Роман в новеллах. Книга 3. Раздвоение Молоха

Ивану стало немного не по себе. Он тоже месяц назад утешился любовью с Василисой, познакомившись с ней там же, где и Соломон, а именно на танцевальной купеческой площадке в Замаранихе; а затем он навсегда оставил ее. Ивану, конечно, не просто было забыть эту красивую, ладную, сильную и влюбчивую девушку, приехавшую с разбогатевшим в Цильминске отцом в столицу - в Санкт-Петербург. Именно в тот день, когда он проводил Василису, он встретил и Лизавету: здесь, недалеко от трактира. Но, судя по всему, Василиса не набрасывалась на первого встречного, а лишь на того, кто был влиятелен и богат.

- Я верю, что в вашем номере все они обрели, быть может, счастье. Вы предобрейший человек! – сказал Иван.

Хозяин, довольный, что ему удалось отплатить за доброе отношение важным сообщением и веселым рассказом, направился обслуживать сидевших в дальнем углу молодцов, глядевших на всех вокруг с презрением.

«Я уже отправил двоих из слуг Бецкого на тот свет, этого вы, пожалуй, не знаете, - подумал Иван, поглядывая на этих двоих, - иначе бы вы глядели на меня с уважением!»

Бецкому, когда тот напал на Ивана со своими людьми, помог спастись будто с небес свалившийся священник, и уж конечно Бецкий никому не рассказал, что потерпел поражение от купца, над которым насмехался, да еще с двумя своими солдатами. Иван не знал, что один из солдат, оставшийся в живых, получив не опасную рану, был сейчас с Бецким в мансарде.

Через несколько минут трактирщик, он же хозяин гостиницы, Давид вновь появился у стола Ивана.

Иван расплатился, хотя не намерен был тут же покинуть заведение.

- Вот вам, любезный, - сказал он, положив серебряную монету. – Не забудьте: вы предложили мне свои услуги.

- Можете на этот счет быть спокойными. Всегда, всегда к вашим услугам, сударь. Трактир хорош, когда у него есть завсегдатаи, а когда у него есть постояльцы, как вы, он, можно сказать, процветает, - сказал Давид намеренно громко. Затем трактирщик взял монету, спрятал ее в кармане жилетки и шепотом добавил:

– Больше того, я открою вам еще один секрет. В пятницу я открою еще три комнатки в мансарде, и лучшую я готов уступить вам. И тогда вы можете занять там наблюдательный пост, чтобы высмотреть свою красавицу, практически не вставая с кровати.

- А, вы это заметили, добрый хозяин?

- Не надо быть прозорливым, чтобы увидеть, как страдает влюбленный. Правда, эти страдания у всех проявляются по-разному, - и он кивнул наверх. – Боюсь,- вновь понизил он голос, - как бы вы оба опять не домогались одной и той же особы. По чести-то сказать, я не доверяю господину Бецкому, и если моя догадка верна, то я очень желаю чтобы первым бедную девушку увидали именно вы.

- Вот вам и за верность, дружище, сказал Иван и положил на стол золотую монетку.

Трактирщик раскрыл рот и положил обе ладони на стол.

- Я в вас не ошибся! – выдохнул он. – Не-ет, Мокей, пожалуй, еще сам попросится ко мне в услужение, когда однажды к нему потеряют интерес такие богатые господа… Не даром я посылаю свои молитвы Господу по три раза в день!.. Хотелось бы больше, но!.. – он поднял палец, прикрыв веки и, словно, раздумывая: признаться ли в каком-то своем секрете? Но Давид решил довериться Ивану.

- Раз вы так любезны, господин, - заговорил он вдруг опять же шепотом, - я откроюсь в том, что, может, и вам откроет глаза на некоторые загадочные вещи!

- Что ж, это очень любезно с вашей стороны, - сказал Иван, прислушиваясь к тому, что происходило наверху. Но там пока все оставалось спокойно.

- Я посылаю молитвы, и, не скрою, мысленно делаю это все чаще. Но только мысленно! Я, по чести говоря, сударь, начинаю сомневаться: не повредит ли это моей голове?

- Что вы имеете в виду, я не понимаю, спросил, пожав плечами и улыбнувшись, Иван.

- Внутренний голос! С каждым разом я слышу его все отчетливее. И если уж говорить всю правду, так мне мерещится: будто это влияние того памятника. Мне даже приснился сон: этот памятник пуст, и в его животе плачут мои бедные внуки!.. Но они не протягивают ко мне рук, а смиренно шепчут сами с собой, словно продолжая беседы, которые они вели раньше, сидя у меня на коленях…

- А вы что сами вы думаете об этом, дорогой хозяин?

