Роман в новеллах. Книга 3. Раздвоение Молоха

- Сами понимаете, - продолжал Сбарский, - что испытывали родители, получавшие эти сообщения?!

- Пока садитесь, - в раздумье сказал Халтурин, упершись взором в стол и не заметив, что майор, всегда предупредительный, как автомат, сейчас выполнил эту команду заранее. Последовала полуминутная пауза.

- Разрешите? – спросила и поднялась, прекращая затянувшуюся паузу, невысокая, но очень стройная миловидная женщина с аккуратной стрижкой светло-русых волос. Она имела крупные, ярко вычерченные, хотя и не напомаженные, губы, будто посаженные с выцветшей старинной рождественской открытки на точеное, сделанное по модели куклы Барби, ее лицо. Когда она открыла рот, то показала два ряда красивых ухоженных зубов.

- Да, поясните-ка нам, что это такое, капитан Удальцова, - сказал Халтурин, не поднимая глаз от свои кулаков.

- Поясню для не ведающих о вышеупомянутом «амстердамском синдроме» - то есть той болезни, которую подозревают у задержанного Белоцерковского, - сказала она. – Во время войны некоторая часть жителей Амстердама прятала еврейских детей от расправы со стороны нацистов, не смотря на смертельную угрозу разоблачения милосердных амстердамцев с Богом в душе.

Теперь, что касается «Дневников мыслей» девочек.

Спасаясь от немцев, в середине тридцатых годов эмигрировала в Нидерланды из фашистской Германии семья Франк. В сорок втором здесь семье пришлось переселиться в убежище, под прикрытие работников фабрики по выработке джемов, поскольку эту фабрику ранее глава того скрывающегося семейства и возглавлял. Семья прожила в убежище больше двух лет, пока ее кто-то не выдал. Почти все обитатели убежища, что в дословном переводе с нидерландского означает «задний дом», сгинули в концлагерях.

Так вот, остался дневник погибшей в пятнадцать лет девочки, Анны, и он уже давно стал для человечества чем-то нарицательным. Есть, как бы, понятие: «Дневник мыслей Анны» Таковы данные… Укрывающихся в той задней части дома было восемь человек, - продолжала Удальцова. - Анна писала: как все обычные люди они радовались мелочам, мечтам о том, как заживут после войны, когда все в мире поймут, что ошиблись в них, евреях, называя их врагами. Они в своем тесном кругу ссорились и мирились, страдали от голода и простуд, помогали друг другу…

Илья Эренбург написал в своем предисловии к одной известной книге через пятнадцать лет после окончания войны, что за шесть миллионов евреев сказал один голос – и голос не мудреца и не поэта, а обыкновенной девочки. А ее дневник, как я сказала, превратился в человеческий документ большой значимости и - в обвинительный акт…

- Вот, можете посмотреть видео версию событий, - сказала докладчица, взяв пульт, включив экран и направив на него лазерную указку. - Вот, вы видите, сохранился шкаф, за которым находилась потайная дверь в убежище… Кто выдал эту семью, доподлинно неизвестно. Все позже попавшие под подозрение сумели оправдаться.

Однако нами найдено свидетельство, как некто Ханс Диц, служивший на том предприятии джемов, - вот он, на экране, - сам свидетельствовал, что однажды приметил в том книжном шкафу, служившем также ширмой, - книгу с названием «Раздвоение Молоха». Потом ему как-то пришла мысль ее почитать. Но, вдруг, он не обнаружил той книги на месте.

И вот тогда он заставил хозяев дома перерыть весь дом, пока сам не заметил под шкафом щель скрытой двери и не нашел прятавшуюся там семью.

Оказывается, книгу взял отец Анны или кто-то другой из взрослых. Отец, кстати, единственный, пройдя и муки концлагеря, остался в живых, он дожил до глубокой старости и много сделал для увековечения памяти дочери и изданию ее дневника на разных языках.

Сектанты ему же приписывают якобы осуществившуюся встречу с Молохом. Отец Анны умолял Молоха помочь повернуть его в прошлое и обменять его жизнь на жизнь дочери, но Молоху оказалась ценнее жертва детей.

