Река Межа. Книга вторая. Переход

Разумеется, такова моя личная позиция человека, избравшего иной путь, который я для себя назвал даймоническим. Для людей этого мира, куда они попали не случайно, а согласно своим убеждениям, конечно, моя точка зрения неубедительна. Они скажут, что человек уже давно не животное, но жить в обществе всё же удобнее для дальнейшей эволюции вида. Человек склонен впадать в заблуждения, и когда рядом есть те, кто может вправить ему мозги это благо для всех. В одиночестве проще свихнуться и закончить свою жизнь в плачевном положении заблудившейся души. Согласен. Мир принципа рождения требует исполнения законов общественного жизнеустройства в принятых рамках общения и взаимопонимания. Но моя речь сейчас о другом. О том, что делать тем, кто попал сюда по ошибке или пересмотрел свои прежние приоритеты настолько глубоко, что уже не может дальше существовать на физических основах двухполярности. Ни "ад", ни "рай" в их человеческой интерпретации меня не устраивают по причине абсолютного неприятия логического закона «исключённого третьего».

Будет трудно разобраться в новых условиях бытия. Ещё труднее осуществить задуманное практически вслепую, на ощупь. Однако выбирать не приходится, если избрал путь, где нет выбора, потому что мир единополярности это мир всех возможностей одновременно. Я уже знаю, что во мне есть всё необходимое с момента сотворения, нужно лишь вспомнить. Сейчас я живу в аду, где память каждого человека зачищена от рождения в новом теле после очередной реинкарнации. И, тем не менее, я думаю не одними импульсами мозговых нейронов, для Перехода мне следует перейти на процессы глубинной памяти. Только, к сожалению, до сих пор мне это плохо удаётся. Помню какие-то несвязные отрывки, тем более, не могу с уверенностью определить, где истинные, а где ложные. Одним словом, шизофрению нужно лечить. Другое дело, что обращаться за помощью я стану отныне не к врачам мира сего, а к Тому, Кем являюсь в моём личном однополярном мире. В общем, моя болезнь по меркам медицины сильно запущена, и мне не остаётся ничего, кроме того единственного пути, по которому и иду, потому что не хочу рано или поздно угодить в психбольницу.

Есть всё во всём. Каждая частичка необъятного мира хранит информацию о целой вселенной. Вселенная – вечное и бесконечное в своих проявлениях живое мыслящее существо – я. Когда в библии говорится о сотворении мира Богом, упоминается небо и земля как две стороны бытия двухполярного мира, когда эго человека находится в состоянии осознания именно такого существования. Но человек может изменить своё отношение к реальности, то есть изменить эту реальность в себе. И тогда для него изменится весь окружающий мир. Изменится ли отношение людей к данному человеку? Конечно. Но может случиться так, что он выпадет из их внимания вроде того разрушающего муравейник мальчика, выпадающего из чувственного восприятия муравьёв. Разница в том, что в первом случае человек ничего в себе для себя не решил, он только хаотично, беспорядочно и бесконтрольно галлюцинирует. Во втором случае человек сознательно творит именно то, чего хочет достигнуть.

Объяснение, будто Бог сотворил сначала небо, а потом землю по той причине, что в библии небо упомянуто во-первых, а земля – во-вторых не выдерживает серьёзной критики. Автор сказал только то, что сказал и не заострил внимания на первенстве сотворения. Он мог написать иначе, наоборот, что бы от этого изменилось? Там нет времени. Для Бога нет времени. Почему мы сами себя обманываем, придумав эту страшилку? Душа человека тоже бессмертна. Люди потеряли глубинную память, оставшись наподобие деревянных человечков с короткой памятью в глупеньком умишке, вот о чём нужно было бы задуматься. Причём тут какое-то непонятное время? Килограммы же нас не смущают? Метры и километры не смущают? Почему так пугают пролетающие часы, дни, годы? Потому что они ведут к пределу нашей личной свободы, которая называется смертью. Мы кем-то лишены свободы в нашем понимании реальности, хотя никто не может отнять силу воли у бессмертной души. Вообще не о свободе надо говорить, а о воле, о волеизъявлении. Кто-то постоянно корректирует наше сознание, чтобы оно работало так: боялось одиночества и лишения свободы. Кто решил, что оно должно работать именно так, а не иначе? Общество осуждает любого, кто осмелится подвергнуть критике эту неоспоримую "истину". А почему? Почему обязательно нужно думать по указке? Любая задача имеет множество вариантов решения. Каждый мастер подходит к работе со своими методами. Как ему удобно, так делает. Любое обучение условно, оно только помощь к исполнению, но не само исполнение. Кто-то держит ложку в правой руке, кто-то в левой, кому как надо, так и держит. А общество губит индивидуальность в человеке и создаёт полоумную биомассу из уникальных личностей, каждая из которых хранит секреты неповторимых подходов к пониманию и изменению реальности. Зачем это мне? Забудьте обо мне совсем. Я ошибся в вас, ошибся в себе, в своём творчестве, когда совершал выбор места временного пребывания. Сам натворил – сам расхлёбываю.