- Мои беспокойства вызывают во мне страх погибели! - Вот что я думаю обо всем этом. И потому чаще, но мысленно, только мысленно, разговариваю с богом! И притом только одно по-настоящему беспокоит меня…

- Что же? Не стесняйтесь! Вы мне итак все выложили!

- Что уже и Господь стал беседовать со мной. Вот что!

- О! Это уже действительно опасно. Вам надо отдохнуть и попить хорошего вина из лучших закутков своего погребочка. Я уверен, что и такие у вас найдутся.

- Да, такие закутки есть! И Господь беседовал со мной, - сказал, опустив руки, трактирщик, но решив пропустить мимо ушей совет постояльца отдохнуть, может, потому, что этот совет шел вразрез с понятиями об экономии. - А я, и без того грешник – порой допускал мысль, что Господа нет.

- Да, это серьезный промах. И, видно, ваш серьезный недуг! - поддержал скорбь хозяина Иван. И все же истоки его мне до конца не ясны. Поясните, пожалуйста. У меня, кажется, еще есть время, - сказал он, не спуская взора с двух слуг Бецкого, которые постоянно поглядывали в маленькое смотровое окошко, имевшееся в углу.

- Как не быть ему, этому недугу, когда, - почти приблизил Давид губы к уху Ивана, - ходят слухи: не Иоанн ли Златоуст наш император Петр?!

- А-а! И ты не веришь этому, а потому говоришь об этом шепотом?

- Нет, нет, как не уверовать? Иоанн-то ведь тоже юношей учился у лучших философов и риторов. Способствовала успешному постижению его знаний и ярко выраженная им природная одаренность, как ученика, и как учителя! Также и Петр! Правда, государь наш не был монахом и не удалялся от мирской жизни, чтобы долго жить в уединенной обители. И как этот первый князь апостолов, он не переселялся в пещеру, чтобы там получить новое знание об Истине; и Петр не принял сан диакона, чтобы впредь быть рукоположенным в антиохийские священники!..

- Какой вы набожный человек, вот не ожидал! – искренне удивился Иван.

- Да, и я, можно сказать, давно уже примерный христианин!

- Так почему же тогда наш государь, если не познал истин, - по-вашему - Златоуст? – спросил Иван, смеясь и оглядываясь, не подслушивает ли кто-нибудь рядом. Но в заведении уже было шумно; заходящих в него гостей быстро обслуживали двое проворных молодых работника Давида.

- Как почему? А знания о Молокке?! Государь-то ведь тоже имеет их! Да-а! И потом, - дослушайте уж, сударь, - спустя пять лет Иоанн стал просвитером и стал прозываться Златоустом с легкой руки одной прихожанки!

- Прихожанки? Вы уверены?

- Да! На нее услышанное ею выступление данного священника произвело глубочайшее впечатление… Да, да! Да! Как в свое время и в Белогороде, где, сказывают, полюбилась молодому монарху одна красивая женщина. И она, впечатленная его красотой, бросала ему цветы, а потом… Уж и не знаю, стоит ли продолжать?.. – Иван уже сам приблизил ухо к губам хозяина. - Одним словом, сударь, совпадений так много, что как не поверить в раздвоение государя? Иоанн это – Молокк! Петр – Молокк! Вот кто они!

- Тс-с! – сказал тут, прерывая, Иван.

Давид осекся и стал озираться.

- Никто не слышит нас!.. Или я что-то наврал?!

- Не вздумай при мне как-нибудь сомневаться в авторитете императора. Этого я ни от кого не потерплю, даже от тебя, мой друг!

- «Друг»!

- Можешь так считать. Друзей никогда не бывает много.

- Друг! Как это прекрасно звучит из уст таких господ!.. Хорошо, тогда зовите меня просто Давидом сыном Захария, и я ваш навеки!..

- Но есть одно условие: ты, Давид сын Захария, должен почитать государя. И если Молокк хорош – я примирюсь!

- Боже! Разве я что сказал? Я лишь повторяю, как попугай, то, что твердят эти разбойники из раскола. И пусть меня покарает та же рука, что и их главу Кореня Молоканова.

- То есть как покарает?! С ним что-то случилось? – встревожился Иван.