На вопрос несчастного отца: «За что им такое наказание?», Молох ответил:

- Ты же читал обо мне! В людях богами изначально заложена тяга к созерцанию казни, чтобы они могли совершать жертвоприношения; душа человека - это топливо для духа Молоха…

Сама Анна же, в частности, пишет в своем дневнике: «Я не верю, что в войне виноваты только высокие чины, правительства и капиталисты. О, нет, обычные люди тоже участвуют в ней добровольно, иначе народы уже давно восстали бы! Просто в людях живет стремление к жестокости, уничтожению, убийству. И пока со всем человечеством не произойдет гигантская метаморфоза, войны будут продолжаться и люди будут уничтожать все выращенное, созданное и построенное, чтобы потом снова начать сначала!»

- Я бы подписалась под каждой ее буквой! – сказала Лимончикова.

- Я тоже, прямо сейчас! – сказал Сбарский. Ей Богу, создается такое впечатление, товарищ полковник!

- Успокойся, майор, послушаем докладчика. Продолжай, капитан!

Удальцова продолжила:

- Бедной Анне так хотелось, чтобы в ней увидели бы лишь только девочку, которой так хочется свободы и радости, а не что-то другое, неугодное… Но, быть может, и она успела прочитать не только о «раздвоении Молоха», но кто без жажды пожирания детей есть уже - Молокк?! И тогда эти ее слова, внушающие безысходность, - слова Молоха, а слова надежды на перерождение – слова Молокка.

Далее… Имеются строки, приписываемые уже девяностолетнему отцу Анны о книге «Раздвоение Молоха», где он, будто в унисон мыслям дочери, рассуждает о том, что европейская цивилизация, под воздействием неких сил, распространяющих вирус раздвоения личности, уже много веков подряд неосознанно стремится решить неразрешимую дилемму: переплыть океан проблем, сидя одновременно на двух быках.

Приводится пример, как Зевс, превратившись в быка, перевозит на себе по морю похищенную Европу. А Европа хочет превзойти Зевса: пытается обладать способностью превращаться одновременно в двух быков: злых и добрых, а также соединить то и другое в одну благодетель, называя ее «западной демократией».

- Любопытно, что у Белоцерковского, содержавшего пленных, то есть похищенных девочек, также найдена эта книга, - сказал Халтурин. – Вероятно, та же самая, злосчастная книга, которую искал и не нашел чудовище Ханс Диц.

- Книга хранилась в доме Белоцерковского рядом с книгой, которую он написал по проблемам устройства бомбоубежищ еще в конце семидесятых годов, то есть почти тридцать пять лет назад.

Позже он написал весьма загадочные статьи о разрушении Берлинской стены, утверждая, что взамен ее необходима Великая европейская стена, наподобие китайской, которая должна отделить Восток от Запада - на время, пока там не исчезнет синдром «Раздвоения молоха».

Согласно его теории, Китайская стена строилась именно с этой целью - цитирую: «против добрых соседей, которых поразила страшная болезнь раздвоения пустотелого трехглавого дракона с двумя бычьими головами».

Возьмем аналогию: пустотелый молох с бычьей головой.

«Пустотелость, - пишет, однако, наш профессор Самуил Петрегин, - не всегда служит для пожирания детей, а, например, в Молокке, - чтобы провести их сквозь очистительный огонь и спрятать в своем чреве от безумцев».

- Но, - вздохнула Удальцова, - в данном случае, рассматривая преступление Белоцерковского, как бы ни казалась ему его цель спасительной для людей, мы видим, как его самого постигла участь безумца. Болезнь его тяжела.

- Как же этого шизофреника разоблачили, поясните, наконец? – попросила Лимончикова.

- Пожалуйста! К счастью, одна из девочек сумела передать родителям зашифрованное письмо еще до того, как у него вдруг начались жесточайшие приступы шизофрении.

Полиция вскрыла квартиру в тот момент, когда на глазах у перепуганных пленниц он начал вспарывать себе живот, чтобы извлечь внутренности и спрятать девочек в своем опустошенном теле…

V

ЛУЧИК СВЕТА У ПЛЕННИЦЫ.

КОЛОКОЛЬНЯ «ГРЕЧЕСКОГО ДОМА»: СЛЕД

(Рассказ)

- Теперь важно отметить, - говорила капитан Удальцова, что было в письме, отправленном родителям одной из похищенных девочек, спасшей себя и своих подружек по несчастью. Она описала то, что сумела разглядеть в небольшое отверстие в окне, закрашенном снаружи. За окном в краске образовался пузырь, и затем, рассохшись, он осыпался маленькими чешуйками.

