Северная сага. Медвежья доля

- Во дворе детинца - длинные дома, клети для запасов, колодцы не меньше двадцати локтей, терем для князя, гридница для дружины и дом княжьего посадника. И обязательно - сенник для сушки зерна и рыбы. Без сенника все запасы сгниют к весне.

- На все это сколько ж леса надо? - спросил Чеслав, прикидывая в уме.

- Сосны и дуба не жалеть. Я тебе дал серебра - наймешь артелей сколько нужно. Работают пусть сменами, чтобы строительство не останавливалось ни днем, ни ночью. К зиме крепость должна стоять. Это не блажь - это приказ князя.

Воевода перевел дух.

- Второе. Жилая и торговая часть. За стенами детинца, понятное дело, но под его защитой. Жилые срубы купцам и ремесленникам - с выходами на улицы, с печами, с сараями. Дворы - мощеные плахами, чтобы грязь не месить. Отдельно - гостиный двор для приезжих купцов: два-три длинных дома, баня, кабак с кухней.

Ратибор вопросительно посмотрел на Чеслава - понял ли тот идею. Парень кивнул.

- Третье - причалы, - Ратибор отчертил на бересте место ниже слияния рек. - Ставим восемь пирсов из лиственницы - один княжеский, два моих, пять - гостям. Лиственница в воде не гниет. Пирсы на сваях, с настилом в полбревна, чтобы телегу груженую выдержали, и между пирсами - съезд к воде для погрузки бочек.

Чеслав покивал снова.

- Четвертое и главное. Склады, - Ратибор сжал кулак. - Для начала два десятка бревенчатых клетей, сухих, с двойными стенами и засыпкой мятой глиной. В каждой клети - подтоварные решетки, чтобы воздух снизу ходил. И печи-каменки на дальней стене - чтобы купцы сушили промокший товар. Если я вернусь из Альвхейма и узнаю, что меха или шкуры гниют от сырости - я тебя найду даже в Ирии.

Чеслав хмыкнул - шутка, но не очень смешная.

- И пятое, последнее. Сараи для зимнего хранения кораблей, - Ратибор сделал паузу. - Это важно. На берегу, выше уровня ледохода, ставишь большие сараи. Ширина - чтобы корабль с веслами зашел, длина - для драккара на шестнадцать румов. Ворота с двух сторон, на запад и на восток. Крыша - двускатная, тесом крытая, чтобы снег соскальзывал. Внутри - ко́злы для килей и канаты для тяги, чтобы весной корабли заранее смолить и конопатить начинали, не дожидаясь, пока лед сойдет, а потом сразу на воду, не теряя времени.

- А если половодье? - спросил Чеслав. - Сараи смоет.

- Потому ты и поставишь их выше защитного вала. Со стороны реки - берег укрепишь бревнами и камнями. Не жалей на это сил - укрепление спасет и причалы, и сараи. Я тебе денег дал - потрать их на хороших плотников, а не на первых попавшихся.

Воевода отошел от карты, взял кубок с медовухой, сделал глоток и поставил обратно недопитым.

- Все, что я назвал, соблюдать в твердом порядке. Не вздумай ставить сперва торговые ряды, а крепость потом. Крепость в первый черед! Без стены вырежут и тебя, и купцов, и плотницкие артели. Запомни: стена - это мать города, все остальное - дети.

Ратибор помолчал немного, раздумывая, о чем наказать дальше.

- Теперь о самом важном человеке на Витьбе - Ждане, - сказал Ратибор, и голос его потеплел при имени седого деревенского старосты. Ждан был из тех редких людей, чья честность не продается за серебряный денарий и не ржавеет от дождей. Старик уже не раз выручал его в прошлые годы. Авторитет Ждана в тех лесах был больше, чем у любого волхва.

Воевода подошел вплотную к Чеславу.

