Моя до последнего вздоха

Моя рука по-прежнему поднята, но пальцы медленно меняют положение. Я показываю Гарету и остальным отойти. Дальше. Еще дальше.

Парень следит за каждым движением.

— Где Лея? — голос разрезает холодный воздух. — Что с ней сделали?

Он молчит.

В его глазах стоят слезы. Не показные. Настоящие. Он боится смерти, и страх постепенно берет верх над ним. Его губы дрожат, но звук не выходит.

Я делаю шаг.

Парень дергается.

Я тут же останавливаюсь, разводя руки в стороны.

— Я тебя не трону. Слышишь? — говорю медленнее. — Ты пришел передать сообщение. Передай его и останешься жив.

Его дыхание сбивается. Он пытается что-то произнести, но слова рассыпаются в хриплом шепоте.

— Я помогу тебе, — продолжаю я. — Но сначала ты должен рассказать мне все, что знаешь. Кто тебя послал? Где Лея?

Он делает судорожный вдох. Я вижу, как палец на кнопке подрагивает. Второй рукой он перехватывает запястье, стараясь удержать ее в одном положении.

— Ты… Нейтан Риверс? — наконец выдавливает он.

Я киваю.

— Тебя просили передать, что Лея вернулась туда, где должна быть. К своему хозяину. — Его голос ломается. — Если хочешь, чтобы она осталась жива, прекрати поиски.

Он захлебывается слезами и отворачивается, будто ему самому противно повторять эти слова.

Я представляю Лею в незнакомом месте. Ее руки, возможно, связаны. Ее глаза, полные ужаса. Я знаю, как она реагирует на замкнутые пространства, на запах сырости, на чужие голоса. Знаю, что достаточно одного слова, одного движения, чтобы ее накрыла паника.

И меня нет рядом, чтобы помочь ей.

— Я вижу, что ты боишься, — произношу я, заставляя себя не сорваться. — Но ты не умрешь. Я обещаю.

Парень смотрит на меня сквозь слёзы. Губы дрожат, дыхание срывается на короткие судорожные вдохи.

— Правда?

— Расскажешь всё, что знаешь, — и я сдержу слово.

Он кивает. Сначала едва заметно, потом торопливо, словно пытается убедить не меня, а самого себя. Его трясёт так сильно, что ремни устройства подрагивают вместе с ним.

Я оцениваю расстояние между нами.

Три шага.

Всего три шага, но сейчас каждый может стать последним.

— Мне нужно подойти и осмотреть устройство, — я не свожу глаз с его пальца, прижатого к кнопке. — Не двигайся. Что бы ни произошло, не отпускай её. Понял?

Он снова кивает.

Я делаю первый шаг.

— Нейтан, не надо, — Гарет резко подаётся вперёд.

Поднимаю ладонь, даже не оборачиваясь.

— Стой на месте.

Второй шаг.

Парень всхлипывает и сильнее вдавливает кнопку. Костяшки его пальцев белеют от напряжения.

— Спокойно, — бросаю я. — Смотри на меня.

Третий шаг.

Теперь я вижу устройство целиком. Плоский корпус стянут ремнями на его груди. Красные цифры на небольшом дисплее отсчитывают последние секунды. Несколько проводов переплетаются между собой, ныряют под ткань и исчезают внутри механизма.

Пятьдесят восемь.

Пятьдесят семь.

Пятьдесят шесть.

Подобные устройства мне уже встречались. Но прежде ни одно из них не было закреплено на живом человеке.

Я осторожно наклоняюсь, не касаясь корпуса.

— Гарет, мне нужен резак.

За спиной повисает тяжёлая пауза.

— Нейт…

— Я знаю, что ты всегда носишь с собой один. Достань его, медленно подойди и положи передо мной.

Гарет смотрит на таймер, затем на мои руки.

— Если эта штука сработает, ты не успеешь отойти.

— Значит, она не сработает.

Если я ошибусь, погибну не только я. Лея останется у них. Одна. Без возможности выбраться.

Эта мысль холоднее любого страха.

Гарет вытаскивает резак. Приближается осторожно, но каждый удар его подошв об асфальт звучит невыносимо громко.

Парень зажмуривается. Палец на кнопке начинает дрожать.

— Не спеши, — произношу я, не отводя от него взгляда. — Ты всё делаешь правильно. Просто держи руку неподвижно.

— Я не хочу умирать, — выдыхает он. По щеке скатывается слеза. — Пожалуйста…

— Посмотри на меня. — Он с трудом разлепляет веки. — Ты не умрёшь.

