Полная версия
Я смотрела на него и вдруг поймала себя на дурацкой мысли: «А как бы он смотрел на меня? Так же равнодушно? Или по-другому?»
И сразу стало противно. Что за чушь лезет в голову? Приехала за тысячу километров, чтобы думать о каком-то местном парне?
Я отвернулась к огню.
— Итак, коллеги, — Тимофей снова взял слово, разворачивая карту. — Давайте по плану. Завтра утром выдвигаемся. Хорошая новость — Егор говорит, несколько часов можно будет проехать на «уазике». Сэкономим примерно день. К тому же еду и снаряжение не с самого начала на своих плечах тащить. Сколько-то проедем, потом оставим машину и пойдем пешком. Идем вверх по Катуни, затем сворачиваем в ущелье. Вот здесь, — начальник экспедиции ткнул пальцем в карту, не обращая внимания на то, что никто, похоже, не смотрел, куда он показывает, — судя по записям из дневников, должна быть пещера с петроглифами. Рисунки древние, никем не исследованные. Это потенциальная сенсация!
— А долго идти? — спросила я.
— С того момента, как оставим машину? Где-то четыре с половиной дня, если погода позволит. Заночуем на стоянке у подножия, а с утра — искать пещеру. Пару недель там можем провести смело. Или немного больше.
— А обратно?
— Обратно быстрее, вдоль реки. Там тропа вниз.
Кристина зевнула, прикрыв рот ладошкой.
— Скучно, — протянула она. — Камни какие-то. А красивое там хоть будет?
— Там горы, — неожиданно подал голос Егор. — Если красивое любишь — насмотришься.
Кристина оживилась, стрельнула в него глазами.
— А ты покажешь? Самые красивые места?
— Покажу, — коротко ответил Егор, не поворачивая головы.
— Ну вот, обещают красивое, — Кристина толкнула Диму в бок. Тот дернулся, но промолчал, только сжал челюсть.
— Егор, — Тимофей явно был недоволен сменой темы. — Давай про инструктаж.
Егор поднялся. Стало видно, какой он высокий. Подошел к рюкзаку, достал оттуда что-то, вернулся к костру.
— Значит, так, — начал он негромко, но все замолчали. — Правила простые. Не отставать от группы. Если отстали — стоять на месте, ждать. Я вернусь, найду. Не уходить в стороны от тропы. Воду пить только из родников или кипяченую, из реки не пить — бактерии. Костер жечь только на стоянках, где я скажу.
— А медведи? — спросила Кристина с деланным испугом.
— Есть медведи, — спокойно ответил Егор. — Но они людей боятся. Если увидите — не кричать, не бежать. Замереть и ждать, пока уйдет.
— А если не уйдет?
— Тогда фальшфейер, — Егор показал красную трубочку. — У меня есть. И ружье.
— Стрелять умеешь? Точно? — подозрительно спросил Дима.
— Я местный, — Егор посмотрел на Дима в упор. — Здесь с детства с ружьями ходят. У нас по-другому нельзя.
Дима хотел еще что-то сказать, но Кристина сжала его руку, и он заткнулся.
— И еще важное, — Егор обвел всех взглядом. — Ночью из палаток не выходить по одному. Если приспичило — будите соседа. Вдвоем ходить. Поэтому лучше, если девушки будут спать в одной палатке, а парни — в другой.
— Это еще почему? — удивился Дима.
— В горах ночью ориентиры теряются. Или рано утром, в тумане. Отойдешь на пять метров — не найдешь палатку. Бывало.
— Ладно, — Тимофей закивал. — Принято. Все слышали?
Все закивали. Я тоже кивнула. Хотя мысль о том, что нужно будет спать в одной палатке с Кристиной, не очень радовала. Интересно, что она думает по этому поводу?
Егор сел обратно на бревно. И тут заговорил Баир.
Он до этого молчал, только курил и смотрел в огонь, и я уже думала, что старик задремал. Но он поднял голову, и его глаза блеснули в отсветах пламени.
— Ты им главное скажи, — произнес он скрипучим голосом. — Скажи, куда идете.
Егор нахмурился.
— Баир, не надо.
— Надо, — старик стряхнул пепел с самокрутки. — Они не местные, не знают. А знать должны.
