Эффект сияния: Формула Тофаны

Акстиния А

Эффект сияния: Формула Тофаны

Глава 1. Сыворотка правды и бергамот (POV: Джулс)

Сардиния в июле пахнет разогретым на солнце можжевельником, солью и чужими деньгами. Но если принюхаться — а я всегда принюхиваюсь, это, знаете ли, профессиональная деформация, — под слоем дорогих нишевых ароматов всегда пробивается он. Запах скрытой паники. Он пахнет слегка кисловато, как забытый в машине латте, и маскируется тоннами Le Labo Santal 33 и Baccarat Rouge 540.

Я стояла на палубе яхты «L'Imperatrice», лениво вращая в руке бокал с ледяной франчакортой. Пузырьки вина ударяли в стенки хрусталя с тихим, почти гипнотическим звоном. Вокруг меня кипела жизнь, которую принято называть «сладкой», хотя на деле она больше напоминает глянцевую версию дня сурка. Мужчины в льняных костюмах, которые стоят как крыло от небольшого самолета, обсуждали кризис на рынке недвижимости и свои новые электрокары. Женщины в шелке, который струится по телу, как жидкая ртуть, смеялись над шутками, которые не были смешными, и поправляли бриллиантовые колье, тяжелые, как кандалы.

Меня зовут Джулия. Для друзей — Джулс. Для налоговой и реестра юридических лиц — Джулия Тофана, CEO и основательница бренда органической уходовой косметики Aqua Beauty. Наш флагманский продукт, сыворотка «Aqua Glow», обещает женщинам сияние, увлажнение и защиту от агрессивной городской среды.

Что ж, технически мы не врем. Мы просто очень, очень сильно меняем «городскую среду» вокруг наших клиенток.

— Джулия, дорогая! — раздался голос, от которого у меня рефлекторно напряглись мышцы шеи.

Я обернулась, натягивая на лицо ту самую улыбку, которую отрабатывала перед зеркалом еще в подростковом возрасте: уголки губ приподняты, глаза остаются абсолютно холодными и расчетливыми. Ко мне плыла Виттория. Точнее, она не плыла, а семенила, стараясь занимать как можно меньше пространства, что само по себе было нонсенсом для женщины в платье от Valentino цвета спелой вишни.

— Виттория, — я коснулась ее воздуха где-то в районе плеча, избегая прямого контакта. — Ты выглядишь... напряженно. Твой лимфодренаж сегодня явно халтурил.

Виттория нервно хихикнула, ее пальцы с идеальным, но слегка обкусанным по краям маникюром вцепились в мой локоть. — Он здесь, Джулс. Лоренцо здесь. И он... он сегодня в «настроении».

Я перевела взгляд через плечо Виттории. У барной стойки, громко смеясь и брызгая слюной в лицо несчастному сомелье, стоял Лоренцо Валли. Продюсер, визионер, филантроп и, по совместительству, чудовище, которое систематически превращало жизнь своей жены в филиал ада на земле. Лоренцо был из тех мужчин, которые считают, что газлайтинг — это форма искусства, а финансовое насилие — проявление заботы. Он занимал собой слишком много места: и физического, и эмоционального. От него веяло тяжелым, давящим эго, смешанным с запахом дорогого табака и перегара.

— Я вижу его, — спокойно ответила я, делая глоток вина. Пузырьки приятно щекотали нёбо. — Виттория, мы же все обсудили. Ты помнишь, что нужно делать?

Она судорожно кивнула, ее зрачки были слегка расширены. Страх. Чистый, незамутненный кортизол. В семнадцатом веке моя прапрапрабабушка, легендарная Джулия Тофана, решала такие проблемы радикально. Ее «Аква Тофана» — смесь мышьяка, свинца и белладонны — была безвкусицей и не имела запаха. Римские патриции падали замертво за обеденным столом, а их вдовы, получив свободу и состояние, молились на портрет моей прародительницы.

Но на дворе двадцать первый век. Мышиный яд — это моветон, криминал и, что самое ужасное, испорченный маникюр от возни с уликами. К тому же, смерть слишком проста. Смерть не заставляет абьюзера осознать свою ничтожность. Смерть делает его мучеником в глазах общественности.

Нет. В 2026 году настоящий яд — это компрометация. А настоящее спасение — это радикальная, невыносимая эмпатия.

— У тебя с собой флакон? — спросила я, понижая голос до бархатного шепота, который идеально сливался с шумом волн, бьющихся о борт яхты.