Да, да, не кто-то посторонний, не абстрактный Бог, я сам выбрал такую ущербную реальность, в которой и нахожусь. И вот, теперь следует выйти из неё, потому что она мне категорически не нравится. Я раскаялся, что сотворил в себе человека. А чтобы осуществить Переход, надо решить, чего же всё-таки ищу. В противном случае мне придётся переродиться в этом или подобном ему мире, стерев из памяти постылое прошлое, поскольку каждый смертный перед лицом своей совести оглядывается на прожитую жизнь и с тоской осознаёт, какой нелепой и пустой была она, но так и не поняв какие моменты были на самом деле хороши, а не только производили грубые телесные удовольствия. Плоть опять истлеет, словно рубашка, я захочу новую, и, по истечении срока следующей жизни, временной жизни, в продолжение которой буду стремиться без конца повторять примитивные наслаждения, так и останусь крутиться между обгаженными младенческими пелёнками и душным смертным саваном… Возможно, многим как раз нравится такое верчение, ни к чему особенному не обязывающее, зато обеспечивающее тем малым, что даёт элементарные «радости моменты», только мне-то этого не достаточно. Не то чтобы мне хотелось всего и сразу, поэтому получаю шиш и постепенно, скорее, не нужна в принципе телесная жизнь с её срамными потребностями, когда есть вечная и невесомая душа летать и проходить сквозь стены любой темницы.

Тьма над бездной… В этой бесконечной темноте, в сполохах мертвенного электрического света рождаются и умирают, рождаются и умирают миллиарды попавших в seti и облачённых в тленные оболочки бесценные вечные души. Их научили, что нет ничего, кроме того, что они видят, слышат, чувствуют. Убеждают ценить и любить окружающие их мимолётные вещи и явления. Не помня ничего иного, не зная ничего иного, они пытаются быть честными перед своей совестью, выбирая из двух зол: либерализм или консерватизм?

Но вот что-то происходит. Не Межа, сердце переворачивается в груди, вызывая головокружение и лёгкую эйфорию, и начинает стучать иначе. Что это…

«Стяжание всё равно что приобретение. Ведь вы разумеете, что значит стяжание денег? Так всё равно и стяжание Духа Божьего. Стяжание Духа Божьего есть тоже капитал, но только благодатный и вечный, и он, как и денежный, чиновный и временный приобретается одними теми же путями…»

«Не любите мира, ни того, что в мире…» Или так: не привязывайся к тлению, а приобретай то, к чему тянется сердце вопреки навязчивой пропаганде.

И – свет в конце туннеля! Нетленный свет?

Внимание, не отвлекайся! Тебя там встретят администраторы небес. Это вежливые президенты райского магнита. У них светлые очи, приветливые лики. Они усадят тебя на стул и направят на тебя сиятельный фонарь. Ты всё им расскажешь, возможно, даже заплачешь, как ребёнок. Конечно, они утешат тебя. Уложат на кровать, накроют чем-то белым, и ты провалишься в забытье своего измученного ума. Вспышка! Ты упадёшь вниз, резко вздохнёшь разорвавшейся грудью – и закричишь: «У-аа»!

Тебя подхватят чужие руки. Твоя новая мать улыбнётся тебе…

Не рай. Изменчивый мир астрала.

Повтор события.

Вспышка!

Я начинаю падать. Руками пытаюсь удержать потерявшее равновесие и сразу ставшее тяжёлым тело. Перед глазами проплывает, как в замедленной киносъёмке, изворачивающийся винтом компьютер, край столешницы, ножка стола, и голова с неприятным финалом свободного движения вниз влипает в пол. Сначала – темно, ничего не вижу. Нечем дышать. Потом грудь взрывается острой болью, разметав сознание на мелкие кусочки.