— О чем это он? — Тимофей заерзал. — Какие-то проблемы?
Баир посмотрел на него долгим взглядом.
— Проблем не будет, если слушать будете. Не ходите далеко. В ущелье, куда вы собрались, места черные. Там хозяин живет.
— Хозяин? — переспросила Кристина. — Какой хозяин?
— Слуга духов, — просто сказал Баир. — Хозяин гор. Он не любит, когда шумят. Когда лезут, куда не просят. Уважения требует.
— Баир, — Тимофей попытался улыбнуться. — Ну какие духи? Мы же современные люди…
— Современные люди туда не ходят, — перебил старик. — Местные не ходят. Только чужие лезут. А потом пропадают.
— Кто пропадает? — спросила я, и голос мой прозвучал глухо.
Баир посмотрел на меня. Тот самый взгляд — сквозь, будто видит что-то за спиной.
— Люди пропадают. Туристы. И не туристы. Были тут уже экспедиции, давно. Ушли в ущелье — не все вернулись.
— Это в семидесятых? — оживился Тимофей. — Вы про тех этнографов?
Баир не ответил. Только покачал головой и снова уставился в огонь.
— Легенды, — пробормотал Тимофей, но как-то неуверенно.
— Может, и легенды, — негромко сказал Егор. — Но местные туда действительно не ходят. Я поведу, но если что-то почувствую — разворачиваемся. И не надо бестолково лазить туда-сюда. Сначала меня спрашивайте. Договорились?
— Договорились, — быстро согласился Тимофей. Ему явно не хотелось спорить с проводником.
Наступила тишина. Только костер потрескивал да река шумела в темноте.
— Ладно, — Кристина нарушила молчание. — Страшилки на ночь — это круто. А мясо просто бомба. Егор, ты гений.
Егор не ответил.
Я доела последний кусок и запила чаем из кружки. Разговор переключился на Тимофея — он рассказывал про свои предыдущие экспедиции, про находки, про то, как однажды чуть не сорвался со скалы. Я слушала вполуха.
И вдруг перед глазами встала картина.
Та, которой я не видела, но которую представила с пугающей яркостью.
Домик Димы и Кристины. Тесная комнатка с деревянными стенами, узкая кровать, на которой они вдвоем. Свет не горит, только луна пробивается сквозь занавеску, рисуя бледные полосы на их телах.
Кристина — нагая, раскинулась на смятых простынях. Длинные ноги, гладкая кожа, светлые волосы разметались по подушке. Глаза прикрыты, губы приоткрыты, на лице — выражение блаженства и вызова одновременно.
Дима над ней. Без очков, глаза яростные, ревнивые, жадные. Он входит в нее резко, грубо, будто наказывает — за то, что смотрела на другого, за то, что улыбалась Егору, за то, что принадлежит ему, но может ускользнуть. Руки сжимают ее бедра до синяков. Дыхание сбивчивое, злое.
А Кристина стонет — и смеется. Тихо, довольно. Она знает, что делает. Она заводится от этой ревности, от этой грубости. Ей нравится, что он злится. Нравится, что он берет ее так, будто хочет сломать. Она выгибается навстречу, шепчет что-то — грязное, провоцирующее, отчего Дима звереет еще больше.
Я зажмурилась.
Твою мать. Зачем я это представляю?
Внизу живота потянуло знакомым теплом. Я вспомнила Виктора. Как он целовал меня там, внизу живота. Как шептал, что я самая лучшая. Как брал меня — не грубо, не жадно, а как-то… правильно. По-взрослому. С опытом. С умением.
Врешь, Виктор. Все вы врете.
Я открыла глаза и уставилась на огонь, стараясь думать о чем угодно, только не об этом. Пальцы сами собой сжали Катькин оберег в кармане — в этот раз я не стала оставлять его на столике, пусть лучше будет со мной.
— …Арина, ты слушаешь? — Тимофей смотрел на меня.
— Да, — соврала я. — Все слушаю.
— Я говорю, завтра рано вставать. Надо бы по палаткам.
— Да, конечно.