То, что она увидела - это был тонкий золотистый лучик, словно, лучик лазера, который исходил из неизвестной ей далекой точки, иногда казавшейся ей восходом солнца, поверх которого плыл в синем море парусный корабль.

Лучик был неустойчивым, постоянно колебался, но упирался чуть ли не в то самое окошко их комнаты-тюрьмы.

Белоцерковский, когда, испугавшись, увидел, что его пленницы разглядывают этот лучик, внушил им, что, поскольку они команда для запуска на Марс, то это луч света от Марса, и что когда он станет ярче, они увидят золотой шар и золотой корабль, на котором приплывут обратно…

К счастью, в полиции какому-то аналитику пришла идея просмотреть пространство вокруг шпиля Адмиралтейства, нет ли там невидимых лучей? И они были обнаружены! Один луч упирался прямо в стену этой тайной квартиры Белоцерковского.

Позже выяснилось, что этот строитель высоток и подземелий за свои былые заслуги добился права надстроить пол-этажа на одном из жилых зданий в историческом районе, недалеко от Мойки, под условие реставрации старого здания, что он и выполнил, даже укрепив в нем фундамент… Но шизофрения его развивалась, по-видимому, давно. Есть данные, что будучи в Испании на форуме архитекторов, однажды он был приглашен испанскими коллегами на корриду. Но там он вдруг выскочил на арену, выхватил у тореадора красную тряпку и холодное оружие. И при этом он умудрился не только выжить, но и проткнуть быку голову, после чего тот пал замертво – не поверите - от одного ловкого и точного удара.

Белоцерковского схватили, он стал уверять, что он, убив быка, тем самым вызволил из заточения в Гернике - в разрушенном во время войны испанском городе - каких-то детей; его привезли в больницу, но, очнувшись на другое утро, он ничего из вчерашних событий не вспомнил.

- Дело ясное, - сказала старший лейтенант Лимончикова, - у него помешательство на почве страха перед Молохом, ведь тот имеет голову тельца!

- Если все это не совершается им для отвода глаз, - сказал майор Сбарский. Это - страх перед славянским Молокком!

- Может быть, - сказал Халтурин. - Спасибо, капитан, - поблагодарил он Удальцову и жестом усадил на стул. Она поправила короткую юбку, безуспешно попытавшись прикрыть точеные оголенные колени, и положила на них руки.

- Майор Сбарский, ты, я вижу, хочешь что-то добавить?..

2

Запись проведенного совещания тут же легла на стол подключенному к расследованию убийства у памятника древнего славянского бога Молокка начальника отдела «Альтруист» Ильи Куртяхина.

Просмотрев ее, он покачал головой, и задумался над тем, что говорил на совещании майор Сбарский.

«Думаю, свое шоу шизофренией Белоцерковский периодически устраивает для отвода глаз, - сделал заключение он». Потом стал это обосновывать:

«Что-то не вяжется его болезнь с тем, что в промежутках между столь серьезными приступами он берет под защиту старинный особнячок, добивается надстройки на нем этажа, быть может, доказывая, что этот этаж там когда-то имелся, подделывает чертежи, и, получив разрешение, сооружает надстройку и поселяется именно там!..»

Велико же было удивление Куртяхина, когда он, запросив всевозможные данные, в том числе протоколы собраний и совещаний в архитектурном ведомстве, где успел поработать Белоцерковский, нашел свидетельство обвинения Белоцерковского его же коллегами в том, что он, - значилось в материалах протокола, - «должно быть, скрывает от института факт приобретения у неизвестного поставщика старинных карт, планов, проектов и чертежей Санкт-Петербурга, а также эскиз «Греческого дома» Вишховиди.

Куртяхину не составило труда установить кому принадлежал этот дом: греческой семье, бывшей на службе у царей и императоров Романовых, - Вишховиди, которые за преданность Россиийским интересам, в том числе в качестве исполнителей тайных поручений, получили фамилию Вишховатые.

В ведомстве «Кашалотов» уже имелась информация и о том, что Мокей Вишховатый был тайным доверенным лицом Петра I и мог быть тайным хранителем его сокровищ.

При этом сразу же была выделена информация о том, что дом Мокея Вишховатого, названного «греческим домом» за поставки этим купцом греческих вин императорскому двору – был подарен ему самим императором. А позже был продан купцу Прову Протасову, от которого перешел к его сыну Ивану - впоследствии первому золотопромышленнику России.