- Когда придешь на Витьбу, найди его в деревне и поклонись в пояс. Скажи: «Ратибор Белый Кречет велел тебе кланяться и просить помощи ставить город на этой земле». Потом передай ему вот это, - Ратибор вынул из-за пазухи кожаный кошель. - Там три гривны серебра и золотой византийский солид - не плата, а дар Ждану, от меня лично. Он поймет.

Чеслав принял кошель, спрятал за пазуху.

- Ждан уже помогал мне не раз. Он даст тебе людишек из местных, укажет, где лес валить, найдет тебе кузнецов, плотников и бондарей. Без Ждана не надейся на удачу, но с ним вместе горы свернете.

- А если он откажется? - спросил Чеслав, хотя сам не верил в такой поворот.

- Не откажется, я знаю Ждана. Мы с ним договаривались, - Ратибор усмехнулся. - Но на всякий случай напомни ему, что посадником в городе будет он.

Оба помолчали. В гриднице было слышно, как на дворе звякают железом - воины снимали кольчуги и готовились к вечерней трапезе.

- Ты спросишь, почему именно ты, - вдруг сказал Ратибор, глядя не на Чеслава, а в окно, где над Полоцком заходило солнце. - Потому что я видел, как ты справился с управлением усадьбой. Не каждый такое вытянет. И потому что ты не боишься думать. Мне нужен на Витьбе не просто меч, а голова. Твоя голова.

Чеслав встал, положил левую руку на грудь.

- Клянусь Перуном и Велесом, воевода Ратибор, построить город. Стену поставить, причалы срубить, сараи оборудовать. А коли не сделаю - сам лягу в первый ров, вместо бревна.

- Верю, - коротко ответил воевода. - Теперь иди. Готовься. Через два дня выступаешь на Витьбу. Печенеги с хузарами пойдут передовым отрядом, за ними ты с варягами и обозом серебра. Земгалов Дзидры распредели по краям обоза и позади - они лучше всех видят засады.

Он протянул руку, и Чеслав сжал ее в крепком, до хруста, пожатии.

- Выстрой град так, чтобы через двести лет правнуки хвалились: «Это поставили Чеслав и Ратибор». Понял?

- Понял, воевода.

- Иди. И скажи воинам, чтобы готовились выступать. Вы пойдете на юг, я - на север. А встретимся ближе к зиме в Витебске, у новых стен.

Чеслав поклонился, снова прижав ладонь к груди, и вышел, слегка пошатываясь - от тяжести доверия, от мешка с серебром в руках, от внезапно навалившейся ответственности.

Ратибор остался один. Он подошел к ларю, проверил замок, а потом выглянул в окошко и увидел, как Чеслав пересекает двор, вышагивая твердой походкой хозяина, наделенного властью. Ратибор усмехнулся про себя: «Возмужал парень. А ведь это я поучаствовал в его становлении, могу гордиться. Витебск будет стоять, этот точно справится».

***

Через два дня, когда над Полоцком взошло яркое весеннее солнце, Ратибор с друзьями и дружинами уже грузился на корабли. У дальнего причала, прикрытые кожаными пологами, стояли две дюжины подвод с добром Чеслава и тех, кто с ним отправлялся - оружием, личными вещами, кухонной утварью, инструментом, скобяными изделиями, пенькой, смолой, походной кузней и, конечно, тем самым ларем с серебром, который воевода выдал приказчику.

Чеслав, одетый по-походному в стеганый поддоспешник, а поверх - в хорошую кольчугу, подарок Ратибора, с мечом на левом боку и топором на правом, подошел прощаться.

- Ни пуха, воевода. Удачи тебе на Севере.

- Ни пуха, Чеслав, - Ратибор, уже стоя на корме своего драккара, наклонился через борт. - А Ждану мой привет особый. Скажи: к зиме буду, с победой и с пивом, а с него - медовуха.

Корабли один за другим отчалили. Гребцы налегли на весла, и строй растянулся по Двине серебристой чешуей.

Князь Олег в окружении своих ярлов и домочадцев, махал им рукой вслед.