Я поднялась. Ноги затекли от долгого сидения. Кристина и Дима тоже засобирались. Кристина потянулась, демонстрируя модельную фигуру, и я снова подумала о той картине, что рисовало мое воображение. Дима взял ее под руку собственническим жестом.
— Спокойной ночи, — бросил он всем, ни на кого не глядя.
Егор остался сидеть у костра, подкладывая ветки. Баир не двигался.
— А вы? — спросила я старика.
— Я еще посижу, — ответил он. — Огонь люблю.
— Спокойной ночи, — сказала я и пошла к домикам.
Но прошла всего несколько шагов, когда услышала сзади шаги. Обернулась — Баир догонял меня. Шел он легко, несмотря на возраст, почти беззвучно. Но теперь, когда старик встал, было видно, что он совсем невысокий. Да еще и горбился. И, похоже, прихрамывал.
— Девушка, — сказал он негромко. — Послушай меня еще.
Я остановилась. Он подошел ближе. В темноте его глаза светились странно — то ли луна отражалась, то ли еще что.
— Ты про тень спрашивала.
— Да.
— У многих есть тень, — сказал Баир. — У всех, кто живет неправильно. Кто обиду носит, кто страх, кто злость.
Я молчала.
— Но про чужие тени говорить не буду, — он покачал головой. — Нельзя. Чужая тень — не твое дело.
— А моя? Что с моей?
Баир посмотрел на горы. Они чернели на фоне звездного неба — огромные, молчаливые.
— Твоя тень от обиды, — сказал он. — От предательства. Мужчина обидел?
Я вздрогнула.
— Откуда вы…
— Вижу, — перебил он. — В глазах вижу. Ты бежишь от него. Думаешь, что убежишь. А тень за тобой идет.
— И что делать?
Он помолчал.
— В горах тени тают. Если не бояться. Если бояться — становятся гуще. И могут утащить.
— Это вы уже говорили, — нахмурилась я. — Куда утащить?
Баир усмехнулся в усы.
— Туда, откуда не возвращаются. Места здесь древние. Сильные. Они помнят кровь. Помнят тех, кто уходил и не вернулся.
Мне стало холодно, хотя ночь была теплая.
— Вы пугаете меня, — сказала я. — Слышала я всякое. Про черных шаманов…
— Нет, — он покачал головой. — Я предупреждаю. Дальше сама. А черные люди и их шаманы…
Он развернулся и пошел обратно к костру — легкий, почти не касаясь земли, так словно ему и не семьдесят два или семьдесят три. И как будто уже и не хромал, и не горбился. А я еще стояла, глядя ему вслед.
В домике я разделась, легла, но сон не шел. Ворочалась с боку на бок, слушала, как шумит река. Вспоминала слова Баира. Тень. Обида. Предательство.
И еще — его глаза. Светлые, прозрачные, будто видят насквозь.
Вода. Мне нужна вода.
Я встала, накинула кофту. Можно было умыться в домике — там стоял рукомойник. Но что-то тянуло наружу, к реке. К холодной, ледяной воде, которая смоет всю эту муть.
Я вышла. В трусах и футболке, в которых спала, босиком. Кофта грела, да и вечер, плавно перетекающий в ночь, не был холодным, но голые ступни чувствовали прохладу.
Ночь была светлая — луна еще не взошла, но звезд было столько, что они освещали тропинку. Я пошла к реке, осторожно ступая по камням.
Вода шумела громко, почти оглушающе. Я присела на корточки у самого берега, зачерпнула ладонями ледяную воду, плеснула в лицо.
Холод обжег кожу, но внутри стало легче.
Я плеснула еще раз. Еще.
И вдруг руку сжали.
Я дернулась, закричать не успела — вторая ладонь зажала рот. Сильные пальцы, пахнет костром и табаком.
— Тихо, — шепот прямо в ухо. — Это я.
Егор.
Я выдохнула, сердце колотилось где-то в горле. Он убрал руку с моего рта, но запястье не отпустил.
— Ты с ума сошел? — прошипела я, вырываясь. — Какого черта?
— Я же говорил — ночью одной не ходить.
— Мы же еще на базе! И я не в лес пошла, и не в горы! Отпусти!
— Не ори, — он не отпускал. — Разбудишь всех.
— А ты не подкрадывайся!