Медленно, издалека возвращается нить мысли. Мне хорошо, нахожусь в состоянии полного покоя. Прямо передо мной на полу лежит моё тело, значит, я смотрю на него сверху. Легко и непринуждённо переворачиваюсь весь на пол-оборота: в другую сторону простирается то, что я бы назвал словом «путь».

Я иду туда, где светлее. Почти не чувствую ног, лишь по привычке пытаюсь передвигать ими, но вскоре забываю об этом. Впереди, по краям пути, сверху и снизу – глубочайшая синева, в ней ничего нет, как в сумеречном небе, только цвет не такой тяжёлый. Постепенно подо мной проявляется полотно дороги… немного дальше большое раскидистое дерево у обочины… за ним одноэтажный ничем не огороженный дом… Это астрал?

Из синевы соткалась, показавшись такой тоненькой, девичья фигурка – двигается в мою сторону. Она идёт ко мне.

Останавливаюсь в нерешительности, зная, что здесь не место для развлечений, я очень хорошо это понимаю, но уже поздно что-либо менять на пути, она меня видит, как и я её. Движение замедляется, по-видимому, затем, чтобы я мог подготовиться к общению прежде, чем мы встретимся. Вот уже приблизилась настолько, что можно говорить, и останавливается, улыбаясь, смотрит на меня так, будто мы сто лет знакомы. Однако я впервые вижу такую – девочку или девушку? – такого подростка. Одежда на ней старинная, каких теперь не носят, а раньше, лет сто тому назад, носили знатные девушки на Левом берегу.

Выражение её лица меняется, становится чуть грустным, хотя она не хочет показать разочарования.

– Ты не узнаёшь меня?

Мне неудобно от осознания своей забывчивости, однако лучше признаться, чем обманывать, просто не тот случай, чтобы играть. Поэтому я отрицательно мотаю головой, лихорадочно перебирая в памяти разные образы когда-либо виденных людей. И, в тот момент, когда она резко отворачивается от меня и быстрыми шагами направляется прочь, в моей бедной голове всплывают черты лица моей матери, когда ей было всего шестнадцать лет. Прекрасные русые локоны, выразительные серые глаза: это же юная принцесса Анна!

С отчаянием бросаюсь за ней, с размаху влетаю в двери образовавшегося на пути вокзальчика; направо – кассовый зал, налево – зал ожидания. Я вижу, как она поспешно скрывается среди людей в проёме входа в зал ожидания и бегу следом, но, поравнявшись с колоннами входа, испытываю сильный электрический шок. Меня буквально вмораживает в воздух, мягкими заторможенными рывками переворачивает вверх ногами: «Тебе ещё рано».

Повтор события. Из синевы соткалась девичья фигурка – она опять идёт ко мне! Только теперь я знаю, что принцесса Анна искала меня, чтобы задержать на Правом берегу Межи. Если б она могла родиться в моей предполагаемой семье, то моя жизнь имела бы долголетнее продолжение. Однако я отверг её предложение: слишком поздно.

– Ты узнал меня?

– Да. Ты принцесса Анна.

– Почему не зовёшь меня мамой?

– Ну, сейчас это было бы как-то…

Анна смущённо и с сожалением улыбается, забавно поводит плечом.

– Но ты же как-то узнал меня, – возражает она.

– Отец помнил тебя такой.

Она становится печальной, уголки губ опускаются, и лицо приобретает черты взрослой женщины, какой запомнил её я. Спрашиваю:

– А где отец?

Она молчит, делая вид, будто не услышала вопроса.

– Ты разве не с ним?

Молчит. Ладно.

– Здесь всё не так, – говорю я. – А я, к тому же, ищу Переход.

– Перехода не бывает, – вздыхая, отвечает она. – Это у каждого по-своему и всегда по-разному. Зависит от того, в каком состоянии находишься, к чему стремишься.

– Я знаю. И всё же есть кое-что ещё.

– Что?

– Тот, Чьё Имя Не Называем.

Улыбнувшись и повеселев, она протягивает руку, чтобы, как в детстве, потрепать меня по голове.

– Вот приедет барин, барин нас рассудит… Дурачок, Бог это твоё представление о своём восхождении.

– Есть кое-что ещё, – упрямо повторяю я.

– И что же это?

– Состояние единополярности…

Умолкнув на полуслове, я с удивлением смотрю вверх: прямо надо мной начинает раскручиваться грандиозная облачная воронка. Она на глазах темнеет, становится тяжёлой, и из неё к земле устремляется гибкий вихревый хобот.