Виттория едва заметно кивнула, ее рука скользнула в крошечный клатч. — Да. Тот самый. С бергамотом.

— Отлично. Слушай меня внимательно. Через десять минут Лоренцо выйдет на сцену, чтобы объявить о запуске своего нового «благотворительного фонда» по защите прав женщин. Ирония, достойная пера Свифта, не так ли? Как только он возьмет микрофон, ты подойдешь к нему. Поправишь ему воротник. Скажи, что он выглядит неряшливо перед камерами. И нанеси одну каплю. Прямо на пульс, на сонную артерию. Поняла?

— Одну каплю, — прошептала Виттория, как заклинание. — А что... что будет? Ты так и не сказала мне точно.

Я улыбнулась, и в этот раз улыбка коснулась глаз. — Он просветлеет, дорогая. Он наконец-то увидит мир таким, какой он есть. И себя в нем. А теперь иди. Покажи ему, как сильно ты его любишь.

Виттория вдохнула воздух, расправила плечи (насколько позволял корсет платья) и направилась к бару. Я осталась стоять у борта, наблюдая за сценой, разворачивающейся передо мной, как за дорогой театральной постановкой, где я была и режиссером, и единственным зрителем в партере.

Мой внутренний монолог, обычно напоминающий бесконечную ленту аналитических таблиц и списков дел, сейчас работал в режиме замедленной съемки. Я анализировала микро-выражения лиц гостей. Вот жена банкира, которая скучает так сильно, что готова убить за тарелку нормальной пасты карбонара, а не за эту пенополистирольную эмульсию с трюфелем, которую нам только что разносили. Вот молодой IT-инфлюенсер, который фотографирует свой коктейль под таким углом, чтобы было видно часы Patek Philippe, подаренные ему спонсором.

Мир был полон фальши. И моя работа заключалась в том, чтобы точечно, хирургически вскрывать эти нарывы.

На импровизированной сцене в носовой части яхты зазвучала легкая, ненавязчивая музыка. Свет приглушился, оставив лишь мягкие золотистые лучи, бьющие из-под палубы. Лоренцо Валли, широко улыбаясь, поднялся по ступенькам. Он выглядел как греческий бог, если бы греческие боги злоупотребляли ботоксом и имели проблемы с эмпатией.

— Дамы и господа! — его голос, усиленный микрофоном, разлился над палубой. — Сегодня особенный вечер. Сегодня мы не просто пьем это великолепное вино. Сегодня мы закладываем фундамент будущего! Фундамент, где каждая женщина будет чувствовать себя защищенной, услышанной и...

Я закатила глаза. О, боги, он еще и цитирует корпоративные брошюры. Кринж. Абсолютный, неразбавленный кринж.

В этот момент к сцене подошла Виттория. Она двигалась на удивление плавно. Страх сменился какой-то странной, ледяной решимостью. Лоренцо нахмурился, заметив ее. Его микро-выражение лица — легкое презрение, смешанное с раздражением от того, что его прервали, — было зафиксировано моей сетчаткой и отправлено в архив под грифом «Токсичный нарцисс, уровень 8 из 10».

— Дорогой, — голос Виттории прозвучал на удивление громко и четко. Микрофон уловил его и разнес по всей яхте. — Твой воротник. Ты же знаешь, как ты не любишь, когда вещи лежат неидеально. Перед камерами...

Лоренцо замер. Его эго не позволило ему устроить сцену при сотне свидетелей и десятках объективов. Он выдавил натянутую улыбку. — Конечно, милая. Поправь.

Виттория шагнула ближе. Я видела, как ее пальцы, слегка дрожащие, коснулись плотной ткани его смокинга. В ее ладони был зажат крошечный, замаскированный под пробник духов, флакон из матового стекла. Одно нажатие на невидимый дозатор.

Пш-ш-ш.

Звук был почти неслышным, но я знала, что произошло. Микроскопическое облако аэрозоля осело на кожу его шеи, прямо над сонной артерией.

Формула «Аква Эмпатия» (так мы называли ее в лаборатории, в отличие от коммерческого «Aqua Glow») была шедевром нейрохимии. Матео, мой гениальный, невротичный младший брат и по совместительству главный алхимик Клана, потратил два года на ее синтез. Это был трансдермальный нейромодулятор. Проникая через кожу в кровоток, он преодолевал гематоэнцефалический барьер за считанные секунды и точечно бил по миндалевидному телу и префронтальной коре. Он не вызывал галлюцинаций. Он не парализовывал волю.