Гарет кладёт резак на асфальт.

— Нейт, там меньше сорока секунд.

— Отойди.

Он медлит.

Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Сейчас же.

Гарет сжимает челюсти, но отступает.

Я жду, пока он окажется на безопасном расстоянии, и опускаюсь на одно колено. Красные цифры отражаются на металлическом корпусе.

Тридцать четыре.

Тридцать три.

Провода тянутся от устройства тонкими линиями и запутываются напротив сердца в маленький клубок. Я по очереди прослеживаю место окончания красного, затем синего и зеленого. Все они начинают свой путь с одной стороны устройства и заканчивают в другой, и только желтый проходит отдельно от остальных и ведёт к таймеру.

Я подхватываю резак. Металлические рукояти холодят ладонь.

— Что ты делаешь? — Парень судорожно втягивает воздух.

— Спасаю тебя. Не двигайся.

Подвожу лезвие к жёлтому проводу.

Двадцать семь.

Двадцать шесть.

Сжимаю рукояти. Провод лопается с сухим щелчком. На долю секунды дисплей гаснет. А затем вспыхивает снова. Цифры несутся в несколько раз быстрее.

Ложный. Конечно.

Нужно было сразу понять, что они не оставят настолько простой выход. Это не просто устройство. Это ловушка, рассчитанная на того, кто попытается его обезвредить.

Парень вскрикивает. Его тело дёргается, палец едва не соскальзывает с кнопки.

Гарет бросается к нам.

— Назад! — мой рык прокатывается по пустой дороге.

Он замирает.

Я набираю полную грудь воздуха и ещё раз осматриваю переплетение проводов: красный, синий, зеленый, два белых.

Все они ложные.

Отсчёт продолжает ускоряться.

Десять.

Девять.

Восемь.

— Гарет, отойди ещё дальше.

— Нейт, брось его! Уходи оттуда!

— Отойди.

— Ты ничего уже не успеешь!

— Выполняй!

Гарет отступает. Медленно, будто каждый шаг приходится вырывать у собственного тела.

Семь.

Шесть.

Я опускаю взгляд на кнопку. Под ней остаётся узкая щель на месте предохранителя, где виден металлический контакт.

Вот он.

Я шарю ладонью по асфальту и нащупываю маленький плоский камень.

Пять.

— Смотри на меня, — приказываю парню. — Не на таймер. Только на меня.

Четыре.

Он поднимает мутные от ужаса глаза.

— Я… не могу.

— Можешь. Сделай вдох.

Он судорожно втягивает воздух.

Три.

Я перехватываю его запястье.

— Сейчас я уберу твою руку. Не сопротивляйся.

— Нет… Нет, пожалуйста…

Резко отдёргиваю его ладонь и в то же мгновение вгоняю камень в щель под кнопкой, фиксируя контакт.

Цифра три замирает на дисплее.

Вместе с ней останавливается весь мир.

Я не дышу. Не двигаюсь. Даже моргнуть не решаюсь.

Красное свечение дрожит ещё мгновение. Затем гаснет.

Парень обмякает. Его ноги подкашиваются, и он падает на колени, жадно хватая воздух. Я успеваю перехватить его за плечо, чтобы он не ударился головой.

Гарет подбегает ко мне.

— Ты цел?

Я не отвечаю. Смотрю на устройство, пока не убеждаюсь, что оно действительно обезврежено. Только после этого позволяю себе выдохнуть.

— Ты молодец, — обращаюсь я к парню и хлопаю его по плечу. — Хорошо держался.

Он судорожно втягивает воздух.

— Ты ведь… не убьешь меня?

— Мы договорились. Если ты расскажешь все, что знаешь, я тебя не трону.

— Они говорили по телефону… — Он сглатывает, пытаясь справиться с дрожью. — Говорили, что дороги перекрыты. Что они не могут уехать.

— Куда уехать? Кто разговаривал?

— Я не знаю.

И ради этой информации я сейчас рисковал своей жизнью? Жизнью Леи. Я и без него знаю, что дороги перекрыты.

— Что еще?

Он закрывает глаза, вспоминая.

— Там… там около восьми девушек.

Восемь.

Я сжимаю кулак.

Пока я искал Лею, они могли похитить еще семерых. Или держали их там раньше. Мы не просто опоздали — мы позволили этому продолжиться.

— Где они?

— Не знаю.

Я впиваюсь взглядом в его лицо.

— Подумай.