Мы стояли в темноте, на берегу шумящей реки, и он держал меня за руку. Держал крепко, но не больно — просто не давал вырваться.
— Отпусти, — повторила я уже тише.
— Обещаешь не орать?
— Обещаю.
Он разжал пальцы. Я потерла запястье — там остались красные следы.
— Слушай, проводник, — зашипела я. — Если ты думаешь, что можешь вот так хватать людей посреди ночи…
— Я думаю, что ты нарушаешь правила, — перебил он. — Я отвечаю за группу. Если с тобой что-то случится, мне отвечать.
— Со мной ничего не случится. Я просто умыться пришла.
— Надо было в домике умыться.
— А я захотела здесь!
Мы смотрели друг на друга в темноте. Луна начала подниматься из-за гор, и стало чуть светлее. Я видела его лицо — серьезное, хмурое, и глаза, в которых отражались звезды. Потом вспомнила, в каком виде стою перед ним.
— Ты всегда такая? — спросил он неожиданно.
— Какая?
— Упрямая.
— А ты всегда такой? — парировала я. — Командир?
— В горах надо командовать, — сказал он. — Иначе не выжить.
— Я не в горах, я на базе. Здесь можно без команд?
Он молчал. Смотрел на меня, и я вдруг поняла, что мы стоим слишком близко. Совсем близко. Я слышу его дыхание, чувствую запах — дым, река, еще что-то дикое, незнакомое.
— Арина, — сказал он тихо.
— Что?
— Ты…
Он не договорил. Или я не дала договорить. Или это река зашумела громче.
Он шагнул ко мне. Я шагнула назад — уперлась спиной в камень.
— Ты чего? — спросила я, и голос предательски дрогнул.
Он молчал. Смотрел в глаза. И вдруг поднял руку — медленно, будто давая время отстраниться — и коснулся моего лица.
Пальцы шершавые, горячие. Провел по щеке, по скуле, остановился на подбородке.
— Холодная, — сказал он. — Вода холодная.
— Ага, — выдохнула я.
И он поцеловал меня.
Жестко. Быстро. Просто прижался губами к моим губам, и у меня внутри все оборвалось.
Я не успела подумать — успела только почувствовать. Его губы — сухие, обветренные, настойчивые. Его руки — на моей талии, прижимают к себе. Его дыхание — сбивчивое, горячее.
Поцелуй длился секунду. Или вечность.
Я оттолкнула его. Рванулась так, что ударилась спиной о камень.
— Ты… — выдохнула я.
Он стоял, тяжело дыша. Смотрел на меня, и в глазах его было что-то, чего я не могла разобрать.
— Извини, — сказал он хрипло.
Я развернулась и побежала.
К домику, по камням, спотыкаясь, не разбирая дороги. Влетела внутрь, заперла дверь, прижалась к ней спиной.
Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Губы горели. Руки дрожали. Это что вообще было? У них в горах так принято? Пришел, увидел, победил? Или пришел, увидел, взял?
— Глупость, — прошептала я. — Какая же глупость.
И не поняла — про него или про себя.
Егор остался у реки.
Он стоял на берегу и смотрел на воду, которая неслась мимо, в темноту. Луна поднялась выше, залила все серебряным светом. Горы стояли молчаливые, древние.
Он поднес руку к губам. Руку, которой он коснулся щеки той девчонки из Москвы. Упрямой, колючей, с черными глазами, в которых прячется боль. За которой, если верить Баиру — а этому старику, как он знал, лучше верить — тянется тень.
— Глупость, — сказал он вслух. — Какая же глупость.
Река шумела, не отвечала.
Он знал правила. Он сам их установил. Не выделять никого в группе. Не сближаться. Быть проводником, а не другом. Тем более — не любовником.
Но когда увидел ее у воды — одну, беззащитную, с мокрым от речной воды лицом — что-то щелкнуло внутри.
Он не должен был. Не имел права.
А она убежала. Испугалась. Или нет?
Егор провел рукой по лицу. Надо спать. Завтра рано вставать. Завтра вести их в горы.
Глава 5. Ночные тени
Дима не спал.