- Боги с вами! - крикнул он, когда последний корабль, нагруженный припасами и людьми, отошел от причала. - Возвращайтесь с победой!

- Вернемся! - донеслось с воды.

Корабли двинулись вниз по Двине, держась середины реки, где течение было сильнее. Весла взлетали и опускались в такт, паруса, еще не расправленные, лежали на реях. Впереди был долгий путь по реке, через море, мимо островов и скал, мимо чужих берегов и незнакомых людей. Впереди было много земель и людей на этих землях, что предстоит повстречать. Впереди был Альвхейм - дальний север Норвежской земли, куда не всякий отваживался сунуться.

Но сейчас, в этот первый час пути, все были полны сил и надежд. В трюмах лежали припасы, на поясах висели мечи и скрамасаксы, в руках были весла, а впереди - ветер и вода. И это было главное.

Чеслав стоял на пристани, пока последний драккар не скрылся за поворотом, а потом зычным голосом, которого сам от себя не ожидал, крикнул:

- Поднимай обоз! Талмат с Езекией - вперед, варяги - со мной, земгалы - по бокам и замыкающими. Идем на Витьбу строить город.

Длинный обоз тронулся. Впереди, на степных конях, качались в седлах воины славного Талмата и не менее славного Езекии. В самом сердце обоза, мерно и тяжело, как ход времени, шагали десять варягов, которых возглавлял Турбрид. В середине скрипели телеги с добром, а по лесам, невидимые глазу, скользили тени земгалов.

С таким обозом дорога до устья Витьбы обещала быть долгой, но Чеслав знал: там, у слияния рек, стоит изба старого Ждана, у крыльца висит медвежий череп, а в подполе - тот самый бочонок меда, который ждет Ратибора. И к тому времени, когда воевода вернется из Альвхейма, на берегу уже будет стоять крепость. Крепость по всем правилам, крепкая и своя. И называться она будет Витебском.

***

На следующий день после отбытия Ратибора и Сергея с товарищами, князь Олег созвал совет.

Он сидел на дубовом престоле, обтянутом медвежьими шкурами, и задумчиво водил пальцем по серебряной насечке рукояти франкского меча с клеймом +VLFBERHT+ на клинке. В гриднице было сумрачно; лишь редкие лучи зимнего солнца пробивались сквозь узкие оконца, прорезанные в толстых стенах терема. Пахло пирогами, свежим деревом и воском, которым натирали пол. В центре зала мерно гудел огонь в большом очаге, отбрасывая пляшущие тени на лица ярлов, хевдингов, воевод, сотников и бояр, что теснились вдоль лавок.

- Подойди, воевода Варяжко, - молвил князь, и голос его прозвучал громко, чуть ли не на весь зал. - Ближе стань.

Воевода, молодой муж с симпатичным лицом, обрамленным светлой, кудрявой бородкой, сделал шаг вперед и уважительно склонил голову в ожидании. Князь поднялся, и сразу стало тесно в зале: широкие плечи Олега, облаченные в багряный корзно, казалось, заполнили собой все пространство. Он протянул воеводе мешок, глухо звякнувший металлом.

- Вот тебе серебро, и слушай меня внимательно, Варяжко, для чего оно. На западных рубежах наших, где Западная Двина, словно копье, пронзает земли кривичей, встревает в нее река Дисна. Там, на слиянии, лежит остров. Место то - кость в горле у всякого, кто захочет подступиться к Полоцку с запада. Слушай мой приказ - поставишь там гард, для этого серебро тебе и даю. И не простой посад, а крепкий городок, с валом, высоким частоколом и башнями, чтобы стал он стражем, крепостью на пути из варяг в греки и щитом земли нашей.

Князь шагнул к резному столу, где на бересте была начертана схема речных излучин, острова и будущей крепости. Дружинники и бояре зашевелились, подались вперед, чтобы не пропустить ни слова.