— Я правда не знаю! — Он дергается, но тут же обессиленно опускает плечи. — Но там деревянные стены. Я точно слышал, как они говорили, что надо было найти место получше, чем эти деревянные стены.

Деревянные стены в Нью-Йорке.

Я перебираю в памяти заброшенные здания, старые особняки, закрытые клубы, склады и дома на окраинах. Большинство подобных мест давно перестроили или снесли. Ричард всегда действует по своим правилам, но на этот раз он все же поумнел.

Пока мы обходили все видимые места, он выбрал то, на котором взгляд никогда не останавливается.

— Ты слышал, чтобы они называли адрес? — спрашиваю я.

Парень качает головой.

— Нет. Только… кто-то сказал, что девочки должны оставаться внутри, пока «хозяин» не решит, что делать дальше.

— Спасибо, — бросаю я и пожимаю ему руку.

— Отправь его в лазарет. Пусть врачи осмотрят его и снимут устройство. Потом выясни, кто его сюда направил.

— А ты куда?

— Проедусь по старым заведениям города.

— Один?

— Как обычно.

— Нейт, ты не спал больше четырех суток.

— Значит, еще одна ночь ничего не изменит.

Гарет преграждает мне путь.

— Маячок так и не сработал?

— Нет.

— Тогда возможны два варианта. Они догадались и сняли с Леи цепочку либо находятся в месте, где сигнал не проходит.

— Значит, начну с тихих, глухих мест.

Я направляюсь к машине.

— Держись, огонек — шепчу я. — Я иду за тобой.

Глава 38. Экспонат.

Я вновь открываю глаза — и сразу проваливаюсь в тупую, пульсирующую боль.

Она раскалывает виски, давит на глазницы, растекается по затылку. Каждый удар сердца отзывается внутри черепа тяжёлым толчком. Я пытаюсь вдохнуть глубже, но воздух застревает в горле. Во рту сухо, язык кажется шершавым и чужим.

Раз за разом я надеюсь, что это уже всё. Что однажды веки не поднимутся и мне больше не придётся чувствовать эту боль.

Но я снова просыпаюсь.

Снова оказываюсь живой.

Несколько секунд лежу неподвижно, не решаясь моргнуть. Перед глазами плывёт серое пятно, по краям которого медленно проступают очертания комнаты. Низкий потолок. Деревянные стены. Тяжёлые балки. Небольшое окно, заколоченное снаружи, но сквозь щель пробивается тонкая полоска дневного света.

Всё выглядит незнакомым.

И всё же происходящее я узнаю сразу. По одному лишь запаху спирта картинка приобретает знакомые очертания.

Только теперь это не сон.

Перед глазами больше нет мутных картинок, которые годами возвращаются ко мне по ночам: стеклянных колб, выстроенных в ровные ряды, ослепительно-белых ламп и бесконечных листов с одинаковыми вопросами.

Я дёргаю правой рукой и чувствую укол.

Что-то острое входит под кожу возле локтевого сгиба. От прозрачной трубки тянется игла, закреплённая полосками пластыря. По ней медленно стекает красная жидкость. Капля за каплей. Слишком размеренно, словно кто-то уже рассчитал, сколько времени потребуется, чтобы отнять у меня последнюю жизнь.

Кажется, я выживала уже так много раз, что это становится нечестным по отношению ко всем тем девушкам, которые не дошли и до второй стадии.

Я напрягаю пальцы, собираясь выдернуть иглу, но рука почти не слушается. Она лежит на простыне тяжёлая и онемевшая. Кончики пальцев едва заметно подрагивают.

По обе стороны кровати стоят двое.

Белые халаты. Белые маски. Плотные перчатки.

Точно такие же, как там.

Один человек склоняется над капельницей и поворачивает маленькое колёсико на трубке. Капли начинают падать быстрее. Второй держит в руках планшет и записывает показатели, время от времени поглядывая на экран прибора возле кровати.

Я вслушиваюсь в монотонный писк.

Пик.

Пик.

Пик.

Звук отсчитывает удары моего сердца и одновременно напоминает, что времени остаётся всё меньше.

Видимо, что-то случилось. Иначе Абрам бы не позволил продолжить процедуру прямо сейчас.

Я сбежала прямо перед последним этапом.

Если они завершат процедуру сейчас, я больше никогда не стану свободной. Буду принадлежать Абраму до конца своих дней: идти на его голос, выполнять каждое поручение, подчиняться раньше, чем успею осознать приказ.