- Так вы и не слыхали? Увезли его насильно на всенародный спор в Синод, да не сразу отпустили: вдруг объявили в заговоре его единоверца-сектанта Хому Ротощева который, представьте себе, организовал хищение царской шапки Мономаха! И вот, вместо своей защиты, Молоканов принялся защищать бедную семью своего несчастного единоверца: чтобы не трогали ее, де, до полного окончания следствия! И, говорят, император Петр так и дозволил. Он приказал дать следствию целых три недели, хотя императрица Катерина и была против… Добр, добр! Велик! Так все и у Златоуста…

- Разве?

- Конечно! Посудите же сами, - с пылом продолжал Давид,- когда жена римского императора, Евдоксия, распорядилась о конфискации собственности у вдовы и детей одного опального вельможи, святитель Златоуст встал на их защиту, попал в ее немилость и был приговорен к смерти…

- Погоди! – пошептал Иван, пораженный собственной догадкой. – Уж не намекаешь ли ты на то, что подслушал тут, в своей гостинице, о заговоре против государя?!

- Что вы, что вы! – сказал Давид, понижая голос до скулежа; он при том заговорщически кивнул и даже подмигнул собеседнику. – Но неужели вы выслушаете и то, что было дальше?!

- Я и сам знаю эту историю, ты вернись к тому, о чем я спрашиваю тебя!

- Знаете, да не про все, что должны знать! Лишь константинопольское землетрясение, случившееся, как знак, тем же днем заставило Евдоксию сменить гнев на милости… Затем старец Иоанн был по доносу все же сослан - в Армению. А в конце жизни его случится то, что будет и с нашим государем Петром: в сопровождении конвоя в зной и в дождь Иоанн совершал свой последний переход. И, причастившись святых тайн, сказал последнее слово «Все!»

- Да, это интересно.

- Как же не интересно, когда так же изречет при кончине своей и наш государь: «Все!»

Такими словами подводил итог своей тайны, от которой по ночам плохо спал, а днем шептал молитвы во спасение своей собственной семьи, слишком разговорчивый хозяин гостиницы с трактиром. На самом деле, слишком людное было это место, на границе нового города и старообрядчески кварталов, чтобы не опасаться чьего-либо гнусного на него доноса из числа постояльцев.

- То есть что же именно – это «Все»? – спросил крайне заинтересованно Иван, поражаясь тому, как открыто обсуждаются в молодой столице такие вещи. Иван, прибывший сюда на постоянное жительство из Великого Новгорода, до конца к этой опасной вольнице все еще так и не привык.

- А то все, что - «Отдайте, - дескать, - все…» И, не закончив тайны, он почиет. И, говорят, видели рядом с императором в тот час троих человек: его лейбмедика Любентроста, графа и, вроде бы, молодого пушкаря-дворянина, который впоследствии и распорядится богатством императора! И в тот даже миг рассеются все сомнения: был ли государь только Петром, или одним из двух, Златоустом или же… - Давид начал креститься, а Иван уже догадался что сейчас он произнесет - популярное среди раскольников обвинение государя - «Антихрист» и быстро прервал его:

- Тс-с!

- Молчу, молчу! Но, однако же, и добавлю, - не унимался Давид. – Немножко про старые церковные реформы Никона! Как ни гневен на них Молоканов, а признает: мощи Петра, как мощи Златоуста, будут нетленны! Кристаллы, таящиеся в них, могут повторять пройденное и учиться на ошибках. Это – путь к безграничной власти!

- Это что-то новенькое. Не слышал прежде, что цари учатся на своих ошибках.

- Вы правы! Отчасти, сударь, но правы! Ибо даже мощи эти они не смогут противопоставить силе Шапки Мономаха, которая вернет старые обряды на Русь!

- Значит, вы даже сочувствуете старообрядцам? – удивленно спросил Иван.

- Только в той мере, чтобы вы точно знали: если полюбившаяся вас девушка из этих кварталов – сектантка, я ни за что не осужу ваш выбор!

- Да, Давид, признаю: вы не только бесценный собеседник, но и хороший товарищ!

Давид улыбался и натирал свой край стола до блеска.

«Многое в разных пророчествах сходится, - думал Иван, -да не про все и не про всех. И Петру I, вопреки его недоброжелателям, возможно, жить еще сорок пять лет; и станет ему сто; и станет он старцем бородатым, и посмеется он над современными горе-прорицателями!..»