- Слушай зодчих, что дам тебе в помощь. Велю им возвести укрепления по науке ромейской. Перво-наперво - ров и вал. Ров копайте глубиною в два копья, чтобы конному не перескочить, а пешему не выбраться. Из земли, что вынете, насыпьте вал. Но не просто землю ворохом кидайте, а поставить внутри городни - срубы из крепкого дуба, каждый в десять венцов, один к другому. Те срубы землей засыпать и утрамбовать, чтобы стал вал как каменный. На верху же вала - стену рубленую, с частыми бойницами, да на углах башни воздвигнуть. В башнях лучников посадить, чтобы стрелой доставали всякого, кто с воды сунется. А у самого берега - частокол из дубовых кольев, заостренных кверху, чтобы суда вражеские не могли причалить без боя.

Князь Олег перевел дух, обвел взглядом притихших бояр и продолжил, и голос его стал жестче:

- Внутри ограды поставить клети для житниц, чтобы хлеб и солонина в осадное время не переводились. Колодцы вырыть до самой жилы подземной - в осаде без воды гибель горше, чем от меча. И терем малый для воеводы, и длинные дома для хирдманов, чтобы зимой не мерзли, да кузницу походную - чинить кольчуги со шлемами и ковать наконечники стрел и копий.

Князь взял со стола бересту, подал ее воеводе.

- А ныне о гарнизоне. Даю тебе два десятка гридней из моей дружины, тех, кто опыта битв большого хоть и не имеет, но обучен толково. Каждый из них - волк, а не человек. Добавлю три десятка воев-копейщиков из ополчения, кто грамотен в строю, и пять десятков лучников из весян, чтобы в любой час день и ночь дозор на башнях держали. Лучникам наказ особый - стрелы бронебойные иметь, против доспехов, а также всех других стрел - большой запас, а к ним - смолу и паклю, чтобы жгли корабли чужие, ежели враг подойдет. Да приставлю к тебе десятка три ладейщиков - тех, кто на малых ладьях ходить быстро умеет. Пусть сторожевые лодки держат на воде, дабы ни один соглядатай или враг не прошел по Двине незамеченным и без досмотра не проскочил.

Воевода Варяжко принял бересту, поклонился.

- А кормить и поить дружинников чем повелишь, княже?

- На первое время возьмешь из моих житниц сколько нужно ржи, овса, да солонины в бочках, да меда. А летом пусть рыбачат, зверя бьют в окрестных лесах. С торга, что вниз по Двине пойдет, десятина мне, а на прокорм гарнизону - такая же доля. Передай всем, что торг пусть будет честный, купцов не обижать, но смотреть, чтобы товар воинский - железо, воск, оружие - без моего слова мимо не пропускали.

Князь помолчал, затем положил тяжелую руку на плечо воеводе.

- Помни, Варяжко, что тот остров ныне - важный край земли нашей, оборона от лехитов и другой нечисти. Но не будет там беды, коли ты поставишь крепость, которая простоит и сто, и двести лет, чтобы отныне всякий враг, идущий на Полоцк, сперва разбил себе зубы о стены городка. Исполнишь - награжу землями и серебром. А если спустя рукава дело поведешь - сам понимаешь. Но я в тебя верю. Иди.

Молодой воевода еще раз уважительно поклонился и вышел из гридницы исполнять приказ князя и старшего родича. Хирдманы с боярами зашумели, зашептались, но князь уже не глядел на них - его взор ушел через оконце поверх крыш полоцких, к закату, в ту сторону, где дальше по Двине, на слиянии с Дисной, стоял посреди реки невидимый пока остров. Там, среди ольхи и корявых сосен, вскоре должны были подняться стены, которым на века предстояло стать западным стражем всей Полоцкой земли.

Глава 6.

День уже клонился к вечеру, и Западная Двина, широкая и величавая, горела огнем. Весеннее солнце, похожее на раскаленный щит, опускалось за черную стену соснового бора, и его косые лучи дробились на мелкой ряби, превращая реку в расплавленное золото. Воздух наполнился теми особенными запахами летнего вечера, которые так остро чувствуют люди, долго пробывшие на воде: сырой песок, нагретая хвоя, далекий дымок - то ли от костра рыбака, то ли от лесной заимки одинокого охотника где-то в лесу.