Останется моё тело. Моё лицо. Возможно, даже воспоминания.

Но меня самой больше не будет.

Эта мысль медленно сдавливает горло. Я пытаюсь пошевелиться, однако тело кажется чужим и неподъёмным. Руки не слушаются, пальцы едва заметно подрагивают на простыне. В комнате стоит тишина, нарушаемая лишь работой моего сердца.

Пик.

Пик.

Пик.

Каждый звук ударяет по вискам.

Я поворачиваю голову и замечаю приоткрытую дверь. В узкую щель проникает полоска тусклого света. Оттуда доносятся голоса — сначала приглушённые, неразборчивые, но вскоре женский срывается на крик.

— Моей задачей было всего лишь устранить девушку, чтобы она не вставала между мной и Нейтаном! — каблуки резко стучат по полу. — А вы привезли её сюда. В это ужасное место!

Сердце сбивается с ритма.

Люди в белом собираются вокруг датчика и начинают заново сверять показатели.

— Теперь это уже не твоя забота, куколка, — подхватывает грубый мужской голос. — Каждый из нас получает то, что хочет. Абрам — девчонку. Я — деньги. А ты — своего смазливого Нейтана.

Повисает короткая пауза.

Я чувствую, как холодеют пальцы. Хочется приподняться и заглянуть в дверную щель, увидеть их лица, но тело не подчиняется. Мне остаётся только лежать и слушать, как незнакомые голоса обсуждают мою жизнь, будто она уже принадлежит им.

— Что вы собираетесь с ней делать? — В голосе женщины больше нет прежней уверенности.

— То же, что и со всеми остальными.

У меня сводит живот.

Мужчина тяжело вздыхает, будто разговор начинает его утомлять.

— Хотя я до сих пор не понимаю, почему именно эта девчонка так ценна для Абрама, моя обязанность — доставить её к нему живой. Твоя заключалась в том, чтобы вычислить ее местоположение. Мы оба всё сделали. Больше возвращаться к этому разговору я не намерен.

— Хорошо, я уйду. — Каблуки снова ударяют по полу, но почти сразу замолкают. — Только вы уж проследите, чтобы она больше не сбежала, иначе она тут же вернётся к Нейтану.

Она боится, что Нейтан снова выберет меня.

— Вернётся она к нему или нет — уже не моя забота. А вот сбежать мы ей точно не дадим. Абрам ищет её полгода. Он и без того в диком бешенстве.

Вот бы посмотреть, как она выглядит. Наверняка это и есть та самая невеста, о которой говорила Николь.

Она явно видит во мне угрозу.

Только вот это не моя игра.

Я никогда не просила Нейтана выбирать меня, и уж тем более никогда не пыталась занять чужое место. Он сам пришёл ко мне, привел меня в свой дом и в свою жизнь.

Голоса постепенно отдаляются. Каблуки больше не стучат, мужские шаги тоже растворяются где-то в коридоре.

Люди в белом прекращают работу. Один убирает руки от аппарата, другой делает последнюю запись и закрывает папку. Они обмениваются короткими взглядами, но не произносят, ни слова.

Затем по очереди выходят.

Дверь захлопывается, и я снова остаюсь одна — в тишине, темноте и собственном страхе. Я не знаю, где нахожусь. Не знаю, сколько времени у меня осталось и что они уже успели ввести в моё тело.

Я больше ничего не могу сделать.

Веки тяжелеют. Боль вновь сдавливает виски и растекается по голове вязкой, пульсирующей волной. Я пытаюсь удержаться в сознании, но сил почти не осталось.

Пик.

Пик.

Пик.

Сердце всё ещё борется, хотя я сама больше не уверена, что способна.

Глаза медленно закрываются.

Будь что будет.

Я слишком устала бороться.

***

— Лея… Лея, проснись.

Женский голос с трудом пробивается сквозь вязкую темноту. Тонкие пальцы впиваются в плечи и трясут меня — вверх-вниз, снова и снова. Каждый толчок отдаётся в затылке тупой болью. Желудок скручивает, к горлу подкатывает тошнота.

— Лея, пожалуйста…

Я резко распахиваю глаза и вслепую хватаю чужие запястья.

— Прекрати!

Девушка испуганно вскрикивает и отшатывается. Её руки выскальзывают из моих ослабевших пальцев, но кровать продолжает раскачиваться. Или это комната плывёт у меня перед глазами?