Он просто отключал все психологические защиты, рационализации и эго-механизмы, оставляя человека один на один с его собственной совестью. А если совести не было... что ж, препарат искусственно стимулировал выработку окситоцина и зеркальных нейронов, заставляя агрессора физически ощущать всю ту боль, которую он причинил другим.

Лоренцо моргнул. — Пахнет... лимоном? — пробормотал он, слегка касаясь шеи.

— Бергамотом, дорогой, — тихо ответила Виттория и сделала шаг назад. — Свежесть. Тебе идет.

Она развернулась и ушла в тень пальм, растущих в огромных кадках на палубе. Я мысленно аплодировала ее выдержке.

Лоренцо повернулся обратно к гостям. Он открыл рот, чтобы продолжить свою пафосную речь о защите прав женщин, но слова застряли у него в горле.

Я наблюдала за тем, как химия берет верх над биологией. Это всегда завораживающее зрелище. Сначала меняется дыхание. Оно становится поверхностным, рваным. Затем зрачки. Они расширяются, поглощая радужку, пытаясь вместить в себя весь ужас внезапно обрушившегося на него осознания. Кожа на лице приобрела землистый оттенок, а по вискам проступили крупные капли пота, мгновенно разрушившие идеальный матирующий тон, нанесенный его визажистом.

— Мы... мы закладываем фундамент... — хрипло выдавил Лоренцо. Микрофон предательски засипел. — Фундамент... лжи.

В зале повисла тишина. Та самая, звенящая тишина, которая бывает только перед тем, как рухнет небоскреб или лопнет мыльный пузырь стоимостью в миллиард долларов. Гости переглядывались. Кто-то нервно хихикнул, думая, что это часть перформанса.

— Лоренцо? — осторожно окликнул его кто-то из первых рядов, вероятно, его бизнес-партнер. — Ты в порядке? Тебе принести воды?

Лоренцо посмотрел на свои руки. Он смотрел на них так, будто видел их впервые и обнаружил, что они по локоть в крови. — Воды? — его голос сорвался на визг. — Какую, к черту, воду?! Вы знаете, сколько я украл у этого фонда?! Вы знаете, что деньги, которые вы сегодня жертвуете, пойдут на оплату моих долгов в казино Макао и на покупку виллы для моей... моей...

Он задохнулся. Слезные железы, стимулированные нейротоксином, открыли шлюзы. Из глаз продюсера, известного своей жестокостью и холодностью, хлынули настоящие, неподдельные слезы. Он упал на колени прямо на тиковую палубу, с грохотом роняя микрофон.

— Я паразит! — взвыл Лоренцо, и этот вой эхом разнесся над спокойными водами Тирренского моря. — Я уничтожил карьеру тридцати двух женщин! Я заставлял их подписывать NDA под угрозой шантажа! Я газлайтил свою жену десять лет! Десять лет, черт возьми! Я говорил ей, что она сумасшедшая, что она ничего не стоит без меня! А она... она ангел! Она святая!

Толпа замерла. Сомелье выронил поднос с закусками. Звон разбитого хрусталя прозвучал как стартовый пистолет. Начался хаос.

Кто-то начал снимать на телефоны, вспышки резали темноту, как стробоскопы на рейве. Охрана в черных костюмах растерянно топталась на месте, не зная, то ли тащить своего босса в каюту, то ли самим начать каяться в грехах.

— У меня есть офшоры на Каймановых островах! — продолжал исповедоваться Лоренцо, размазывая слезы и сопли по лацканам смокинга от Brioni. — Я не плачу налоги с две тысячи двенадцатого года! Я спал с женой моего лучшего друга, и мне было плевать, что он болен раком! Я чувствую... Боже, как мне больно! Как им всем было больно из-за меня! Арестуйте меня! Кто-нибудь, вызовите карабинеров! Я не могу больше жить с этим грузом! Это невыносимо!

Я стояла в стороне, наблюдая за этой великолепной симфонией разрушения. Никакой крови. Никаких трупов, которые нужно прятать в бочках с кислотой. Только звон разбитых репутаций и хруст рушащихся империй. Инквизиция Папы Римского в семнадцатом веке пыталась вырвать признания с помощью дыбы и раскаленных щипцов. Мои методы были гуманнее, эстетичнее и, смейте заметить, гораздо эффективнее. Лоренцо не просто признавался. Он раскаивался. И это раскаяние будет преследовать его до конца его дней. Он сам, своими руками, отдаст себя в руки правосудия и передаст все свои активы жене в качестве компенсации морального ущерба. Потому что «Аква Эмпатия» не имеет антидота. Нейронные связи перестроились. Лоренцо Валли теперь навсегда останется человеком с обостренным чувством социальной ответственности и хронической, неизлечимой совестью.