Я инстинктивно пытаюсь схватить за руку принцессу Анну, чтобы увлечь в сторону, но на дороге нет никого, я один. Один.

Смерч проходит мимо, совсем рядом, я смотрю, как он закручивает и зашвыривает кверху откуда-то взявшиеся пыль и мусор, раздаётся характерное шипение, постукивание. Опять вокруг глубокая синева, тишина, одиночество, только я уже знаю, что из неё в любое мгновение может появиться рождённый подсознанием и не ожидаемый сознанием образ. Мне приходит в голову интересная мысль: я внутри себя. Тюрьма моего тела отпустила меня, ворота закрылись, стража удалилась. И никому-то я больше, как оказалось, не нужен.

А Страшного суда, что же, разве не будет? Конечно, если сознательно не хочу суда, то никто его без моего желания не начнёт, потому что и нет никого. А всё, что я пережил в своей последней телесной жизни – осознание ошибок, сожаление, решение выпасть из корзины хозяина данной реальности – всё это уже было, было и прошло. Скорей всего, Страшный суд является необходимым атрибутом при смене одного планетарного колхоза на какой-то другой, подобный. Но я один, а чего с одним возиться. Не то пальто. Раз аккаунт удалён, то и с глаз долой, из сердца вон! Теперь кроме себя самого меня может посетить только Один, а это перед лицом собственной совести всё равно. Ведь лукавить больше нет смысла. Здесь я и мой одинокий путь к Богу. Как сказала моя мать во мне: Бог это твоё представление о восхождении. Разумеется, моё представление о Духе Святом, которого называю Одином, не имеет ничего общего с языческим Одином, убитым чудовищным волком Фенриком. Я так называю его потому, что, будучи сотворённым по образу и подобию единого и одинокого Бога, персонифицирую себя с ним согласно математическому закону о подобии и самоподобии. Сотворённым или самосотворённым? Теперь это тоже всё равно. Постепенно ко мне вернётся вся память, которой я был лишён по своему произволению для какого-то духовного эксперимента, увы, неудачного. «И раскаялся Бог, что сотворил человека». Хотя, кто знает… скоро сам узнаю. Вероятно, в этом будет играть роль та информация, что я получил в последние часы телесного заключения с участием Посетителя в образе древнего старика-египтянина. Причинно-следственной зависимости тут нет, но саморазвитие остановить невозможно.

Вокруг значительно посветлело. Пространство поля прояснилось, глубокий синий цвет заменили розово-голубые тона, как бывало в ранние часы на Меже в погожий день. Память извлекает из архива приятные впечатления, словно нужные материалы для творческого процесса, в котором больше нет места деструктивности.

Под ногами появился прозрачный слой жёлтого песка, граничащего с лежащим в полном штиле море, тоже прозрачном, едва колышущемся под лёгким утренним ветерком. На кромке мягко накатывающейся и спадающей волны сидит маленькая девочка, совсем маленькая, годика три ей, наверно, копает ямку. Она не обращает на меня внимания. Я стою и смотрю. Мне необыкновенно хорошо, спокойно, будто я освободился из мест заключения, и у меня впереди долгая счастливая жизнь. Эту бесконечную жизнь я теперь совершенно безнаказанно имею возможность наполнить самыми лучшими днями, как сам захочу. Возможно, такой могла бы быть моя дочка, если б Анна вновь родилась в моей семье, которой никогда не было, подумалось мне. Не было и не надо, потому что сейчас всё то же самое у меня есть безо всяких проблем, без чего не проходит ни дня на земле. По моему воображению она даже походит на маленькую принцессу Анну, со светлыми кудряшками на голове, как в те дни, когда отец впервые посетил королевский дворец Второго государства.

Неожиданно девочка поднимает на меня укоризненный взгляд. Я не готов к такой реакции ребёнка, поэтому тушуюсь. Мне казалось, что она так и останется со своим занятием отгороженной от меня, пока я сам не захочу с ней пообщаться. Однако подсознание решает по-своему. Ничего, всё это тоже моё эго, пора себя знать, мон шер Созерцатель, давай вникай в свою новую реальность.

Я опускаюсь перед ребёнком на корточки, чтобы ей было удобно со мной разговаривать, и моё лицо находилось бы на одном уровне с её глазами.

– Наверно, я помешал тебе, извини. Мне необходимо поговорить с твоими родителями. Не подскажешь, где они?