Иван осторожно оглядывался по сторонам. Слишком, слишком смелы и опасны были произносимые вслух речи, и уже казались опасными даже мысли. Однако в словах этого всезнайки-трактирщика, который с утра до ночи слышит у себя пьяные речи, звучит явный намек на зреющий в империи заговор! И теперь он, Иван, должен что-то еще выведать об этом заговоре! «Это его шанс! Да, император может скоропостижно умереть от болезни. Но разве и сама болезнь не может быть следствием заговора?.. – Многое я бы отдал, чтобы узнать эту тайну. Ведь она обеспечит дворянскую шпагу и милости спасенного императора!..»

Но Давид прервал его размышления, переводя внимание на другой объект.

2

- А вот и сам Ванн де Болос! – заговорщически сказал Давид, не выказывая излишней расторопности, но явно растроганный появлением в дверях прилично одетого, в камзоле и узких штанах - с претензией модные панталоны, вдетых в ботинки, в светлой широкополой шляпе, человека. Хозяин трактира и гостиницы направился к гостю.

Было этому гостю около тридцати пяти лет. Внимательный взор, которым он в одну секунду прощупал обстановку питейного заведения, указывал на человека, знающего себе цену и не собирающегося вступать в сношения с кем попало.

Прежде всего, он ответил на поклон Давида и, посовещавшись с ним о чем-то, стал подниматься наверх, в номер гостиницы.

Иван решил, что не сойдет со своего места, пока не прояснит хоть что-нибудь относительно этих странных посещений заурядной гостиницы, построенной очевидно не для господ, но разве что любителей пропустить стаканчик вина мимоходом, оказавшись в этом квартале случайно, а, напившись, - попросить угла для сна.

- У меня тут, ей Богу, наблюдательный пункт! – прошептал, через несколько минут вновь оказавшись у стола Ивана, особо внимательный к господам хозяин заведения. – Этот голландец здесь уже в третий раз, - пояснил Давид. - И это ни кто иной, как плотницкий мастер архитектуры.

Да, да! Это он около года тому назад перестроил Аничков мост, когда понадобилось перенести по нему какого-то бронзового колосса, напоминающего пустотелый колокол, и похожий на быка, и затем снял рядом квартиру…

Вы не догадываетесь, кем мог быть этот колосс?

- Неужели сам Молокк?

- Как я рад! Значит вы действительно слушали меня! Ах, как хотел бы я знать, куда же поместят его?! – воскликнул Давид. – Ведь потом стоит только определить это место в отражении карты, на другой стороне Невы, - и новая тайна разгадана!

- Какая тайна, господин Давид, сын Захария?

- Конечно о каком-нибудь ребенке!..

Если его не окажется в животе Молокка, где он прячет детей, значит этот ребенок, по крайней мере, в животе своей матери!.. А если эта мать – дворянка, а дитя - незаконнорожденное – то знание такой тайны – это, может, и выгода!

VII

ЗОЛОТОЙ КОРАБЛИК АДМИРАЛТЕЙСТВА.

ТАЙНА ЗОЛОТОГО ШАРА.

ПИСЬМО ВЫСОТНИЦЫ В КРЕМЛЬ

(Мини-повесть)

1

Следивший за монитором и фиксирующий поступления новых данных, Илья Куртяхин видел, как менялись варианты реконструкции видеоверсий, создаваемые системой «Скиф» согласно поступавшим в нее материалам.

Реконструкции событий были столь совершенными, что Куртяхину, порой, казалось: все в рамках экрана происходит наяву, а он, как шпион, подсматривает за событиями с помощью чудесного прямоугольного ока в иной мир.

Правда, Куртяхину, порой, не хватало эффекта увеличения, то есть приближения некоторых фрагментов, что в реальности достигается, когда движется видеокамера, делает оборот вокруг объекта съемки.

Только компьютер сознательно не пытался вводить людей в заблуждение, ведь он не мог знать всего, что знали они; как и о том, что на один и тот же предмет внимания в разном состоянии души они смотрят по-разному…

Но и без того эффект какой-то другой реальности был столь силен, что если бы Куртяхин не бал на работе, он бы без колебаний отстранился от всего этого чужого видения.

Как невидимый ангел, он пребывал в своей точке и наблюдал за жизнью людей почти трехсотлетней давности. За плоскостью экрана шел 1722 или 1723 год.

Между тем Куртяхин производил записи полученной и проанализированной информации.