В кармане моего шелкового пиджака тихо завибрировал телефон. Я достала его, прикрывая экран от чужих глаз.

Сообщение от Матео: «Пульс объекта 140, давление падает. Уровень окситоцина зашкаливает. Джулс, ты видела его лицо? Я только что взломал его облако. Перевожу 80% его ликвидных активов на счета кризисных центров для женщин. Оставлю ему на такси и на психотерапевта. P.S. Надеюсь, ты не пролила вино на платье, я знаю, как ты ненавидишь химчистку».

Я усмехнулась, набирая ответ одним пальцем: «Платье в безопасности. Объект на сцене, рыдает и сдает свои пароли. Виттория выглядит как королева. Возвращаюсь на базу. Завари свой дурацкий матча, у меня начинается мигрень от чужого катарсиса».

Я спрятала телефон и сделала последний глоток франчакорты. Вино было великолепным — сухим, с нотками зеленого яблока и миндаля.

Лоренцо все еще лежал на палубе, обнимая ноги одного из официантов и умоляя простить его за то, что он три года назад не оставил чаевые. Официант, парень лет двадцати, выглядел так, будто ему предложили корону Британской империи.

Я повернулась и неспешно направилась к трапу. Мне не нужно было ждать окончания шоу. Режиссеру не обязательно сидеть в зале, когда зажигается свет и уборщики начинают подметать попкорн.

Ночной воздух Сардинии ударил в лицо, прохладный и свободный от запаха чужой паники. Я глубоко вдохнула. Можжевельник. Соль. И едва уловимый, призрачный аромат бергамота, который теперь навсегда будет ассоциироваться у местной элиты с приступами радикальной честности.

Садясь в черный, тонированный Mercedes Maybach, который ждал меня у пирса, я откинулась на спинку кожаного кресла и закрыла глаза.

— Куда едем, синьора Тофана? — спросил водитель, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— В лабораторию, Марко, — ответила я, снимая туфли на шпильках и с наслаждением пошевелив пальцами ног. — У нас новый заказ. И, кажется, на этот раз нам понадобится формула покрепче. С привкусом сандала и полного банкротства.

Машина плавно тронулась, увозя меня прочь от сияющих огней яхты, в темноту, где мой Клан продолжал свою тихую, невидимую и такую необходимую миру работу. История не терпит пустоты. И если закон бессилен, на сцену выходит косметика.

Глава 2. Изоамилацетат и ошибки 404 (POV: Матео)

Миланский подвал пах стерильностью, лавандой и перегретым кремнием.

Если быть точным, воздух здесь фильтровался через систему HEPA-фильтров класса H14, обновляясь каждые двенадцать минут. Температура поддерживалась на уровне 21.5 градусов по Цельсию, а влажность застыла на отметке 45%. Для обычного человека это помещение показалось бы похожим на операционную, скрещенную с серверной фермой где-нибудь в Исландии. Для меня это было единственное место на планете, где мир имел смысл.

Меня зовут Матео. В документах я прохожу как «консультант по биохимическим инновациям» в Aqua Beauty. В темных уголках даркнета меня знают под ником Alchemist_404. А в собственной голове я — человек, который отчаянно пытается упорядочить хаос вселенной с помощью молекулярных решеток и строчек Python.

Я стоял перед хромированным столом, на котором в свете кольцевой LED-лампы переливалась жидкость в колбе из боросиликатного стекла. Цвет был идеальным: бледно-золотистый, с легким перламутровым отливом, напоминающим рассвет над Тосканой.

— Плотность 1.04 грамма на кубический сантиметр, — пробормотал я, глядя на дисплей цифрового денсиметра. — Показатель преломления в норме. Осталось стабилизировать липосомную оболочку.

Я потянулся к пипетке. Мои руки, обычно склонные к легкому тремору от переизбытка кофеина, сейчас были тверды, как скальпель хирурга. Химия не терпит суеты. Химия — это поэзия, где вместо рифмы используются ковалентные связи.

В этот момент мой умный браслет тихо пискнул на запястье. Вибрация. Я скосил глаза на экран. Уровень кортизола: повышен. Рекомендация: дыхательные упражнения или 50 мг L-теанина.