Деревянные стены кренятся. Комод в углу расплывается тёмным пятном. Где-то рядом равномерно капает жидкость, а в правой руке чувствуется неприятное натяжение. Я опускаю взгляд: в вену всё ещё входит игла, закреплённая несколькими полосками пластыря.

Значит, это был не сон.

Я всё ещё здесь.

— Лея, извини, — голос девушки дрожит. — Я уже боялась, что ты не проснёшься.

В нём есть что-то знакомое. Я пытаюсь сосредоточиться, но виски словно сжимают раскалёнными тисками. Зажмуриваюсь, пережидая новый приступ боли, а затем медленно открываю глаза.

Передо мной стоит девушка, по голосу смутно напоминающая Рони.

Черные растрёпанные волосы падают ей на лицо, под глазами залегли глубокие тени. Она прижимает руки к груди и смотрит на меня так, будто я могу исчезнуть, стоит ей отвернуться.

— Я пытаюсь разбудить тебя уже двадцать минут, — она нервно заправляет прядь за ухо. — Ты совсем не реагировала. Даже не шевелилась. Я думала…

Рони осекается. Её губы сжимаются, а взгляд скользит к капельнице.

— Я боялась, что это первый и последний раз, когда мы увиделись. — Мое недоумение на лице застает ее врасплох. — Я — Рони, помнишь, мы переговаривались через стенку? — она вытягивает руку и показывает в сторону деревянных досок, которые едва ли можно назвать стеной.

— Рони… — выдыхаю я.

Облегчение оказывается таким сильным, что на мгновение перекрывает даже боль.

Я хватаюсь за голову и пытаюсь сесть. Мышцы отзываются слабостью, будто я несколько дней не вставала с кровати. Локти дрожат, перед глазами мгновенно темнеет.

— Не спеши.

Рони подхватывает меня под плечи прежде, чем я успеваю завалиться набок. Поправляет подушку и помогает прислониться к деревянному изголовью.

Твёрдый край впивается между лопаток. По коже пробегает холод. Я пытаюсь выровнять дыхание и заставить комнату остановиться.

— Почему ты здесь? — я с трудом сглатываю. Горло саднит, голос звучит хрипло и едва узнаваемо. — Что происходит?

Рони бросает короткий взгляд на дверь.

— Они спросили, кто из девушек согласится помочь тебе принять душ и переодеться. Вот я и вызвалась.

На моих губах появляется слабая улыбка.

Она медленно опускается на край кровати.

— Я не слышала тебя почти полторы недели. Никто ничего не говорил. Сколько бы я ни спрашивала, меня прогоняли. — Её пальцы сминают край покрывала. — Я даже не знала, жива ли ты.

Полторы недели.

Эти слова врезаются в сознание, вытесняя остатки тумана.

— Сколько? — переспрашиваю я, хотя прекрасно её расслышала.

— Почти полторы недели.

Я застываю.

Не может быть.

Мне кажется, что я закрыла глаза только вчера. Провалилась в темноту, а теперь вынырнула из неё, потеряв всего одну ночь. Но обрывки воспоминаний медленно возвращаются: белые халаты, шорох перчаток, холодные пальцы на моём запястье. Кто-то меняет капельницу. Кто-то светит в глаза. Записывает показатели. Проверяет пульс.

Я просыпалась.

Несколько раз.

Просто ни разу не оставалась в сознании достаточно долго, чтобы понять, сколько времени прошло. Они держали меня между сном и явью, не позволяя ни прийти в себя, ни окончательно исчезнуть.

Пальцы впиваются в одеяло.

Полторы недели не должно хватить для завершения последней фазы. По крайней мере, раньше на неё требовалось больше времени. Если порядок не изменился, у меня ещё есть шанс.

Маленький. Почти призрачный.

Но он есть.

Я перевожу взгляд на иглу в руке. По прозрачной трубке медленно ползёт очередная капля. Я не знаю, что именно они вводят и насколько далеко уже зашли. Возможно, процесс начался. Возможно, часть меня уже успели отнять.

Сердце ударяется о рёбра.

Я не хочу снова принадлежать кому-то. Не хочу жить, ожидая чужого приказа. Не хочу однажды услышать его голос и покорно пойти на него, даже понимая, что каждый шаг ведёт меня в клетку.

Свобода всегда кажется чем-то естественным, пока её не начинают вырывать из тебя по частям.

— Лея? — Рони осторожно касается моего колена. — Тебе плохо?

Я заставляю пальцы разжаться.

— Почему мы до сих пор здесь?

Она хмурится.

— Что?

— Ты говорила, что нас отправят дальше, как только они найдут беглянку.