Девочка смотрит куда-то в пространство, показывает рукой, да только я не замечаю там ничего особенного. Кого она там видит?

– Как тебя зовут? – спрашиваю я, соображая, что мне предпринять.

– Анна.

Ах, вот оно что! Продолжение сцены. Нет, мне этого не нужно.

Наверняка дело в том, что я ещё не вошёл в состояние единополярности, а продолжаю находиться в астрале. Да, тут возможны комбинации различных ситуаций и положений. Конечно, меня будет тянуть назад, возможно, я ещё испытаю что-нибудь вроде ностальгии. Скорее всего, раздвоенность разума на сознание и подсознание тоже является отголоском пережитого мною двухполярного мира.

Море, прибрежная дорога, дерево у обочины, частный одноэтажный дом, вокзальчик и лежащий за ним городок – это мой настоящий мир, он может изменяться, может остаться таким, каким появился, всё может быть. И я здесь не просто застрял, я тут живу теперь и до тех пор, пока не найду Переход на волю единополярности.

Родителей Анны, то есть своих покойных дедушку и бабушку я увидел не там, куда показывала девочка, а рядом с домом. Король Валерий сидел на террасе лицом к морю, устремив задумчивый взгляд к горизонту, а королева Евгения развешивала бельё на верёвке. Такое в любом случае шокирует. Я стою и смотрю, как было при встрече с маленькой Анной, разве что моё состояние уже нельзя назвать спокойствием и отрадой. Если я их вижу, мне необходимо решить этот вопрос, или он останется нерешённым и будет мучить меня. Впрочем, также и вопрос с матерью, в образе которой смешались память принца Виктора и моя собственная память.

Так, против своей воли, с настороженностью человека, не вполне понимающего настоящий расклад дела, я заставляю себя войти в контакт с ними. Это мои предки, уговариваю я противящееся сознание, мне нужно с ними поговорить, я же сам сказал об этом девочке… И сейчас же ответвившаяся от моего подсознания новая Анна начала свою собственную жизнь во мне.

Боже, да не надо, я уже знаю: из этого не выйдет ничего хорошего. Пусть она забудет меня! Пусть уйдёт из меня!

Первым отреагировал король Валерий. Он медленно повернул голову в мою сторону, будто каким-то скрытым чувством угадал моё присутствие. Брови его поднялись на лоб, он проворно встал и пошёл мне навстречу, обращаясь громким голосом к переставшей возиться с бельём королеве Евгении:

– Нет, ты не представляешь, кто к нам пришёл!

А я стою и смотрю, и спокойствия во мне как не бывало. Он подходит ко мне вплотную, хлопает по плечам и не отпускает, крепко ухватив обеими руками. Глаза излучают неподдельную радость, словно всё, что происходит, происходит не внутри моего разума, а на самом деле, где-то в чужой реальности.

– Виктор, как тебя занесло к нам, в этот забытый богом уголок?

– Ах! – восклицает в своей манере королева Евгения. – Вот Анна-то обрадуется!

Совершенно сбитый с толку, я пытаюсь объяснить:

– Да нет же… Я не Виктор, я ваш внук, сын Виктора и Анны.

Они долго не могут понять, о чём я толкую, но всё-таки, наконец, до них доходит смысл моих слов, вызвав ещё большее удивление.

– Сын Виктора и Анны… – повторяет сияющая бабушка. – А где же Виктор? Ну, вот ведь как похож стал, вырос, просто вылитый Виктор! А где Виктор? Валерий, а где Анна?

– Да здесь где-то, – бормочет, суетливо осматриваясь вокруг, радостный дедушка. – На берегу, наверно… Я за ней… я быстро.

Он отпускает меня и готов бежать за дочерью, но теперь уже я хватаю его за широкий рукав парусиновой блузы. Когда мне пришла на ум эта предательская мысль – повидаться с родными? Кажется, я ничего такого в себе не держал, даже никогда не испытывал чувства тоски по умершим. Мне всегда представлялось, что во мне нет ни грамма сентиментальности, и я достаточно хорошо понимаю мир людей, чтобы покинуть его при первой возможности.

– Постойте, я сейчас ухожу… мне надо ехать...

– Как – ехать? – произносит, спадая с лица, король Валерий. – Уже сейчас?

– Да. Скажите маме, что я её люблю. Пусть не беспокоится обо мне.

