эвелин я узнавала что-то новое, но уроки прервались так внезапно, что я даже испугаться не успела. Она как раз показывала мне, как поймать совсем слабую, едва заметную ниточку ветра, чтобы заставить закружиться опавший лист. Я так увлеклась, что не услышала шагов.

— Что здесь происходит? — голос мамы прозвучал не просто громко, он ударил по ушам, словно раскат грома среди ясного неба.

Я вздрогнула и открыла глаза, а листок упал обратно на брусчатку. Мама стояла у входа в ротонду. Её платье было запылено после целого дня в городе, но лицо казалось бледнее обычного, а в глазах застыл такой дикий страх, какого я у неё никогда не видела. Мама смотрела на наши с тётей Эвелин руки.

— Виолетта... — тётя медленно поднялась со скамьи, закрывая меня собой. — Мы просто разговаривали.

— Не смей мне лгать! — Мама сделала шаг вперёд, и её тон сорвался на дрожащий злой шёпот. — Даниэлла, немедленно иди в свои покои. Живо!

Я испуганно переглянулась с тётей Эвелин, но ослушаться мамы не посмела. Подхватив куклу, я пулей выскочила из беседки и побежала в сторону дворцового крыла. Но уходить совсем далеко мне не хотелось. Любопытство оказалось сильнее: я юркнула под густые ветви ивы и замерла, навострив уши.

— Как ты могла, Эвелин?! — Голос мамы дрожал от сдерживаемых слёз. — Ей всего семь лет! Зачем ты лезешь к ней с этой проклятой магией? Я хочу для своей дочери нормальной, спокойной жизни. Без ведьмовских уз, без проклятий, без этого вечного ужаса! Она должна вырасти обычной девочкой.

— Обычной? — горько и как-то снисходительно переспросила тётя Эвелин. — Кого ты пытаешься обмануть? Твоя дочь — ведьма от рождения. В её жилах течёт та же сила, что и в твоих. Ты не сможешь запереть её природу в сундук и сделать вид, что её нет.

— Смогу! — отрезала мама, и я услышала, как она нервно зашагала по беседке. — И запру. Даже Киллиан... даже он не знает, кто мы на самом деле. Я храню эту тайну годами, чтобы защитить свою семью!

— И это твоя главная глупость, — ответила тётя холодно и резко. — Скрывать такое от собственного возлюбленного? Ты беспечна, Виолетта! Оглянись вокруг. Мир лежит в руинах, Одержимые едва отступили, а Жнецы каждый день борются с голодом Смерти. В таких условиях отказываться от магии души, не хотеть пользоваться своим величайшим даром ради призрачного «покоя» — это абсолютное безумие!

— Я защищаю своего ребёнка! — крикнула мама.

— Ты лишаешь её оружия! — не отступала тётя Эвелин. — Даниэлла должна уметь постоять за себя, если тьма вернётся. Она имеет право знать, на что способна. Она должна выбрать всё сама, а не жить в твоей трусливой иллюзии.

Я обняла колени, а моё сердце бешено колотилось. Оказывается, у мамы был секрет. Большой, пугающий секрет, который она прятала даже от папы.

Через минуту я слышала быстрые, удаляющиеся шаги мамы, а после — тихий вздох тёти. И тогда я юркнула в сторону дворца, а затем — в свои покои.

К вечеру, заскучав и не сумев выловить Лео, я пробралась к отцу. В спальне, освещённой мягким, тёплым светом ламп, было тихо. Папа сидел за массивным дубовым столом, заваленным чертежами новых локомотивов и отчётами о поставках угля. Под его глазами залегли глубокие тени от усталости. Он так много сил отдавал этому городу, что порой забывал дышать в полную грудь.

Мама тихо зашла в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Её платье шуршало по паркету, но шаги были нерешительными. Она подошла к столу и мягко положила ладони ему на плечи, заставляя его оторваться от бумаг.

— Ноа... нам нужно поговорить, — тихо произнесла она, покосившись на меня. Её голос чуть дрожал, и я, сидевшая на ковре у кровати с книжкой, невольно замерла, прислушиваясь. После дневной ссоры в саду в воздухе до сих пор пахло мокрой сиренью и близкой грозой.

Папа откинулся на спинку стула, накрыв её ладонь своей. Его измученное лицо тут же смягчилось.

— Что случилось? Опять проблемы с расселением в южном квартале?

— Нет, дело не в городе. — Мама глубоко вздохнула, собираясь с духом, и обошла стол, встав прямо перед ним. — Дело во мне. И в Даниэлле. Я должна попросить у тебя прощения. За то, что молчала все эти годы. За то, что скрывала от тебя... часть себя.

Папа удивлённо приподнял брови, внимательно вглядываясь в её побледневшее лицо.

— О чём ты говоришь?

— Мы с Даниэллой — ведьмы, — выдохнула мама, и это слово, казалось, зависло между ними.

Папа замер. На мгновение его глаза расширились от абсолютного, искреннего изумления. Он — видящий чужие души, изучающий сложную магию, могущественный, на мой взгляд, колдун — сидел и просто смотрел на свою жену, не веря собственным ушам.

— Ведьмы? — переспросил он с растерянностью. — Но... как? Эвелин фонит своей энергией так, что у меня порой виски давит. Но от тебя... от тебя никогда не исходило ни капли... — он запнулся, словно вспоминая что-то.