Этой информации Куртяхин не удивился, потому что все, что было связано с биографией семьи Протасовых, как и Вишховатых, было наполнено глубочайшими тайнами.

- Итак, сказал себе Куртяхин, возвращаясь к Белоцерковскому, - он симулирует болезнь, а сам находит огромные деньги, и, скрывая подлинный, старый, первоначальный архитектурный проект особнячка, надстраивает там что-то наподобие башенки или звонницы с колоколом.

И он делает это, словно, нарочно для того, чтобы перекрыть полет неведомого луча… Необходимо срочно найти этот проект. Возможно, там первоначально и стояла какая-нибудь секретная башенка, а возможно и со звонницей.

Там висели небольшие колокола, при их раскачивании сообразно определенному ритму звона, луч мог то упереться в них, то пролетать мимо, в некое пространство или точку, где могла фиксироваться полученная информация этой своеобразной «азбуки Морзе» средних веков!..

Возможно также и то, - произнес про себя, осененный мыслью Куртяхин, что скользящий вдоль колоколов луч усиливался резонансом колокольного звона и служил своеобразным энергетическим «вампиром» средневековья!..

- А что - это весьма оригинально! – сказал он вслух. – Только… криминал криминалом, однако мне нужно выйти на золото для того, чтобы ведомство генерала Бреева «Три кашалота» для начала выполнило свой план п драгметаллу!

Хорошо, если бы Белоцерковский имел сокровища!

Но как же не имел?!

Если не имел, то откуда тогда черпал денежки на все про все? Кто знает, может, в своем «греческом доме» он и ищет ключ к тем сокровищам, которые ему доверял Петр I?

Обрадованный тем, что нащупал новый след, Куртяхин составил краткий отчет наблюдений.

Его он в качестве дополнительных, - и, может, для кого-то важных, - данных отправил всем более или менее вовлеченным в проблему респондентам ведомства «Кашалотов».

Потом он подумал и добавил к своим прежним мыслям:

- А, может, - наоборот, - размышлял он, - Белоцерковский перекрывал доступ достоверной информации тем, кто хочет добраться до этих «свих» неведомых сокровищ?

Да, но при чем здесь дети?..

Поразмыслив дальше, он пришел к выводу, что время от времени против Белоцерковского восстают добрые силы, возможно, - и служащие самому Молокку, которые, направляя свои спасительные лучи сквозь строй колокольного звона, передает людям сигнал:

«Берегите детей!»…

«Нет, это сомнительно. Тут явно что-то злодейское!..»

VI

ТАЙНЫ ТРАКТИРЩИКА ДАВИДА

О ЗЛАТОУСТЕ, МОЛОККЕ И ЦАРЕ-«АНТИХРИСТЕ»

(Рассказ)

1

Иван, не будучи дворянином, а лишь купцом, имел учебную шпагу, правда дорогую, украшенную серебром и достаточно крепкую, чтобы драться. Но для того, чтобы продолжить обучение фехтованию, он купил еще одну.

И в тайне ото всех, вдвоем с его новым другом Лукой, не имеющем на свете близких родственников и проживавшем у Ивана в торговой лавке, они упражнялись в фехтовании, словно, готовясь к войне.

Умный и расторопный Лука, которому Иван доверил управление лавкой, торговал в ней без особого энтузиазма, но зато Иван получил больше свободного времени.

Он приходил в старый сектантский квартал в районе Замаранихи, стучал в дом к той, с которой довелось побеседовать только раз и которая с тех пор, как заколдованная, будто испарилась.

Соседи либо ничего не знали о ней, либо с подозрением отваживали его.

И все же вот уже несколько недель кряду Иван караулил девушку на углу квартала, как раз на перекрестке шести дорог, возле трактира и гостиницы «Медведь и Росомаха».

Порой он спрашивал у людей не может ли кто-нибудь хоть что-то сказать о том, где может быть семья главы старообрядческой секты Кореня Молоканова, его дочь Лизавета? Но никто ничего обнадеживающего ему сказать не мог.

В трактире он старался эту тему не поднимать.

Подвыпившие завсегдатаи и новички, только заходила речь о раскольниках и кержаках, начинали стращать: что должно быть пропавшие покончили жизнь самосожжением, либо же их заключили в Петропавловскую крепость, а то и - попросту выслали в Присибирье.