Он вышел из домика еще час назад — может, два, он потерял счет времени. Внутри было душно, стены давили, воздух стоял тяжелый, спертый. Кристина ждала его там, под одеялом, звала к себе, но он не мог. Сказал: «Проветрюсь», — и выскользнул наружу, не слушая, что она бормотала в ответ.
Здесь, снаружи, было хорошо. Прохладно, но не холодно — ветер с реки приносил свежесть, пахло травой и водой. Звезды горели ярко, как в планетарии, и горы чернели на их фоне огромными молчаливыми глыбами.
Дима ходил кругами вокруг домиков. Туда-сюда, туда-сюда. Как зверь в клетке.
Мысли не давали покоя.
Он знал, что Кристина ждет его. Знал, что она лежит там сейчас под одеялом. Одна. Голая. Наверняка голая — она всегда спала без пижамы, без ночной рубашки, говорила, что так кожа дышит. Дима представил: длинные ноги, гладкая кожа, светлые волосы на подушке, грудь, чуть прикрытая краем одеяла, приоткрытые губы. Она ждет его. Хочет его.
Он тоже хотел ее. До ломоты в паху, до дрожи в руках.
И ненавидел.
Ненавидел за то, как она смотрела на этого проводника сегодня у костра. За то, как улыбалась ему, тянула слова, стреляла глазами. За то, что делала это нарочно, при нем, зная, что он видит.
— Тварь, — прошептал Дима в темноту.
Он знал, что неправ. Знал, что Кристина любит его, по-своему, но любит. Что это просто игра, способ почувствовать себя желанной, способ заставить его ревновать, чтобы потом, в домике, всё было острее, горячее, безумнее.
Он знал это. И всё равно ненавидел.
Дима остановился, прикрыл глаза. Перед внутренним взором снова встала картина: Кристина у костра, поворачивается к Егору, поправляет волосы, смеется его односложным ответам. А Егор сидит как истукан, даже не смотрит на нее. И от этого еще хуже — потому что если бы смотрел, можно было бы злиться на него. А так злиться приходится только на нее. И на себя.
— Твою мать, — выдохнул Дима.
Он пошел дальше. Миновал свой домик, миновал домик, где жила та москвичка, Арина, и Тимофеев домик, и Егора. Остановился у края поляны, где начинался лес.
Лес стоял черный, плотный, непроницаемый. Дима смотрел в него и думал о том, что там, в этой темноте, наверное, вообще ничего не видно. Ни зги. А где-то там, дальше, горы, куда они отправятся завтра.
Странное дело — он совсем не боялся. Ни леса, ни темноты, ни гор. Не понимал этих разговоров про духов, про древние тайны. Чушь какая-то. Боялся он только одного: что Кристина посмотрит на кого-то другого так, как смотрит на него.
Я лежала в кровати и глядела в потолок.
Сон не шел. Мысли роились в голове, как мошки, не давая покоя. Она перебирала в памяти этот день — с самого утра, когда приехали Кристина с Димой, до вечера, до костра, до…
До Егора.
Я дотронулась пальцами до губ. Они все еще горели. Или казалось?
Этот поцелуй… Я не ожидала. Совсем. Он подошел бесшумно, как зверь, схватил за руку, а потом… потом это было. Жестко, быстро, отчаянно. Так не целуют просто потому, что захотелось. Так целуют, когда срывает крышу.
Зачем он это сделал? У него действительно с головой не в порядке? И стоит ли доверять такому проводнику?
Я перевернулась на бок, поджала ноги. Вспомнила его лицо в темноте — серьезное, хмурое, и глаза, в которых отражались звезды. И руки — сильные, шершавые, горячие.
— Дурак, — прошептала я.
Но почему-то на душе было тепло. И тревожно.
Потом вспомнился Баир. Старик с его прозрачными глазами. Тень. Тень за тобой. Откуда он знал про Виктора? Про то, что она бежит? Про обиду?
Я встала, прошлепала к куртке, которую небрежно бросила на тумбочку. Нашла в кармане оберег. Сжала в кулаке. Дерево чуть нагрелось, откликнулось на тепло.
— Катька, — шепнула я. — Если бы ты знала, куда я вляпалась.
И улыбнулась в темноте. Сама не зная чему. Потом включила ночник — с его тусклым светом как-то спокойнее — легла и, наконец, уснула.