— Заткнись, — прошептал я браслету. — Я не в стрессе. Я в состоянии гиперфокуса. Это разные вещи.

Но браслет был упрям, как и моя нервная система. Я знал, что если сейчас понюхать мою кожу, она будет слегка отдавать бананами. Изоамилацетат. Побочный продукт метаболизма адреналина. Ненавижу этот запах. Он напоминает мне дешевые леденцы из детства и панические атаки в старшей школе, когда я пытался объяснить учителю физики, что его понимание термодинамики фундаментально ошибочно.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь перебить воображаемый банановый шлейф ароматом лаванды, который струился из диффузора в углу. Лаванда успокаивает. Лаванда — это линалоол и линалилацетат. Они связываются с ГАМК-рецепторами в мозгу, тормозя возбуждение центральной нервной системы.

Вдох. Выдох. Молекулы связываются. Пульс замедляется.

Я вернулся к колбе. Сегодня мы варили не просто «Аква Эмпатия». Сегодня была партия «Аква Эмпатия: Версия 2.0. Бета-тест». Джулс попросила усилить эффект катарсиса, но уменьшить физическую слабость. Клиенты (читай: абьюзеры) не должны падать в обморок до того, как подпишут документы о передаче активов. Они должны оставаться в сознании, чтобы в полной мере насладиться вкусом собственного позора.

Я добавил три капли модифицированного пептида. Жидкость в колбе на секунду помутнела, а затем снова стала кристально прозрачной. — Бинго, — выдохнул я. — Джулс будет довольна.

Я отошел от химического стола и рухнул в эргономичное кресло Herman Miller перед полукругом из шести мониторов. Здесь начиналась моя вторая смена. Если химия была поэзией, то код был архитектурой. И я был одержим тем, чтобы в зданиях, которые я строил в цифровом пространстве, не было щелей.

Экраны вспыхнули, заливая мое лицо холодным голубым светом. Я надел наушники с костной проводимостью, включил эмбиент-трек, сгенерированный нейросетью специально для моей мозговой активности (бинауральные биты на частоте 14 Гц для бета-волн), и погрузился в поток.

Мои пальцы замелькали над механической клавиатурой с кастомными свичами, издававшими приятный, тактильный щелчок. Я проверял логи нашего защищенного сервера, через который проходили транзакции Aqua Beauty. Все чисто. Криптовалютные кошельки, на которые уходили средства от «пожертвований» наших раскаявшихся клиентов, работали как швейцарские часы.

Но потом я заметил это.

Шум.

В мире данных шум — это как пыль на черной бархатной куртке. Он везде, но ты не должен его замечать, если не ищешь. А я искал всегда. Мой скрипт-сторож, который я написал еще в прошлом году, чтобы отслеживать аномалии в глобальных финансовых потоках, выдал красную метку в секторе 4G.

Я нахмурился, придвигаясь ближе к центральному монитору. — Что у нас тут? — пробормотал я, щелкая мышью. — Маршрутизация через три прокси-сервера на Кипре, Сингапуре и, прости господи, в Северной Корее? Кто-то очень не хочет, чтобы его видели.

Я запустил трассировку. Пальцы запорхали над клавишами, вызывая терминалы. Строчки кода побежали вниз, как зеленый дождь в «Матрице», только без Киану Ривза и с гораздо большим количеством опечаток от волнения. Мой мозг переключился в режим охоты. Изоамилацетат снова ударил в нос. Бананы. Черт.

Через четыре минуты я пробил внешний слой защиты. Это была не банковская система. Это было что-то более... личное. И более изощренное.

На экране открылась панель управления «умным домом». Но не просто домом. Это был пентхаус в элитном районе Милана, принадлежащий Роману Волкову.

Волков. IT-миллиардер, создатель экосистемы «Volkov Tech», человек, чье лицо не сходило с обложек Forbes и Wired. Гений, визионер, социопат. В прессе его называли «новым Маском, только без шуток в Твиттере». В моих кругах его называли «ходячим багом в матрице».

Я открыл логи системы безопасности его пентхауса. И то, что я увидел, заставило меня забыть о дыхании.

Это была не просто система «умного дома». Это была цифровая тюрьма.

Камеры в каждой комнате, включая ванную. Микрофоны, встроенные в каркасы кроватей. Но самое ужасное было в разделе «Биометрический контроль».

Я кликнул на профиль «Елена В. (Супруга)».