Однажды хозяин, подойдя к Ивану, как всегда отдавая ему предпочтение перед другими за щедрость, сказал:

- Вы всегда платите мне монету и всегда отказываетесь от сдачи. И я видел вас в своем номере вместе с очень влиятельным господином. Глаз у меня наметан, и я чувствую, что он барон или граф! Это большая честь для меня. Расположение таких господ к моему заведению в этом квартале, где не слишком-то чествуют бедную еврейскую семью, вселяет в меня уверенность, что рано или поздно мы с моей росомахой разбогатеем и поможем детям.

Иван дружелюбно пригласил хозяина сесть за его стол, и тот быстро пристроился напротив.

Понизив голос и качая головой, он посетовал:

- А ведь в лучшие времена я дружил с самим Мокеем! – И он поднял палец. – Да, когда-то мы торговали с ним в Афинах и в Константинополе! Да, да! Представьте себе, мы дружили семьями, и мы были счастливы, наблюдая за нашими детьми. И вот он по-прежнему торгует вином, которое льется на пирах императора, а я наливаю водку в оловянные и деревянные кружки пьяни в этом своем трактире.

Кому что! Кому арбуз, а кому арбузная корка! Да, да!

И его даже самый нерадивый сын Сололмон, который посещает танцы в Замаранихе, скрывая там свое происхождение, - и тот умеет торговать!

Да, да! И он еще прославит свое имя! И поживет на широкую ногу. А кто он есть? А?! Да всего-то испорченный тягой к женским юбкам мальчишка! – выговаривал Давид, явно в душе восхищаясь сыном Мокея.

- Это какой Соломон? Высокий и грузный, как Самсон? Я его знаю! – воскликнул Иван, удивленный принадлежностью к дому Вишховатых того, кому он однажды чуть не побил в кулачной стычке с его дружками: как раз заступаясь за Луку.

С Лукой после того случая они подружились; но это произошло после того, как еще раз встретились здесь, с в этом трактире, когда Иван пожалел выпившего голодного Луку и предложил ему отобедать вместе с собой.

Соломон пытался приударить за Наталкой Осетровой, но та предпочла Луку. И теперь Лука мечтал о свадьбе.

Вот только отец ее, бывший посланником императора в восточных землях Российской империи и заключавший союзы с башкирскими старшинами у Каменного пояса и в Присибирье, мог получить титул графа. Это делало Луку в глазах осетровых вовсе ничтожным.

- Ну-у, если этого шалопая знают такие люди, как вы, господин Протасов, тогда я, пожалуй, изменю о Соломоне свое мнение!.. Ишь, взял привычку – гулять! А работа?!..

- Вы упомянули и о своих детях. Где они? – перебил хозяина трактира Иван.

- Двое моих сыновей - военные, и служат они очень далеко, в Сибири. Но именно по этой причине, а не потому, что водил дружбу с самим Вишховатым, я получил разрешение торговать в этом квартале Замаранихи! – стал объяснять хозяин почти шепотом. Слова его заглушал гул подвыпивших постояльцев за соседними столами. Но под этот шум можно было говорить, сколько душе угодно. - А здесь очень мало богатых людей. Здесь за большими заборами льют пушки и, я слышал, уже строят новые химические лаборатории. А также… - он совсем понизил голос, привставая и перегибаясь через стол, - и зеркальные лабиринты!..

- Да вы присядьте лучше рядом, вот здесь, мой любезный хозяин, - тут же предложил Иван, отодвигаясь на лавке.

Увидев, что Иван приглашает его занять место рядом с собой, владелец заведения отрицательно покачал головой, затем оглянулся, сделал позу, словно собрался заслонить плечом роняемые им слова и, понизив голос до шепота, приближая лицо с толстыми губами, сообщил:

– Говорят, что царь решил разделять бракованную бронзу на медь и золото и с помощью философского камня построить себе на Невской перспективной дороге большой золотой памятник. Главный литейщик, граф Томов, - а ведь это он был в тот день вместе с вами в моей укромной мансарде? - уже представил царю эскиз. Да, да! Из чистого золота! И уже обозначено место! Я лично ездил смотреть. И скажу вам: это меня одновременно и обеспокоило, и обрадовало. О-о, я умею наблюдать и делать выводы!

- Да, глаза у вас зоркие. Но вы ведь никому больше не рассказываете о таких вещах?