Вначале он внимательно следил за разговором хозяина гостиницы «Медведь и росомаха» Давида с Иваном Протасовым, и при том, в частности, отметил, что несколько раз была упомянута шапка Мономаха; о ней говорилось, как о сакральной вещи, способной влиять на большие события.

В последнем кадре потусторонней реальности хозяин гостиницы Давид встретил нового и очень необычного для его скромного заведения постояльца – архитектора Ванн Болоса.

Воспользовавшись паузой, пока Давид провожал гостя наверх в один из номеров, Куртяхин набрал запрос на этого Ванн Болоса, оказавшимся уроженцем Амстердама, и познакомился с его кратким жизнеописанием жизни в Санкт-Петербурге. Сюда он прибыл в двадцатидвухлетнем возрасте, служил императору Петру I, прожил здесь до самой смерти, до середины шестидесятых годов – в то время императрицей была уже Екатерина II. Так… что еще?.. И в самом деле, перестроил Аничков мост…

Вскоре после кончины Петра I, до которой, как и предсказывал Ивану много о чем ведающий Давид, оставались считанные месяцы, Болосу будет доверено возвести деревянный мост-акведук для питания фонтанов Летнего сада; спустя двадцать лет он, уже признанный мастер, существенно расширит и перестроит Екатерингофский дворец; затем им будет возведен Большой Конюшенный мост через Мойку и уже там он снимет целый двухэтажный домик. На нем он пристроит башенку со шпилем.

«Ну, вот, ближе к делу!» - мысленно воскликнул Куртяхин, узнавая и то, что особенно хорошо данному плотницких дел мастеру удавались остроконечные навершия зданий. Шпили Исаакиевской церкви, Конюшенного двора, Петропавловского собора и Симеоновской церкви – все это было его работой. А, кроме того, он возвел и шпиль на здании Адмиралтейства!..

Белоцерковский тоже был специалистом по высотным объектам… Следовательно система «Скиф» шла по правильному пути. «Кто бы сомневался!» - похвалил ее Куртяхин.

Компьютер просигналил, и картинка с данной информацией исчезла, уступая место более важному фрагменту, будто досконально зная способности оператора к скоростному чтению и скоростному просмотру видео продукта. «Скиф» возвратил Куртяхина к прерванному видео сюжету, когда Болос вошел в гостиницу.

…В номере гостиницы у Давида мастер Болос стоял у окна в отведенном ему номере, и оттуда смотрел через небольшую, но изящную, с золотыми дужками, подзорную трубу в сторону центра, явно на Адмиралтейство. Потому что, отложив трубу, он вынул из кармана свиток, положил его на стол и не без гордости сказал кому-то, стоявшему рядом (виртуальная камера наблюдения, словно, застыла):

- Эта работа мне была предписано самой Адмиралтейств-коллегией, - и вы тотчас в том можете удостовериться, ибо черным по белому написано: «адмиралтейский шпиц достроить всякою столярною и плотницкою работою и укрепить своими мастеровыми людьми и на одном шпиле поставить яблоко и корабль и поверху его корону».

- Да, вижу, - раздался голос второго, - вы сделали ее.

- Сие я исполнил не раз, меняя варианты, но тут дело другое, - понизил голос мастер. - В небе, раздув паруса, должен плыть не просто кораблик-флюгер, господин Бецкий, но нечто большее, зависящее не только от ветра!.. Мы понимаем о чем идет речь: о зеркалах Одина, способных поражать на расстояниях, о кристаллах, вызывающих устрашающие миражи, и о других вещах, которые могут влиять на мозги! Я делюсь с вами этой тайной! Но теперь вы должны помочь мне скорректировать ориентиры, для установки позолоченного памятника государю!..

- Я польщен вашим доверием, но какова моя роль в этой работе? – искренне удивился вдруг появившийся в кадре - рядом с Болосом - симпатичный молодой человек, в красивом камзоле, с дорогой шпагой, новых узких сапогах, лет двадцати, к которому Болос обратился, произнеся его имя.

- Вы, как племянник его светлости протоинквизитора, графа Василя Павловича Широкова, конечно, знаете, что посажен в тюрьму глава секты «Дух Молокка» духоборец Корень Молоканов. И не от того, что духоборец и спорит с Синодом и церковью, а по делу проворовавшегося заговорщика Хомы Ротощева. – Переведя дух, он продолжал:

- На дознание по делу Ротощева о краже шапки Мономаха отпущено еще три дня. Но именно у Молоканова, и что возможно, - именно в этих кварталах, где его дом, или же в самом доме, - находится каменный идол, на который они хотели надеть шапку и повлиять на мозги государя!..