Дима бродил уже долго. Ноги гудели, в голове шумело, но возвращаться в домик не хотелось. Там, внутри, было душно — не от воздуха, от мыслей.
Он вышел к реке, постоял на берегу, слушая, как вода несется по камням. Шум успокаивал, но ненадолго. Мысли снова возвращались к Кристине, к Егору, к этому проклятому вечеру.
Потом пошел обратно. Медленно, не торопясь, вглядываясь в темноту.
И вдруг замер.
На опушке леса, там, где кончалась поляна и начинались деревья, стоял человек.
Дима не сразу понял, что видит его. Слишком темно, слишком много теней. Но силуэт выделялся — темный, плотный, неподвижный. Стоял и смотрел прямо на Диму.
Дима замер. Сердце заколотилось где-то в горле.
Человек не двигался. Просто стоял и смотрел.
— Эй, — позвал Дима хрипло. — Ты кто?
Человек не ответил.
Дима сделал шаг вперед. Еще один.
Силуэт дрогнул, качнулся — и исчез. Просто растворился в темноте, будто его и не было.
Дима остановился. Вглядывался в лес, пытаясь разглядеть хоть что-то. Ничего. Только черные стволы и черные тени.
— Показалось, — сказал он вслух. Сказал, чтобы себя успокоить. Поэтому голос прозвучал глухо, неуверенно.
Наверное, показалось. Мало ли теней ночью? Мало ли веток, которые качаются? Нервы, просто нервы.
Дима выдохнул и пошел дальше, к домикам. Но на душе стало еще тревожнее.
Он прошел мимо своего домика. Нет, туда не хотелось. Не сейчас. Ноги сами понесли дальше, к домику, где жила Арина.
Дима сам не понял, зачем идет туда. Ноги несли, и все.
Он остановился у окна.
Занавеска была задернута неплотно — узкая щель, в которую видно кусочек комнаты. Дима прильнул к стеклу, затаил дыхание.
Внутри горел ночник — тусклый желтый свет. На кровати, лицом к окну, спала Арина. Она лежала на спине, одеяло сползло, открывая плечо и край майки. Майка была простая, белая, с тонкими лямками. Одна лямка сползла с плеча, открывая кожу.
Дима смотрел и не мог отвести взгляд.
Арина спала спокойно, дыхание было ровным, глубоким. Губы чуть приоткрыты, волосы разметались по подушке. Она была совсем не похожа на Кристину — темные волосы, неброское лицо, минимум косметики. Но в ней было что-то… настоящее, что ли. Не играет, не рисуется, не провоцирует.
Дима сглотнул. Дыхание участилось.
Он представил, как заходит внутрь. Как садится на край кровати. Как она просыпается, смотрит на него заспанными глазами, не понимает спросонья, а потом…
— Твою мать, — прошептал Дима и отшатнулся от окна.
Стыд обжег изнутри. Что он делает? Подглядывает за спящей девушкой, пока его собственная ждет его в постели? Кто он после этого?
Злость на себя была такой сильной, что захотелось ударить кулаком по стене. Он сдержался, только сжал кулаки до хруста.
— Придурок, — выдохнул он. — Просто придурок.
Он развернулся и пошел прочь от окна. И чуть не врезался в человека, стоящего прямо за спиной.
— Охренеть! — Дима отскочил.
Перед ним стоял Егор. Спокойный, неподвижный, смотрел в упор.
— Ты чего здесь делаешь? — выпалил Дима. Голос дрожал от неожиданности и злости.
— Хожу, — спокойно ответил Егор. — Территорию проверяю.
— Проверяет он, — Дима оглянулся на окно Арины, потом снова на Егора. — Следишь за мной?
— А ты делаешь что-то, из-за чего за тобой нужно следить?
Дима дернулся. Кулаки сжались сами собой.
— Слушай, проводник, — прошипел он, подходя ближе. — Ты мне не нравишься. Ты понял? И то, что Кристина…
Он чуть не сказал «вертит перед тобой своей задницей». Но это было бы просто феерически глупо.
Егор не двинулся с места. Даже бровью не повел.
— А я тут при чем? — спросил он все так же спокойно.