- Что вы! – отклонился, выгибая спину назад и протягивая две крупные ладони навстречу, трактирщик. – Будьте спокойны, я умею хранить тайны. И потому обращаюсь к вам: если вам надо кому-то довериться – я готов вам послужить! Сейчас такое время, что на одной торговле я много не заработаю!

- Хорошо, я вас понял. Вы уже убедились, что за хранение тайн мы платим больше, чем просто за аренду номеров, не так ли?

- О, да!

- И при случае мы опять воспользуемся вашей добротой. Но сейчас вы не будете ли так любезны, чтобы рассказать: почему сообщение об установке памятника императору вас не только обрадовало, но и обеспокоило?

- Ну, конечно!.. Так вот… - Он приблизился, но не сел рядом, где уже было предложено, а встал сбоку и склонился; и он пояснил: - Говорят, Невский и все его улицы по другую сторону от Невы – это как два зеркала! Да, да! Что происходит на одном конце - примерно, то же самое происходит и на другом!

- Я тоже слышал об этом. И тому уже много доказательств. Так, значит, вы вывели, что и ваш участок в зоне этого зеркального отражения?

- Я рад, что мне не приходится вам это долго объяснять!

- Так что же находится на той стороне, где могла бы стоять ваша гостиница-близняшка? Ведь вы уже мысленно проделали тот путь?

- Говорю вам, золотой памятник Петру!

- Вот оно что!.. Так это же вам на руку!

- Вот почему я трактую этот факт и так, и эдак. С одной стороны, мой дом могут снести, чтобы поставить памятник, например, князю Меньшикову, тому же графу Томову или, скажем, помощнику протоинквизитора Широкому, если эту мысль подскажет его племянник. Вы его знаете, он у меня тоже снимает номера. Правда, после того, как вы месяц тому назад защитили здесь, неподалеку от гостиницы, девушку, поручик не появлялся, и я уже думал, что он навсегда оставил меня. Но!.. – Давид наклонился ниже и прошептал: - Сегодня он вновь появился и занял верхний номер! Уж мне-то поверьте!

- Вы это серьезно? – спросил, едва удержав себя, чтобы не вскочить, Иван.

- Вполне, сударь. И он - в мансарде. Не сомневайтесь, я это хорошо запомнил хотя бы потому, что мне заплачено за два дня вперед. А, кроме того, я сам проводил его наверх. Эх, если бы все были таким, как вы или этот мой юный посетитель, что платит вперед!.. Честно сказать, мне жалко, что вы - во вражде! Как бы славно вы сейчас покутили!

- Оставим это! – сказал Иван и, заметив, что за их разговором издали наблюдают двое сидящие за столиком в углу и в тени, громко спросил:

- Но ведь остается еще надежда, что ваш дом оставят в покое?

- Ах, вы об этом! Вы так добры!.. Я подумал, что если где-то, на той стороне встанет золотой император, крыша моего дома однажды вдруг тоже покроется золотом, или хотя бы серебром! И тогда я смогу пойти к своему прежнему другу и обратиться к нему, как вы ко мне: «Любезный Давид…» То есть ему-то я скажу - «Любезный Мокей!» «Вот, - скажу, и вновь сошлись наши пути, как бы тщетно ты меня не избегал! Ты зазнался! Теперь я торгую золотой и серебряной кровлей, которой покрывают дворцы императору! Сможешь ли ты теперь вернуть нашу былую дружбу, в то время, когда твой сын Соломон, однажды заглянув в мой трактир, даже не оставил мне чаевых!?»

Вот что я сказал бы своему старому другу Давиду!

Иван рассмеялся. Но ум его уже лихорадочно работал над тем, как теперь застать Бецкого врасплох за его новой попыткой соблазнить Елизавету. Этот хищник, видно, решил осуществить ранее задуманное: встретить Лизавету, и насильно увезти в коляске. И это должно свершиться не сегодня, так завтра. Бецкий, вероятно, получил достоверные сведения, что сегодня Молокановы вернутся домой.

- Значит, Соломон тоже побывал у вас?

- Да, и я обслуживал его, как слуга, хотя в детстве он сидел на моих плечах!

- И вы не напомнили ему об этом?

- Что вы?! Зачем мне было портить праздник молодому человеку. И притом, он заходил не один, а с очаровательными девушками. Первый раз с Василисой Видаловой, а другой раз с Настасьей Костроминой. И я им предоставлял хорошие укромный номера, уж поверьте!