Шесть драккаров шли один за другим хищным змеем, растянувшимся на полсотни локтей друг от друга. Корабли, хоть и разные по размеру, но такие похожие, как братья-близнецы, вмещающие по три десятка гребцов каждый, а то и больше. Головы драконов на носах были вырезаны с тем свирепым мастерством, какое отличает истинных северных корабелов. У одного дракона пасть была раскрыта в вечном крике, у другого - застыла в хищной усмешке, третий имел на морде следы от ударов копий - память о недавнем сражении у стен Полоцка. Четвертый, пятый, шестой... У каждого дракона в глазницах хищно пылали самоцветами янтарные глаза, наполняя их разными оттенками - от золотисто-медового до насыщенного коньячного и кроваво-красного.

На головном драккаре, который звался «Белый Кречет», у кормы стоял воевода Ратибор. Он был высок и широк в плечах так, что кожаная рубаха трещала на нем при каждом движении. Длинные русые волосы были стянуты кожаным ремешком. Глаза у Ратибора были странные: серые, пронзительные, и в них всегда светилась та спокойная, холодная жесткость, которая заставляла умолкать самых буйных собеседников.

- Ярл, - окликнул его кормчий, дядька Торир, старый дан, чья мудрость ценилась в дружине воеводы дороже золота. - Слева отмель, я чую ее по течению. Правее заберу, к самому лесу.

Сказал он это не для того, чтобы получить разрешение на маневр, а с намеком, что пора искать место для ночлега.

- Правее, - сообразив, о чем речь, кивнул Ратибор. - Ищи пологий берег. Становиться будем на ночь. Пора отдохнуть и перекусить. Завтра к полудню доберемся до гарда конунга Бернта.

- В прошлый раз мы там хорошо отдохнули, - усмехнулся Торир, обнажив крупные зубы. - Некоторые до сих пор ребра свои ощупывают время от времени!

Он посмотрел на мирно сопящего у мачты берсерка Болли Костолома. Тот, оказывается, вовсе и не спал, и при словах Торира встрепенулся.

- Мои ребра в порядке! - буркнул поначалу он, но потом расплылся в улыбке. - Но знатно тогда меня Ратибор приложил, это да!

Все трое расхохотались.

- Ладно, рули к берегу, Торир! - отсмеявшись, распорядился воевода и отошел к носу, встал рядом с резной головой дракона, и долго смотрел на берег, который медленно приближался.

Шутки шутками, но в голове его текла неторопливая, тяжелая дума. Этот участок пути не предвещал ничего опасного, потому как вряд ли здесь найдется хоть какая-то сила, которая решится напасть на отряд из шести драккаров. Но Ратибор знал: граница Полоцкого княжества неспокойна. С запада постоянно лезли лехиты - воины князя Лешко, который никак не мог унять свою жадность. Кроме того, по Двине шастали разбойники из местных земгалов, селонов, латгалов, которых поймать совсем не просто - сегодня пограбили и в лес ушли, или протоку какую, а завтра - они уже мирные купцы или охотники.

«Ничего, - подумал Ратибор, поглаживая рукоять меча, висевшего на поясе. - Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет. С нами полтораста копий. Этого хватит, чтобы отбиться от любой швали. Но поберечься и быть начеку все же стоит».

Но где-то глубоко, в самой глубине души, шевельнулось смутное беспокойство. Он посмотрел на палубу, где на нескольких румах и среди тюков с товаром сидели земгалы, лесовики как раз из таких разбойников, когда-то захваченных его хирдом в плен неподалеку от этих мест, а потом присоединившихся к дружине. И еще селоны, которых Ратибор схватил в гарде Бернта во время грабежа. Они были раньше такими же татями. Все это случилось год назад, когда Ратибор ходил в вик к поморянам.