- Я, полагаю, господин поручик, - затем попросил Болон, - в ваших возможностях, намекнуть как-нибудь Молоканову, что, якобы, собираются уничтожить идола, и он, возможно, начтен искать способ связаться с сообщниками и тем самым укажет нам, где этот незримый идол спрятан!

Поручик Бецкий с изумлением воззрился на мастера плотника; заслуги коего были еще слишком незначительными, чтобы участвовать в таких заговорах и обременять поручика протоинквизиции подобными просьбами. «В своем ли он уме!» - подумал он, и Болос угадал его чувства, тем более, что был к ним готов. Он умоляюще сложил руки.

- Вы должны знать, есть определенные точки маршрута для передвижения через город духа Молокка; это славянский противоположный образ духа Молоха, презираемого Господом, если вы не знаете. Я должен точно знать о трех главных точках, учесть параметры углов того треугольника, что позволит по опыту древних планировать общую постоянную величину высоты шпилей на различных объектах Санкт-Петербурга. Иначе будет бесполезна буссоль – прибор для топографической привязки и управления артиллерийским огнем, которая будет храниться в носовой части кораблика. Но главное – может не действовать сила памятника, для чего он и возводится. И тем более, страшно подумать, что искривится путь луча кристалла с силой Молокка! Это, признаюсь, сведения не для каждого уха!

- Я, честное слово, польщен, но еще больше изумлен! – проговорил с изумлением и некоторым недовольством Бецкий, поправляя белую манжетку на рукаве. – Я не могу решать такие вещи, есть же ответственные люди! Хотя теперь я и понимаю, что вы посвящены в большие секреты!

- О да, конечно, иначе я не осмелился бы обратиться к такому человеку, как вы! Вы – племянник графа Широкова!

- Я поздравляю вас за успехи, но причем здесь я? – Бецкий явно выторговывал для себя лучшие условия сделки.

- Поймите, тем самым вы мне лично окажете величайшую услугу. А преданный друг никогда не бывает лишним! Я чувствую, я могу вам пригодиться, но для этого я уже сейчас должен проявить себя не как подмастерье, а как тот, кто сам управляет ситуацией и раздает команды.

Затем он поспешно добавил:

- Я сделаю расчеты и покажу господам князю Меньшикову и графу Томову готовую работу.

Он посмотрел какое это произвело впечатление и закончил:

- Я не могу предъявлять проектные чертежи, ни на чем не основанные! Мне доверяют! Повторюсь, я не посмел бы прийти сюда, кабы не чувствовал за собой блестящего будущего. Я уже и сейчас посвящен в очень большие тайны!

- Хорошо, я поговорю с дядюшкой. Это все? - небрежно бросил Бецкий.

- Это все, чего я больше всего желаю сегодня, а завтра… Как знать! Может, мне доверят перестраивать и даже строить новые дворцы!.. А ведь и в них, как вы понимаете, - всегда надо предусмотреть места энергетических потоков?!..

- Понимаю! И уверен, что вы не откажете в будущем поработать и над планом и моего дома? Услуга за услугу?..

- Да. И я надеюсь свой дом у вас вскоре появится.

- Я тоже, господин Болос, ведь не просто жить в доме такого дядюшки, как мой, поверьте. И к тому же, я всерьез подумываю о женитьбе. – Бецкий невольно подумал о той, которую он теперь ждал, высматривая из окна своей мансарды – дочь старца Молоканова Лизавету. Теперь, ради освобождения своего отца, она согласится на все! Главное, не выпустить его из тюрьмы прежде, как это свершится!..

- Каков ваш ответ, мы договорились? – спросил Болон.

- Вот вам моя рука. А теперь мне надо идти. – И он, откланявшись и тряхнув кудрями, заменявших лучший парик, на ходу поправляя манжету для всяких глаз, обращенных на него, как и для каждого завистливого взора, стал спускаться по ступенькам.

2

Изображение на время исчезло, и Куртяхин вернул на экран монитора сведения о Болосе.

«Странно, - подумал он. – Бецкий должен был дождаться в гостинице той минуты, как появится Лизавета. У него должны были быть на этот счет точные сведения, хотя бы почерпнутые от его же всемогущего и всезнающего дядюшки протоинквизитора. Не желая покидать своего поста, он назначил Болону встречу здесь, но теперь, вероятно, уходит для отвода глаз и вскоре вернется…»