– А как же…

– Я забежал, чтобы только посмотреть на вас. Я вас всех очень люблю…

Я не успел. К дому по берегу шла Анна, взрослая Анна. Заметив меня, она останавливается, несколько мгновений молча поедает глазами, а потом бросается ко мне на грудь, тиская мою голову судорожно сжатыми ладонями.

– Где ты… был… – трудно выговаривает она. И что я могу ей ответить? Она не разыгрывает меня, да просто невозможно так прикидываться. Она что, действительно, другая Анна? Сколько же их всего? Фрактал… Бесконечное размножение подобных элементов. А самое страшное, что эта Анна – во мне. Другие копии являются порождением астрала, но Она – моя Мать… А Я – её Творец?! Ужас. Зачем это всё опять?

Сотворив в себе небо, сотворив в себе землю, я творю в себе человека. Вот что это такое. Я просто не знаю ничего другого. Оказавшись в условиях свободного творчества, я повторяю то, из чего состою сам, иначе говоря, делаю мир для себя по образу и подобию своему. А если я существо, принадлежащее двухполярному миру, то и сотворённое мною существо тоже будет двуполым. «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его, мужчину и женщину сотворил их». Один мужчина – ещё не человек. Одна женщина – ещё не человек. Человек – мужчина и женщина в совокупности, образ Божий. Поэтому, оказавшись в условиях пустоты, я инстинктивно начал заполнять её элементами привычного мира, частью которого являюсь даже после смерти очередного тела. Астрал можно назвать своего рода прослойкой между «материальным» и «духовным» полюсами Бытия. В данном случае моего, личного бытия. В условиях пустоты междумирья я не знаю, куда мне направиться дальше, поскольку у меня нет опыта движения в абсолютном Переходе универсума, и природа души тормозит и вязнет на привычных вещах и процессах. Являясь мужчиной при жизни своего последнего тела, я неизбежно превратился в мужскую особь бога-творца, но во мне довлеют родившие меня отец и мать. Таким образом, мой отец, принц Виктор становится моим вторым «я». И вместе с тем он становится первым живым человеком внутри меня, в которого я «вдуваю дыхание жизни» в отличие от чужих, внешних, наполняющих астрал, образов. А моя мать, принцесса Анна становится первой живой женщиной внутри меня, взятой мною от себя самого, плоть от плоти моей, от рёбер моих, как я от неё когда-то. Как Ева от Адама. Как Христос от Богородицы, которую сам же Бог и сотворил, чтобы родиться от неё человеком в материальном мире.

Что теперь? Эта локация с уединённым домиком и деревом на окраине приморского городка и есть тот «рай», который я сам насадил «на востоке», на восходе или, проще говоря, в начале своего творческого Бытия? И дальше последует всё то, что мне уже известно по библии, а другим людям – по их священным историям и, конечно, по реальной жизни на земле. Но я же собрался выпасть из сатанинской корзины, вывалиться из колеса сансары. Мне нужно двигаться дальше. Мне необходимо обрести волю единополярности.

Я уже догадываюсь, что произойдёт, если всё оставить как есть. Я постараюсь объяснить Анне её пребывание в неведении истинного учения о добре и зле. Что понятия «муж» и «сын» это не одно и то же, хотя ей так кажется, потому что она видит и в том, и в другом одну и ту же мужскую природу, которую понимает не так, какой она является на самом деле, а через призму своего, женского полюса. Мои объяснения не принесут положительного результата, но сделают только хуже. Ведь творец данного мира – я – не женщина, а мужчина. Как она может это понять? А если поймёт, как поверит в такое? Разве можно поверить женщине, что в мире, в котором она живёт, мужчина и Бог не только имеют одну природу, а являются одной и той же сущностью? Я стану искусителем, словно змей, дьявол для неё. И мне придётся умереть для неё в муже и родиться в сыне, чтобы утишить боль безысходности положения. Но эта боль не пройдёт, она останется в самом дальнем уголке её сердца, изнывающего от ожидания чего-то невозможного… От ожидания освобождения? Не свобода, а воля единополярности – вот выход из ущербной зацикленности причинно-следственного двухполярного мира как математического определения «дурной бесконечности» Гегеля. Понять и принять такую мысль почти невозможно. Но кто может, да вместит. Времени нет! Его не то чтобы «почти не осталось», его вообще не бывает. Время – это уловка, погрешность, спасающая положение вещей в мире, в котором ошибка стремится стать вечной. Но лучше совсем не родиться, чем бесконечно рождаться для смерти.