Воевода посмотрел на старшего селонов, Рюкиса, который был не просто охотником, а был тем, кто умел читать лес, как тот же Торир читал море. И сейчас лицо Рюкиса было напряженным, будто он прислушивался к чему-то, чего другие не слышали. Это Ратибору не понравилось.

«Он тоже что-то чует, как и я. Ладно, скажет, если что, - решил воевода. - Рюкис надежный, я ему верю».

Берег, который выбрал Торир, оказался на редкость удобным: пологий песчаный склон, поросший редкой осокой, плавно поднимался к лесу. Справа и слева от стоянки в Двину впадали два маленьких ручья - чистая вода, что для ночлега важно. Лес отступал от воды шагов на пятьдесят, а то и больше, оставляя поляну, поросшую мелкой травой и диким клевером.

- Хорошее место, - сказал Торир, когда «Белый Кречет» с хрустом воткнулся килем в песок. - И пить есть, и дрова рядом, и сзади не подойдут незаметно - поляна широкая.

- Нигде не подойдут незаметно, - буркнул Ратибор. - У нас уши есть.

Он первым спрыгнул на берег, и его мягкие сапоги утонули в мокром песке по щиколотку. За ним, не дожидаясь команды, начали прыгать остальные. Варяги и викинги, хотя разница между ними была невелика, ведь все они были в одном хирде, старались говорить на одном языке и молиться одним богам, пили из одного рога, выгружались на берег с той деловитой суетой, которая отличает воинов, привыкших каждую ночь проводить на чужой земле.

Первыми на берег полетело оружие - связки копий и сулиц. Их составляли в пирамиды, чтобы в случае тревоги каждый мог схватить свои. Рядом складывали луки с пучками стрел и щиты. Хирдманы всегда знали, что и где брать, случись нападение. Затем спустили провизию для ужина - мешки с хлебами, копченым мясом, пшеном, сушеными грибами и ягодами. Затем - бочонки с водой и медом, с соленой рыбой, с квашеной капустой. Все это складывалось в определенном порядке, который строго соблюдался.

Угр Йонаш из Ботшинкая, крепкий парень с ухоженной темной бородкой, среднего роста, широкоплечий, с длинными мощными руками, едва выпрыгнув на берег, тут же упал на колени и поцеловал песок, а потом достал из-за пазухи большой золотой крест на толстой цепи из того же металла и облобызал еще и его. Йонаш был христианином, как и отрядный лекарь, ромей Герасим, но никого это не смущало - Ратибор ввел в дружине свободу вероисповедания сразу, как начал собирать свой отряд.

- Земля! - заорал Йонаш. - Твердая земля! А я уж думал, что у меня ноги навсегда к палубе прирастут!

По неизвестной причине Йонаша начало сильно укачивать на воде.

- Заткнись, Йонаш, - лениво бросил Аудульф. - Не позорься, мы всего два дня по реке идем. Еще не хватало, чтобы местные лесовики увидели, как ты землю целуешь. Они решат, что мы бабы, придут и перережут нас во сне.

- А пусть приходят, - огрызнулся Йонаш, вставая и отряхивая колени. - Я им покажу, где раки зимуют.

- Где раки зимуют, знаю только я, - сказал подошедший Ратибор, и все засмеялись, потому что воевода славился своей любовью к речным ракам, которых любил поедать в вареном виде с укропом и солеными сухариками, запивая пивом.

Смех этот был громкий, раскатистый, беззаботный. В нем слышалась уверенность людей, которые не раз смотрели смерти в глаза и всегда оказывались сильнее. Они не боялись этого леса, этой чужой земли, этих неведомых врагов. Они были варягами и викингами, а этих воинов боятся даже тролли.

Только Рюкис не смеялся. Он смотрел на лес, и его узкие, вечно прищуренные глаза шарили по опушке, выхватывая каждую деталь: наклон веток, примятую траву, темные пятна под кустами. Он знал этот лес - не конкретно этот, а такой, каким он бывает на закате, когда звери и люди готовятся к ночи. Что-то было не так. Птицы молчали. Обычно в это время на опушке начинается пересвист дроздов и щебет зябликов. Сейчас стояла тишина. Только комары звенели, да где-то далеко стучал дятел.