Брови Рони медленно поднимаются. Несколько секунд она пристально всматривается в моё лицо, словно боится понять то, что уже поняла.

Я криво усмехаюсь.

— Приятно познакомиться. Я и есть та самая беглянка. Поэтому повторю: почему мы всё ещё здесь?

Рони бледнеет. Её взгляд снова падает на капельницу, затем возвращается ко мне.

— Мне очень жаль.

— Ну ты чего, — я кладу свою холодную руку на ее ладонь.

— Значит, это ты прошла почти все фазы эксперимента.

Внутри всё холодеет.

Я резко поворачиваюсь к ней, и комната вновь качается. Приходится вцепиться в край матраса, чтобы не потерять равновесие.

— Откуда ты знаешь об эксперименте? — голос становится тише. — И откуда тебе известно, сколько фаз я прошла?

Рони поджимает губы и опять смотрит на дверь.

— Стены здесь тонкие, Лея. А моя комната находится рядом с лестницей. — Она понижает голос до шёпота. — Там часто останавливаются те, кто не хочет разговаривать при остальных. Они выясняют отношения, обсуждают дорогу, спорят о том, что делать дальше. Видимо, думают, что мы ничего не слышим.

— Но ты слышала.

— Слышала.

У меня пересыхает во рту.

— Что именно ты знаешь?

Рони обхватывает себя руками.

— Что нас держат здесь не просто так. Что впереди какой-то эксперимент. Ещё я слышала про фазы и про то, что ты сбежала перед последней, чем нарушила ход эксперимента. — Она нервно усмехается, но веселья в этом звуке нет. — Похоже на безумный опыт доктора Франкенштейна. Только я не знаю, в чём он заключается. И что с нами будет после.

В её глазах появляется страх. Настоящий — острый, почти детский.

Я отвожу взгляд.

Рассказать ей правду?

Объяснить, что после последней фазы человек может перестать принадлежать самому себе? Что тело останется прежним, но свобода выбора превратится в воспоминание? Что достаточно будет голоса нужного человека, чтобы сломать любое сопротивление?

Нет.

Я не могу.

Правда ничего не изменит. Только породит панику, а паника здесь опаснее неизвестности. Если нам представится возможность сбежать, рядом со мной должна быть собранная Рони, а не девушка, обезумевшая от ожидания того, что с ней сделают.

Меньше знаешь — крепче спишь.

Никогда не думала, что эта фраза может звучать так жестоко.

— Ты слышала что-нибудь ещё? — спрашиваю я. — Почему мы не уехали?

Рони медлит, словно перебирает в памяти чужие слова.

— Один из охранников говорил, что дороги в городе перекрыты. Машины останавливают, багажники осматривают, у водителей проверяют документы. — Она придвигается ближе и понижает голос: — Если нас повезут всех вместе, грузовик привлечёт внимание. И какой-то мелкий недоумок, как они выразились, сможет перехватить тебя.

Нейтан.

Это он. Должен быть он.

Одна мысль о нём разливается теплом под рёбрами, но почти сразу сменяется болезненным холодом. После всего, что между нами произошло, Нейтан остаётся единственным человеком, которому не всё равно. Каждое его решение так или иначе касается меня. Даже когда он причиняет боль. Даже когда заставляет ненавидеть его.

Он ищет меня.

Поднял на ноги весь город, хотя где-то его ждёт невеста.

Или я снова выдаю желаемое за действительное?

Может, перекрытые дороги никак с ним не связаны. Может, Нейтан сейчас рядом с женщиной, которую выбрал для настоящей жизни, а обо мне уже забыл. Я была для него лишь интересной игрой перед свадьбой. Ошибкой, которую удобно оставить в прошлом.

Голову пронзает боль. Я зажмуриваюсь и машинально сжимаю пальцы. Игла капельницы тянет кожу на сгибе локтя.

Прозрачная жидкость продолжает стекать по трубке.

Спокойно. Капля за каплей.

Я не знаю, что они вводят мне.

Пальцы обхватывают пластмассовый катетер прежде, чем я успеваю испугаться. Резко дёргаю его на себя.

Боль вспарывает руку.

— Лея!

Из прокола выступает кровь и тонкой струйкой скользит к запястью.

Рони подскакивает с кровати.

— Ты что наделала?

— Больше они не будут пичкать меня этой дрянью.

Я отбрасываю трубку. На белой простыне распускается тёмное пятно, а из иглы на пол медленно падают прозрачные капли.