Открылась панель мониторинга. В реальном времени транслировались ее показатели: пульс, уровень кислорода в крови, температура тела, фазы сна. На ней были надеты «умные» часы, которые, судя по всему, она не могла снять. Но часы были не просто трекером фитнеса. Они были связаны с системой климат-контроля и освещения в доме.

Я начал читать код, управляющий этой связкой, и меня затошнило. Не от запаха изоамилацетата, а от чистой, концентрированной жестокости, зашитой в алгоритмы.

ЕСЛИ (Пульс_Елены > 100 уд/мин) И (Голос_Волкова_повышен = TRUE) ТОГДА (Выпустить_в_спальне_аэрозоль_лаванда_ромашка + Приглушить_свет).

ЕСЛИ (Елена_покидает_периметр_дома) И (Волков_не_подтвердил_выход) ТОГДА (Заблокировать_двери + Включить_белый_шум_80дБ).

Он использовал технологии, чтобы газлайтить ее на биологическом уровне. Если она начинала паниковать из-за его криков, дом «успокаивал» ее, заставляя ее мозг думать, что она сходит с ума от беспричинной тревоги. Если она пыталась уйти, дом превращался в бункер.

— Мразь, — выдохнул я в пустоту лаборатории. — Технологическая, высокоэффективная мразь.

Но это было еще не все. Я копнул глубже, в его личные облачные хранилища. Волков был параноиком и хранил компромат на всех, включая себя. Я нашел папку, зашифрованную ключом RSA-4096. Взломать ее в лоб было невозможно, но Волков, как и многие нарциссы, был предсказуем. Паролем оказалась дата его первой победы на хакатоне в 2008 году. Эго всегда оставляет след.

Папка открылась. Внутри были PDF-файлы и аудиозаписи.

Я открыл первый документ. Это был контракт на передачу контрольного пакета акций «Volkov Tech» в офшорный траст. Подпись внизу принадлежала Елене.

Я открыл аудиофайл, привязанный к этому контракту. Звук был чистым, записанным с петличного микрофона. Слышно было тяжелое, ровное дыхание спящего человека. И голос Волкова, тихий, деловой: «Подведи ее руку к планшету. Активируй сканер отпечатка. Отлично. Теперь сетчатка. Приложи камеру к ее открытому глазу. Идеально. Подписано. Утром она ничего не вспомнит, я подмешал ей тройную дозу золпидема в вечерний чай».

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как холодная ярость сковывает грудь. Он использовал ее спящее тело как цифровую прокладку. Все мошеннические схемы, все уходы от налогов, все махинации с акциями были оформлены на нее. Если бы грянул гром, если бы начались проверки, в тюрьму села бы Елена. А Волков вышел бы сухим из воды, изображая жертву козней безумной жены.

Она была его «цифровым щитом». Живым, дышащим громоотводом.

Мой браслет снова завибрировал. Уровень кортизола: критический. Обнаружены признаки панической атаки. Вызвать экстренные службы?

— Отмена! — рявкнул я, срывая браслет с руки и швыряя его на стол.

Я встал, начав мерить шагами лабораторию. Мои кроссовки тихо шуршали по антистатическому линолеуму. Мне нужно было что-то разбить. Или написать вирус, который сожжет все серверы Волкова дотла. Но я знал, что нельзя. Если я просто сожгу его серверы, он уничтожит Елену. Физически. Такие люди, как он, не прощают потерю контроля.

Нужен был скальпель. А не кувалда.

Я остановился у климатической камеры, где дозревала партия ночного крема с ретинолом. Термометр на дверце показывал 22.1 градуса. — Черт! — взвизгнул я. — Двадцать два и один! Ретинол деградирует!

Я бросился к панели управления климатом, лихорадочно вводя команды для понижения температуры. Крем стоил дороже, чем мой автомобиль. Если он свернется, Джулс убьет меня. И будет права. Косметика — это святое. Это то, что мы даем женщинам, чтобы они чувствовали себя защищенными хотя бы снаружи, пока мы чиним их мир изнутри.

Когда температура стабилизировалась на 21.0, я выдохнул и вытер пот со лба.

Ладно. Матео, соберись. Ты алхимик. Ты хакер. Ты не просто мальчик с банановым запахом страха.

Я вернулся за компьютер и открыл новый файл. Я назову этот проект «Троянский Конь для Офшоров». Мне нужно было создать вирус, который не просто украдет деньги Волкова, но и перепишет историю. Вирус, который найдет все поддельные подписи Елены, аннулирует их и переведет реальные активы на ее имя, заблокировав Волкову доступ к его же империи.