- Что, Рюкис, чуешь беду? - спросил его один из селонов, молодой парень по имени Вецин, с длинными, до плеч, волосами, перехваченными плетеным кожаным шнурком.

- Чую, что что-то не так, - ответил Рюкис тихо. - Только не знаю - что.

Он спрыгнул с кормы, прошел по колено в воде до берега и, не отряхиваясь, направился к тому месту, где Ратибор раздавал указания.

Хирдманы поставили лагерь с той быстротой, которая достигается только постоянной практикой и тренировками. Место выставили в форме подковы, раскрытой к реке - чтобы с трех сторон защищаться со стороны леса, а с четвертой иметь путь к отступлению на корабли. В центре лагеря расчистили площадку - вырвали кусты, сгребли прошлогодние листья, выровняли песок. По краям, на расстоянии полета стрелы, выставили дозорных - всего троих, но самых зорких и выносливых.

- Слушайте приказ, - сказал Ратибор, когда все собрались вокруг. - Шатров не ставим. Ночь уже теплая, ночуем у костров. Спать в доспехах, оружие держать под рукой. Костры разложить так, чтобы свет шел от лагеря к лесу. Врагам не нужно видеть, сколько нас и где мы сидим.

- А если нападут? - спросил кто-то из молодых.

- Если нападут, ты, парень, сделаешь так: сначала вытрешь штаны, потом возьмешь меч, потом начнешь рубить, - усмехнулся Аудульф и щелкнул любопытного дренга по макушке. - Еще вопросы имеются?

Больше вопросов не имелось.

Костров разложили шесть - по числу драккаров - по всем правилам северного лагерного искусства. Сперва выложили на песке основание из крупных речных валунов - их натаскали из воды, откуда они торчали серыми спинами. Затем внутрь этого каменного круга насыпали мелких сухих веток - растопку. Поверх веток - щепу, нарубленную из сухого плавника. Когда щепа занялась огнем, сверху набросили более толстые поленья из сырой, тяжелой ольхи, которая дает долгий, ровный жар, не прогорая до утра.

Огонь - это жизнь. Особенно на чужой земле. Когда костры разгорелись, хирдманы почувствовали себя почти как дома. Они расселись вокруг огня на плащах и щитах, вытянув натруженные ноги к теплу. Кто-то уже достал рог, налил меду, кто-то принялся чинить порванную обувь, кто-то просто смотрел в огонь и молчал, вспоминая что-то свое.

Аудульф сидел у ближнего к лесу костра и правил лезвие меча. Камень ходил по лезвию с мягким, мерным и успокаивающим шелестом.

Рядом с ним, на щите, закутавшись в плащ, развалился побратим Беляй. Он сосредоточено вырезал маленьким ножичком какую-то фигурку из деревяшки.

- Слышали, что в этих местах водится? - спросил вдруг Беляй, не поднимая головы. - Леший. Ростом с сосну, волосья зеленые, глаза - как плошки. Кого поймает - того в своей берлоге жрет, а кости потом в овраг кидает.

- Брешешь ты все, Исбьëрн, - лениво отозвался Аудульф, почесав мясистый нос. - Какой леший? Тут, в лесу, тролли водятся, или хульдры, а ты - лешие!

- А ты не смейся, Аудульф, - серьезно сказал старый Торир, который сидел в сторонке и лениво закидывал в рот по одной сушеные ягоды. - Я в этих землях двадцать лет назад ходил с конунгом Сигурдом. Так мы на ночлеге видели, как из лесу вышли три фигуры, высокие, тонкие, как жерди. И пошли к костру. Мы - за мечи, а они как засмеются - будто парус бьется и трещит. И пропали. А наутро у одного нашего пропала тень. С тех пор он без тени ходит, и ничто его не берет - ни стрела, ни меч.